Основные темы творчества К.М. Симонова в 1950-1970-е годы
«Нет, не для отдыха родилось наше поколение», — эти слова Петрова могли бы повторить и Сергей Луконин, и капитан Сафонов, и инженер-полковник Савельев, и другие герои симоновских пьес — люди высокого душевного склада, мужественные, честные солдаты своей Родины.
Отчетливо звучит в пьесе тема патриотической гордости советских людей за свою великую Родину.
Когда иностранцы спросили у Гончаренко, носят ли в Советской России шляпы, он ответил: «Давно воюю... не помню, какие у нас шляпы, хорошие или плохие. Однако помню, что ни перед кем их не снимали».
И Маша и Гончаренко — простые люди, но вовсе не «простаки», какими еще нередко изображаются на сцене рядовые бойцы нашей армии.
Характеризуя радистку Машу, драматург указывает, что ему хотелось, чтобы ее «не старались играть излишне простой, не применяли бы к ней шаблонный термин «наша простая советская девушка».
О старшине Гончаренко автор писал: «Очень не хочется увидеть на сцене традиционного залихватского весельчака-шофера. Для Гончаренко характерна выдержанность, собранность, аккуратность... он очень внимателен и наблюдателен».
Симонов резко критикует тех режиссеров и актеров, которые, ставя и играя современные пьесы, написанные на острые политические темы, нарочито снижают образы героев, мельчат их.
Как отмечали критики, «финальная сцена кажется взятой напрокат из мелодрамы». Франтишек Прохазка «резко и гневно поднимается навстречу ему (Грубеку) с телом сына на руках. И в ту же секунду, выпустив из окоченевших мертвых пальцев карниз панели, Грубек падает головой вперед, к ногам Франтишека». Задумав воинствующую антифашистскую пьесу как драму об идейной борьбе, Симонов не был последователен. Смешение острых идейных конфликтов и условно-театральных эффектов, несомненно, отразилось на пьесе, сделало ее «пестрой» и «разноликой». «Пьеса «Под каштанами Праги» имела существенные недостатки, но она сыграла свою положительную роль. Симонов смело вводил на сцену послевоенную зарубежную жизнь. Одним из первых он обратился к теме борьбы за мир, ставшей в послевоенные годы одной из центральных тем нашей литературы».
В краткой автобиографии К. Симонов так охарактеризовал свою работу в послевоенные годы: «В конце войны и после нее мне пришлось много бывать за рубежом в качестве или корреспондента газет, или члена различных советских делегаций. Я побывал в Японии, США, Канаде, Франции, Англии, Италии, Германии, Китае и ряде других стран. Результатом этих поездок явились пьесы: «Под каштанами Праги» и «Русский вопрос», книга стихов «Друзья и враги», книга очерков «Сражающийся Китай», а также ряд статей и памфлетов. В эти же годы мною была написана пьеса «Чужая тень»5. Вслед за Владимиром Маяковским писатель мог бы сказать: «Я земной шар чуть не весь обошел...» Подобно Маяковскому, ездившему за границу в качестве полпреда советской культуры, К. Симонов и другие представители советской литературы, искусства, науки стремились познакомить народы Западной Европы и Америки с достижениями советской культуры, рассказать правду о героическом советском народе, спасшем мир от фашистских насильников.
Подобно другим советским поэтам, писателям, драматургам, Симонов выступает как страстный борец за мир. В речах и докладах, в статьях и художественных произведениях он гневно разоблачает тех, кто во имя наживы и грабежа готовится вновь зажечь пламя войны, кто злобной клеветой на СССР прикрывает подготовку новых военных авантюр против миролюбивой страны социализма, народ которой вдохновенно трудится над осуществлением величественного плана построения коммунизма. На Первом Всемирном конгрессе сторонников мира, в 1949 году, К. Симонов, выражая чувства и настроения подлинных борцов за мир, сказал: «Мы не просим мира, мы его требуем. Мы не просители, мы солдаты в борьбе за мир. Мы ни у кого не будем выпрашивать этого мира. Мы все — честные люди — будем добиваться его и бороться за него»6.
