Художественное время в поэзии В.А. Жуковского
В то же время память – это животворящее начало не только для ушедших, получающих через память вечную жизнь, но и для хранящего память: она позволяет сохранить образы любви и счастья в любых перипетиях настоящего. «… Не унывай; минувшее с тобой» – говорит лирический герой в стихотворении «Голос с того света». Память – это эстетическая и нравственная ценность, чрезвычайно важная для ушедших, но, быть может, еще более – для остающихся.
Сочетание обеих идей – вечности через воскресение в райском покое и вечности через память реализовалось в стихотворении на память Марии Протасовой.
Известно, какое влияние на судьбу поэта имела его любовь к племяннице – Машеньке Протасовой, любовь хотя и взаимная, но безнадёжная. Маша вынуждена была выйти замуж за профессора медицины И. Ф. Мойера и переехать в Дерпт. И хотя муж её боготворил, а Жуковский остался самым преданным другом семьи Мойеров, молодая женщина не чувствовала себя счастливой. Во время вторых родов Мария Протасова скончалась вслед за младенцем. Сражённый страшным известием, поэт прискачет в Дерпт на следующий день после похорон. 19 марта появилось стихотворение:
Ты предо мною
Стояла тихо.
Твой взор унылый
Был полон чувства.
Он мне напомнил
О милом прошлом...
Он был последний
На здешнем свете.
Ты удалилась,
Как тихий ангел;
Твоя могила,
Как рай, спокойна!
Там все земные
Воспоминанья,
Там все святые
О небе мысли.
Звёзды небес,
Тихая ночь!..
В этом стихотворении реализуются обе стороны категории вечного в понимании Жуковского: вечность через покой, райское блаженство и вечность через память любящего человека, который помнит «о прошлом».
В литературоведении не раз отмечалась обращение Жуковского в прошлое, культ былого, минувшего. Смерть – также импульс к внутреннему созерцанию прошлого. Со смертью М.А. Мойер, как пишет Жуковский, «прошедшее как будто ожило и пристало к сердцу с новой силой...». Однако ретроспекция часто соседствует в поэзии Жуковского с устремленностью в будущее и не только в пределах земной жизни, но и за гранью ее. У Жуковского настоящее так мимолетно, что между прошедшим и будущим не остается никакого зазора, будущее озаряет прошедшее, прошедшее перетекает в будущее. Вспомним: «былое сбудется опять» в стихотворении «Я музу юную, бывало...» или стихотворение «Приношение» (1827), посвященное тому, кто
Минувшее животворит
И будущее предрешает.
Вообще прошлое для Жуковского предпочтительнее настоящего, предпочтительнее по весьма личным причинам. Трагическая история любви В. А. Жуковского к Маше Протасовой-Моейр стала как бы основой, открытым содержанием его творчества. Невозможность женитьбы на племяннице, трагедия разделенной, взаимной – но, увы, непризнанной обществом любви – стала основой и мрачного репертуара, и своеобразной философии Жуковского, определила его понимание любви и счастья.25 После вынужденной свадьбы Маши поэт писал: «Роман моей жизни кончен; начну ее историю».26
Как будто с вышины
Спускается приятный
Минувшего привет,
И то, что невозвратно,
Чего на веки нет…
На земле – в настоящем – нет счастья, есть только тень его, счастье утраченное, отсюда и «низость настоящего».
Истинное же счастье – в воспоминаниях о блаженных минутах, пережитых чувством, а вечное счастье – за гробом:
Где жизнь без разлуки,
Где все не на час.
Уже здесь мы видим, как прошлое и будущее выступают в творчестве Жуковского не столько в оппозиции друг другу, сколько в диалектическом единении:
О милые воспоминанья,
О том, чего уж в мире нет!
О дума сердца – упованье
На лучший, неизменный свет!
Ретроспекция часто соседствует в поэзии Жуковского с устремленностью в будущее и не только в пределах земной жизни, но и за гранью ее. У Жуковского настоящее так мимолетно, что между прошедшим и будущим не остается никакого зазора, будущее озаряет прошедшее, прошедшее перетекает в будущее. Вспомним: «былое сбудется опять» («Я музу юную бывало..», 1824 г.) или стихотворение «Приношение» (1827), посвященное тому, кто
Минувшее животворит
И будущее предрешает.
Это единение будущего и прошлого чрезвычайно характерно для В. А. Жуковского и раскрывается им в рамках жизненного цикла рождение – жизнь – смерть. Рождение предваряет небытие, смерть уходит в пакибытие; круг замыкается, в обеих концах – вечность. Такое понимание прошлого и будущего демонстрирует поэма «Камоэнс».