Невзирая на многочисленные статьи, которые обвиняли его в дегероизации, пристрастии к трусам и неудачникам, увлечении плотскими страстями и т. д., и т. п., Симонов настойчиво стремился к тому, чтобы раскрыть героизм солдата без всяких прикрас и преувеличений, во всей его великой доподлинности. Поэтому так сложна в его произведениях структура конфликтов, неизменно включающая в себя помимо основного антагонистического столкновения с фашизмом и широко разветвленную сферу конфликтов внутренних, нравственных, мировоззренческих. Поэтому так очевидно возрастает в нем стремление стать трагическим писателем. Трагическое выступает как наиболее верный, чуткий и могущественный инструмент проверки человека, осмысления его ценности и утверждения величия его духа. Художественный опыт Симонова дал новые доказательства неразрывной связи трагического и героического, ибо его большая проза подтвердила, что героические характеры во всей своей истинности и силе выступают именно в трагических обстоятельствах. Победа над обстоятельствами требует осознанности поступков, личной убежденности в их необходимости, неодолимой воли к их свершению. Изображение героического характера поэтому сегодня немыслимо вне психологизма, или, точнее, пользуясь термином А. Бочарова, вне психологического драматизма как сочетания суровости военных событий и вызванных этими событиями напряженных душевных драм. Симонов достаточно ясно сказал и о том, что советские люди были подготовлены к героизму военных лет своим предыдущим жизненным опытом: доблестным трудом в мирных условиях, преданностью Родине, гордым осознанием исторической миссии советского народа, открывшего новый путь развития для всего человечества. Следовательно, Симонов достаточно полно исследовал социально-нравственные истоки подвига и, кстати, обратился к этой проблематике одним из первых.
В 1960-е годы в советской литературе стал очевиден поворот к исследованию нравственных конфликтов как преобладающих и наиболее существенных. Этот поворот отразился и в творчестве Симонова, что явствует из анализа таких его произведений, как «Пантелеев», «Левашов», «Живые и мертвые», «Четвертый». Но важно сказать о том, что необходимость коренных изменений в сфере художественного исследования Симонов предвидел уже значительно раньше. Сошлюсь на неопубликованное письмо Симонова к одному начинающему драматургу: «Каких бы тем ни касалась литература, и драматургия в частности, что бы она ни брала предметом своего изображения — верфь, или строительство завода, или повышение урожайности,— в центре должна стоять моральная проблематика, проблема моральных качеств, свойств человека, моральных решений, которые он должен принимать для себя в жизни. Тогда, если это будет на первом плане и если через это будет показываться все остальное, зрителю, который борется за колхозный урожай, будет интересна пьеса о верфи, а зрителю, работающему на верфи, будет интересна пьеса о борьбе за колхозный урожай, ибо главным в пьесе будут не детали, не профессиональное, разное, что их отличает друг от друга, а существо человеческой души, человек, ум, взгляды его, то есть то, что объединяет всех разных людей, независимо от круга их интересов и различий профессий». Это письмо, датированное 18 августа 1947 года, еще не содержит ясного обоснования первостепенности нравственных конфликтов. Аргументация Симонова исходит не из особенностей жизни, а из специфики восприятия. Но мне думается, вовсе не случайно, что такие советы были сформулированы Симоновым именно в ту пору, когда он писал повесть «Дым отечества». Он сам в своей художественной практике перешел к этическим проблемам, а в письме отстаивал и обосновывал этот переход, пока еще интуитивно угаданный и теоретически не осмысленный с достаточной полнотой. Здесь художник опередил теоретика, и это лишний раз доказывает социальную чуткость Симонова.