В феврале 1839 года Жуковский сделал перевод небольшой пьесы Фридриха Гальма «Камоэнс». Камоэнс и Васко Квеведо – две стороны души самого Жуковского, его т. н. «прошлое» и «настоящее». «С удивлением прислушивался Жуковский к голосу неумирающей и возрождающейся Красоты. Среди молодых голосов начинал звучать и голос молодого Жуковского, который приходил к Жуковскому старому…», - пишет В. Афанасьев.27
Нигде так, пожалуй, не слились прошлое, настоящее и будущее, как в этом произведении. С высоты будущего знания старшее alter ego поэта вопрошает:
Слепец! Тебя зовет надежда славы,
Но что она? и в чем ее награды?
Кто раздает их? и кому они
Даются? и не все ль ее дары
Обруганы завидующей злобой?
За них ли жизнь на жертву отдавать?
И вот что отвечает «молодой Жуковский», пока еще видящий в будущем лучи надежды:
Нет, нет! не счастия, не славы здесь
Ищу я: быть хочу крылом могучим,
Подъемлющим родные мне сердца…
Молодой Жуковский – уже прошлое поэта, но он смотрит в будущее, тогда как обремененный знанием о будущем старый Жуковский подводит итог прошлому. Взаимопереплетение времен выходит на уровень над временного осмысления жизни как единства прошлого, настоящего и будущего.
Такое единство времен не раз осмысляется Жуковским. К примеру, в стихотворении «Моя тайна» (1840) поэт представляет идеал счастливой (веселой) жизни:
Вам чудно, отчего во всю я жизнь мою
Так весел? – Вот секрет: вчера дарю забвенью,
Покою – ныне отдаю,
А завтра – провиденью!
Другое дело, что все иное творчество Жуковского демонстрирует, что этому жизненному принципу он не следовал: он не забывает прошлого, не видит покоя в настоящем. «Тайна» – это, скорее, идеал спокойной, счастливой жизни, недоступной поэту, – а может, и грустно-сатирический взгляд на попытки правильного образа жизни, дарующего покой при жизни. Так или иначе, но в этом стихотворении поэт свел воедино три времени в попытке осмыслить их единство в жизненном цикле человека, которому не дано избежать ни прошлого, ни настоящего, ни будущего.
Это стихотворение – одно из немногих исключений в творчестве Жуковского, подверженного общему лейтмотиву: настоящее – страдание, счастье в прошлом и будущем. Еще одно исключение – «Голос с того света» (1815):
Не узнавай, куда я путь склонила,
В какой предел из мира перешла…
О друг, я все земное совершила;
Я на земле любила и жила.
Нашла ли их? Сбылись ли ожиданья?
Без страха верь: обмана сердцу нет;
Сбылосья все; я в стороне свиданья;
И знаю здесь, сколь ваш прекрасен свет.
С одной стороны, это стихотворение повторяет основной лейтмотив творчества Жуковского: «сторона свиданья» (тот свет), «минувшее с тобою» и т. д. В то же время такие фразы, как «друг, на земле великое не тщетно» и «не унывай» несколько противоречат общему пониманию Жуковским настоящего. Как и предыдущее стихотворение, «Голос с того света» показывает, что абсолютно единственного понимания времени Жуковским не было и быть не могло: жизнь и творчество слишком многогранны, чтобы можно было выстроить их в один ряд.
В любой тенденции бывают свои исключения; тем не менее, рассмотрев творчество В. Жуковского, можно выделить две основные временные оппозиции в его поэзии: «настоящее – будущее», «настоящее – прошлое» и «прошлое – будущее», причем последняя оппозиция предстает скорее в состоянии диалектического единения и взаимопроникновения.
Настоящее – будущее противопоставляются в рамках отчасти античной, но в большинстве своем христианской традиции: настоящему присуща эфемерность, суета, как итог – скорбь и несчастья; будущее воспринимается как неизбежная смерть, но, в противоположность настоящему – положительное явление, освобождающее от тягот земной жизни, сулящее вечность через воскресение и вечность через память. Интересно, что в вечности через память мы видим обращение Жуковского к прошлому, это своеобразное будущее через прошлое. Особенно ярко это единство прошлого и будущего проявилось в историческом времени Жуковского, что будет более детально рассмотрено в следующем параграфе.
Вообще же прошлое и будущее выступают в Жуковского скорее не в оппозиции друг другу, а в сочетании взаимопроникающего единства, замыкающего круг жизни: из небытия приходит человек, в пакибытие уходит: из вечности в вечность. На наш взгляд, оппозицию прошлое – будущее в творчестве Жуковского следует рассматривать именно в таком контексте.