Это широко известное и, бесспорно, весьма значительное достоинство Симонова имеет ясное объяснение — оптимально возможную близость к жизни своих героев, которые были и Героями Времени, людьми, решавшими ход исторических событий, судьбу всего человечества.
Вообще в творчестве Симонова прототипическая основа образов прослеживается довольно легко. Теперь после полной публикации дневников, любой читатель без труда установит, например, что Проценко — это А. И. Утовенко, «который после Сталинграда успел стать из полковника генералом». Точно так же очевидны и многие другие параллели: Левашов — Балашов, Пантелеев — Николаев, генерал Кузьмич — генерал М. Е. Козырь. Сложнее обстоит дело с образом Серпилина, в котором обнаруживаются и полковник Кутепов, поразивший Симонова героической обороной под Могилевом в самые трудные первые дни боев, и крупнейший военачальник, герой Одессы и Севастополя, генерал И. Е. Петров, и отчим писателя А. Г. Иванищев с его суровым и высоким нравственным кодексом. Во всех этих случаях можно проследить дистанцию между образом и прототипом, определяемую художественным замыслом писателя, его стремлением к обобщению и осмыслению действительности.
Константин Симонов никогда не был только наблюдателем и регистратором событий. Ныне опубликованный дневник «Разные дни войны» это наглядно и убедительно доказывает. Как журналист он никогда не был рядом с событиями, рядом с действующими лицами, а уж тем более где-то сбоку или над ними. Он был одним из тех, кто повседневно жил на войне, и поэтому всесторонне, основательно, подробно знал как сегодняшние мысли и чувства, огорчения и радости, так и завтрашние тревоги военных людей. Известно, что никто не посылал Симонова в разведку на полярные скалы, или в опасное подводное плавание по заминированному Черному морю, или к югославским партизанам. Но он стремился быть всюду, где сражаются его товарищи, он стремился узнать о войне все, что он мог узнать. А знание и рождало его зоркость, его умение предвидеть, его ясное ощущение самых насущных задач общественной жизни. В этой же особенности биографии Симонова надо видеть первопричину того, как причудливо и многослойно переплетается в его творчестве документальное и художественное. Новаторство Симонова здесь несомненно. Я не знаю, существуют ли в мировой литературе произведения, аналогичные «Разным дням войны». С одной стороны — это очевидный и неоспоримый документ. К тому же уникальный— в силу обычной для фронтовиков невозможности вести дневники. Но в то же время перед нами документ, в котором постоянно присутствует авторская оценка, авторское отношение к действительности, да еще чрезвычайно сложное, как бы многоэтажное. Голос Симонова-фронтовика то и дело переплетается с позднейшими комментариями. Сейчас, из XXI века мы смотрим на факты глазами Симонова и 1940-х и 1970-х годов. А сплав объективного и субъективного, наличие не только факта, ной точки зрения на факт — первый признак художественного начала. В «Разных днях войны» есть образ автора, к тому же изменяющийся, эволюционирующий. И поэтому есть все основания видеть в этих дневниках не просто документ, а новый жанр художественно-документальной литературы.
Пожалуй, еще сложнее и еще необычнее жанровая природа «Записок Лопатина». У героев этого цикла, как правило, есть вполне определенный и ясно опознаваемый прототип, и в то же время Симонов очень своеобразно деформирует судьбы и характеры своих прототипов, отходит от факта, дает полную свободу своему творческому воображению во имя решения чисто художественных задач — обобщения действительности, усиления эмоционального воздействия, ясности и определенности авторских идей и оценок. Поэтому записки Лопатина, конечно, не имеют отношения к мемуарам, к документу. Но в то же время это отнюдь не «Повести Белкина», ибо дистанция между повествователем и автором, между Лопатиным и Симоновым хоть и существует, но вовсе не имеет никакого принципиального характера. Здесь, видимо, надо констатировать еще одну новую разновидность художественно-документальной литературы.