Что же касается оппозиции настоящее – прошлое, то здесь характерен выбор поэтом прошлого как счастливого минувшего в противопоставлении трагичному и безысходному настоящего. Думается, это продиктовано исключительно личными мотивами в поэзии Жуковского, в частности, его несостоявшейся любви к Машеньке Протасовой.
Таким образом, каждое из трех времен – прошлое, настоящее, будущее – имеет у Жуковского ярко выраженное индивидуальное лицо. Прошлое рассматривается как средоточие духовных ценностей, будущее – как вечное, и только настоящее воспринимается, как правило, со знаком отрицания. Прошлому присуще счастье былое; будущему вечному – счастье будущее; и только настоящее – обитель скорби и несчастий, в чем и заключается – парадокс! – счастье настоящего, о чем и свидетельствует приведенный выше итог «Камоэнса» или фраза из стихотворения «На смерть королевы Виртембергской»: «Несчастье нам учитель, а не враг».
Таким образом, все времена Жуковского, несмотря на явную трагичность его творчества, подразумевают счастье, но не в бытовом понимании этого слова, а в более глубоком, диалектическом восприятии счастья не как радости, а как некоего состояния душевной удовлетворенности: воспоминанием радостных мгновений; покоем райского блаженства; терниями настоящего, через несчастья которого познается счастье. В этом и заключается тайна не безысходной печали, но светлой грусти творчества В. А. Жуковского.
Глава 2. Историческое время в поэзии Жуковского
С чувством времени связано и чувство истории. У одних писателей это чувство истории сильнее, у других слабее. Это сказывается не только в выборе исторических тем одними авторами и в отсутствии интереса к ним у других. Даже в подходе к пейзажу, к быту может выражаться то большее, то меньшее чувство истории. Например, если мы сравним с этой точки зрения таких русских писателей, как Чехов и Бунин, то заметим, что у Чехова почти отсутствует интерес к истории, в то время как у Бунина этот интерес поглощает его целиком.
У Жуковского интерес к истории очень велик. Индивидуальной чертой В. А. Жуковского следует признать любовь к прошлому во всех его проявлениях, как сказано в «Невыразимом»: «...о милом радостном и скорбном старины». Таким образом, прошлое «мило» лирическому герою независимо от того, радостное оно или грустное. Не случайно в этом стихотворении картины природы, затрагивающие самые потаенные душевные струны, вызывают у поэта теплые воспоминания, причем они приравниваются к душевному стремлению ввысь, вдаль; мысль автора движется одновременно сразу в двух направлениях:
Сие к далекому стремленье,
Сей миновавшего привет...
Жуковский часто обращается к русской истории. Одним из самых знаменитых исторических произведений поэта является «Певец во стане русских воинов». В вернувшись в 1939 г. из-за границы, Жуковский поехал в Москву и 26 августа присутствовал при торжественном открытии памятника на Бородинском поле. Здесь он услыхал, что многие повторяют его строки «Певца во стане русских воинов». Он писал, что это его «тронуло до глубины сердца. Жить в памяти людей по смерти не есть мечта: это высокая надежда здешней жизни. Но меня вспомнили заживо, новое поколение повторило давнишнюю песню мою на гробе минувшего».28
Впоследствии Жуковский написал «Бородинскую годовщину» – параллель к «Певцу во стане русских воинов». Здесь названы имена тех же героев, но отмечены они не пламенным прославлением их доблестей, а печалью по ним:
И вождей уж прежних мало:
Много в день великий пало
На земле Бородина;
Позже тех взяла война;
Те, свершив в Париже тризну
По Москве и рать в отчизну
Проводивши, от земли
К храбрым братьям отошли…
«Это был реквием былому, плач по героической эпохе в жизни страны и в своей жизни. Этим стихотворением он в третий раз, после «Камоэнса» и «Сельского кладбища», замкнул кругу своей поэтической судьбы – во всяком случае, ему казалось, что именно замкнул…».29
Обращение поэта к историческим темам славной истории Отечества способствовали изменению репутации поэта в глазах публики. Жуковский становится «русским Тиртеем», а не только «балладником». Это изменяет и автоконцепцию творчества Жуковского. Из лирика, «поэта чувства» он становится «певцом русской славы».