Следует сказать и о том, что внутри цикла «Из записок Лопатина» соотношение факта и вымысла постепенно меняется, ибо возрастает удельный вес и художественная значимость вымысла. Однако это не означает умаления, снижения роли факта. Истина заключается в ином: писателю все яснее становится обобщающая сила факта, его способность пробуждать интерес к важным и актуальным проблемам, подсказывать их решение. Именно для того чтобы выявить подлинное содержание факта, его зачастую неочевидную суть, его скрытую субстанциональность, и становится необходимой преображающая, преувеличивающая, высвечивающая энергия творческого воображения. Такова диалектика развития Симонова. Чем значительнее воспринимается факт, тем острее ощущается необходимость вымысла.
В этом же русле идет почти вся работа Симонова в кинематографе и на телевидении. Богатейшая фантазия художника как бы оформляет, гранит, упорядочивает и в то же время окрашивает, гиперболизирует жизненный опыт активного участника величайших исторических событий. Документальное и художественное как бы сплавляются и сливаются между собой, при этом первенство, преобладание одного из начал обычно дает себя знать, но отнюдь не мешает органичности достигнутого единства. По сути дела такими же сплавами при явном преобладании художественности надо считать повесть «Дни и ночи» и эпопею «Живые и мертвые», которые также вдохновлены стремлением художника быть как можно ближе к истине войны. Конечно, создание уникальных по своей органичности сплавов факта и вымысла стало возможным не только благодаря таланту Симонова, но и благодаря той жизни, которой он жил. На фронте было много писателей, но сделанное Симоновым неповторимо. Чтобы понять это, достаточно перечитать и его дневники, и четыре тома очерков «От Черного до Баренцева моря». Глубокая, многосторонняя связь с жизнью и дала возможность Симонову создать произведения, которые стали вершинами советской литературы о войне и отчетливо выражают все ее основные тенденции.
Трилогия Симонова раскрывает самую суть судеб народа в трагические и победные годы войны, а поэтому является истинно эпическим произведением. Именно в силу глубочайшей верности исторической правде книги Симонова — надежное и грозное оружие во все обостряющейся идеологической борьбе. П. Топер своим анализом современной литературы ФРГ показывает, что трилогия «Живые и мертвые» убедительно развенчивает милитаристские бредни о кастовом характере военной профессии. В романе Г. Кирста «Фабрика офицеров» один из персонажей генерал Модерзон, которому автор откровенно сочувствует, так излагает свое кредо: «Солдатом нельзя стать. Солдатом можно быть или не быть. Больше к этому ничего не прибавишь»7.
Пафос всего творчества Симонова и особенно романа «Солдатами не рождаются» яростно сражается с такими, идущими от Ницше, представлениями об избранничестве сильных личностей, призванных покорять народы и убивать непокорных. Симонов раскрывает процесс становления солдата как преображение, которое происходит под воздействием осознания гражданского долга, любви к Родине, ответственности за счастье и свободу других людей. Раскрывая это преображение, Симонов, как и вся советская литература, решительно противостоит как натуралистической концепции о неизменности и извечной низменности человека, так и писателям «потерянного поколения» или экзистенциалистам с их поэтизацией человеческого бессилия.
В противовес этим метафизическим и пессимистическим оценкам человека, в нашей литературе воспроизводится и утверждается социальная активность как совершенно необходимая, истинно человеческая черта. Поэтому воспитательный, нравственный аспект военной темы приобретает все возрастающее значение.
В 1967 году Л. Плоткин писал: «... с самого начала советская литература о войне выступала как антивоенная литература, как литература народа, который ненавидит войну и милитаризм, но который всегда готов постоять за себя, если ему война будет навязана»8. С тех пор в отечественной литературе диалектика военного и антивоенного неизменно углубляется, по мере удаления от суровых 1940-х все яснее и значительнее выявляется антивоенная направленность советского искусства, его настойчивое стремление быть полноправным участником борьбы за мир. И это отражает реальное движение истории во второй половине прошедшего XX века.
Война оказалась продолжением одного периода мирной жизни и началом другого, она проверила многие ценности и качества человека, выявила несостоятельность одних и величие других. Опыт Отечественной войны, осмысленный в литературе, необходим нам в формировании гармонического человека, в отстаивании его ценности, достоинства, в борьбе за нравственную чистоту, за духовное и эмоциональное богатство.
Убедительное, правдивое изображение нового человека, вдохновленного идеалами коммунизма и каждодневно готового сражаться за них, поэтому является не только художественным исследованием прошлого. Оно обращено и в будущее. В нем есть и грозное предостережение современным кандидатам в «фюреры».
Говоря правду о войне, К. Симонов тем самым выступает как писатель, отстаивающий мир. Имя Симонова и далеко за рубежами нашей Родины по праву воспринимается как символ борьбы с милитаризмом, как символ гуманистической правды о войне.
2. Драматургия К. Симонова. Любовь, преданность, верность и патриотизм в творчестве писателя
В пьесе «Русский вопрос», в замечательном цикле стихов «Друзья и враги» Симонов дал яркие портреты тех, кто снова «войной грозят нам», кто вынашивает безумные планы порабощения свободолюбивых народов, составляющих могучий лагерь мира, демократии и социализма. Художник широко показал в своих послевоенных произведениях о загранице и друзей мира — тех, кто бесстрашно борется с темными силами реакции и агрессии, и тех, кто только приходит к сознанию необходимости этой борьбы. Сюжет пьесы «Русский вопрос» составляет поединок между талантливым и честным журналистом Гарри Смитом и одним из «королей» американской реакционной прессы — Макферсоном.
Путь Гарри Смита не простой и не легкий. Он устал от войны, ему хочется простого человеческого счастья с любимой и любящей его женщиной. Джесси, его невеста, секретарша Мак-ферсона, устала жить в постоянной зависимости от своих работодателей. Она любит Гарри Смита, хочет семейного счастья, отдыха и душевного спокойствия себе и любимому человеку. Получив предложение от Макферсона поехать в Советский Союз и написать книгу о том, как «русские хотят войны», Гарри Смит колеблется. Но слишком велико было желание личного счастья, покоя и комфорта после тяжелых лет войны, слишком велико было желание вырвать Джесси из лап Макферсона и Гульда и дать ей возможность стать хозяйкой своего дома, женой и матерью. И Гарри Смит соглашается снова поехать в Советский Союз. Он отлично понимает, чего хотят от него макферсоны и гульды. Но у него, как он думает, нет другого выхода.
В Советском Союзе Гарри Смит понял, что он не сможет выполнить «задания» Макферсона. «В России, — говорит он своему другу Морфи,— мне вдруг стало стыдно за себя, за тебя, за всех нас, за то, что мы заставляем всю Америку жевать каждый день вместе с завтраком (хватает газету) эту отраву... Я вспомнил, что я человек». Новая встреча с советскими людьми, занятыми мирным, созидательным трудом, освободила Смита от колебаний, помогла утвердиться в решении не отступать от правды.
В пьесе незримо, но с полной определенностью выступает сила, помогающая Смиту сохранять веру в торжество справедливости, ни в чем не поступаться правдой, остаться честным. Сила эта — вера в славные традиции своего народа, в тех простых людей, для которых Смит работает и доверием которых дорожит больше, чем личным счастьем. Сила эта — народ страны, в которой дважды посчастливилось побывать Гарри Смиту, доверием которого он гордится.
«Русский вопрос», — говорит драматург, — вопрос о Советском Союзе, о нашей политике, о нашей справедливости, все чаще становится тем пробным камнем, на котором проверяются честность, принципиальность и настоящая прогрессивность людей во всем мире».
Показательна история Боба Морфи — старинного приятеля Гарри Смита. Боб Морфи — этот «херстовский бандит пера» — фигура типическая для американских газетных джунглей. Он — не случайный спутник героя пьесы. Гарри Смит может разделить судьбу Боба Морфи, если сдастся боссам, уступит им. Пятнадцать лет назад, когда Морфи еще «не начинал выходить в тираж», когда Херст хорошо оплачивал его статьи, он утешал себя тем, что мог позволить себе кое-какие вольности, «и мистер Херст ничего — терпел». «А теперь, — признается он Гарри Смиту, — я исписался, со скрипом двести долларов в неделю — и точка, и, исключая пакостей про журналистов, я пишу все, что будет угодно моему дорогому хозяину, будь он проклят заодно с твоим».
Драматург показал, правда, менее полно и ярко, чем «бандитов пера» и их боссов, представителей прогрессивной, демократической американской прессы. Фред Вильямс, редактор прогрессивной газеты, отказывается напечатать книгу Гарри Смита, так как Макферсон и Гульд пригрозили ему судебным процессом с подкупленными свидетелями, «которые за настоящие американские доллары докажут, что они видели своими глазами, как вы получили мифические русские деньги». Чтобы не потерять газету, Вильяме вынужден «принять к сведению» угрозу Макферсона. Но он заявляет с твердостью: «Эти ублюдки до сих пор не заставили меня напечатать ни одного слова клеветы о России и ни одного слова лжи о будущей войне. Не заставили и не заставят. Как бы им ни хотелось».
У Гарри Смита и Фреда Вильямса, у их друга и помощницы Мег — сильные враги. Драматург нарисовал яркий и реалистически точный портрет газетного заправилы Макферсона. За старомодными манерами, за набором улыбок («одна из двенадцати улыбок Макферсона»!) скрыто властное лицо крупного хищника. Макферсон был лично связан с Муссолини и Гитлером. Это — поджигатель новой войны, враг Советской страны, враг народа Америки.
У Гарри Смита есть все основания сказать его помощнику и совладельцу Гульду: «Вы с Макферсоном выдаете себя за врагов России. Но в этом только четверть правды, Гульд. А три четверти? Смит. А три четверти в том, что вы — враги Америки. Вы хотите заставить десять миллионов американцев снова надеть военную форму. А тем, кто возражает вам, вы хотите надеть намордники. Но этого не будет!»
Гульд — ренегат, цинично изменивший делу демократии, открыто высказывающий фашистские взгляды. Свои разбойничьи повадки он даже не прячет за дежурными улыбками, как это делает Макферсон. Он ждет удобного момента, чтобы вышибить патрона из седла и самому занять кресло полновластного хозяина газеты. Симонов верно рисует в своей пьесе не только союз макферсонов и гульдов, но и змеиные нравы членов этого союза, готовых съесть друг друга при подходящем случае.
Пьеса Симонова направлена против газетных заправил США, спекулирующих на военной тематике. И не случайно они подняли злобный вой, свидетельствующий о том, что пьеса попала в цель. Господа макферсоны и гульды, задетые за живое, пытались доказать, что советский драматург показал нравы американской буржуазной печати «не объективно».
С точки зрения драматургического мастерства «Русский вопрос»—одна из лучших пьес К. Симонова. Острейший социально-политический конфликт развертывается с необычайной стремительностью и такой последовательностью, которая исключает возможность его иного решения. Действие становится все более напряженным и в то же время не нарушается логика событий, их жизненная достоверность.
В пьесе нет ни одного действующего лица, которое бы оставалось безучастным свидетелем событий и не было бы так или иначе втянуто в развитие основного конфликта.
Драматическая композиция «Русского вопроса» отличается четкостью и в то же время свободна от схематизма и однолинейности. В этой пьесе Симонова найдена на редкость отчетливая расстановка противоборствующих сил, сталкивающихся в непримиримом конфликте, до конца раскрывающем их социальную сущность.
Пьеса «Русский вопрос», подобно «Русским