Большое значение для творчества В. А. Жуковского имеет обращение к истории России на всем ее протяжении, в частности, к истокам «земли Русской», к мифославянскому наследию. При этом вкладываемая в произведение идея в изображении исторического времени для Жуковского гораздо важнее исторической достоверности: так, в «Песни барда» для Жуковского были важны не чистота исторического колорита, а возможности лирического повествования о предметах, традиционно бывших объектом воспевания оды. Новизна «Песни» состояла именно в смешении разных жанровых тенденций и синтезе стилевых регистров. Жуковский вводит фигуру певца-барда, лиризм которого вызывает у читателя воспоминание об элегическом повествователе. Одический синтаксис сочетается с элегической лексикой и образностью:
О сладких песней мать, певица битв священна,
О бардов лира вдохновенна!
Проснись – да оживет хвала в твоих струнах!
Да тени бранные низринутых во прах,
Скитаясь при луне по тучам златорунным,
Сойдут на мрачный дол, где мир над пеплом их,
Обвороженные бряцаньем тихострунным.
Славянский пейзаж приобретает оссианический колорит; легендарные славянские боги сближаются с античными, славянские воины наделяются доблестями средневековых рыцарей и т. д. Жуковский использует весь наличный арсенал изобразительных средств батальной поэзии, вне различия их функций в предшествующей традиции. Результат парадоксальным образом оказывается вполне успешным.
Надо сказать, что подобное обращение к минувшим эпохам вполне соответствует общей направленности эстетики романтизма. Поэта-романтика привлекают далекие, таинственные, романтизированные времена30; все это отразилось и в поэзии В. А. Жуковского, особенно в выборе исторического времени для его баллад.
При этом временная композиция отдельных баллад весьма сложна. Так, «Граф Гапсбургский» имеет более сложную, чем другие баллады поэта, композицию: здесь не один «линейный», а два «концентрических» сюжета (баллада в балладе), неожиданно сходящиеся в финальной строфе. Более сложной является и «временная перспектива» баллады: прошлое (история о набожном графе) вторгается в настоящее (пир в Ахене) для того, чтобы вызвать во всех свидетелях коронации уверенность в прекрасном будущем Богом благословенной империи (предсказание певца-священника). В свою очередь, огромная временная и пространственная дистанция между русскими читателями баллады и героями старинной ахенской истории открывала возможность для аллегорического истолкования легенды: зачем она рассказана нашим поэтом в настоящих условиях? В таком случае особую, символическую, роль приобретал финальный момент узнавания царственного героя:
И всяк догадался, кто набожный Граф,
И сердцем почтил Провиденье.
Историческое время баллады, таким образом, аллегорическим намеком связывается с временем, настоящим Жуковскому. Еще более ярким примером такой связи является поэтический перевод «Одиссеи» Гомера.
Интерес к былым временам обратил взор Жуковского к античным циклам. Вершиной его творчества на этом поле стал перевод «Одиссеи». Историческое время этого произведения переводчик попытался передать максимально правдиво, причем не на конкретно-историческом уровне, а на эмоциональном, или, как мы бы сейчас сказали, ментальном.
Наверное, ни об одном своем произведении Жуковский не писал так много и с такой любовью, как об «Одиссее» (1842 – 1849), которую называл своей младшей дочкой, прижитой с вечно юною музою Гомера, венцом творческой деятельности, подарком современникам и «твердым памятником» себе на Руси. По верному замечанию критика, свою работу над поэмой Жуковский рассматривал «как важную миссию, имеющую не только литературное, но и религиозно-дидактическое значение для современности». В своем переводе Жуковский стремился «угадать» самый дух подлинника, воскресить эмоциональный мир древнего человека (который, в его интерпретации, был не чем иным, как префигурацией христианского мироощущения) и создать русскую «Одиссею», художественно равную (если не превосходящую) английскому (Pope) и немецкому (Voss) образцам. Эту русскую «Одиссею» поэт намеревался противопоставить хаотической и больной современности как своего рода эстетический антидот. «Будет значительною эпохою в нашей поэзии, — говорил он, — это позднее появление простоты древнего мира посреди конвульсий мира современного...».31
В поздние годы николаевского царствования, в эпоху «безначалия» в русской поэзии, «Одиссея» воспринималась значительной частью русской интеллектуальной и литературной элиты как иконическое выражение самой идеи возвращения (поэта – души – поэзии – нации) к чистым истокам, на духовную родину, в «первоначальный Эдем», ассоциируемый с Россией. Знаменательно, что при таком истолковании поэма логически завершалась возвращением Одиссея домой (начало XIII песни). Все остальное – целых 12 песен – уже не было существенно.32
Очень интересно, что историческое время «Одиссеи» в переводе В. А. Жуковсокго тесно переплетается с современной ему картиной времени. Это было время революций, которые сам Жуковский искренне ненавидел, и противовес видел лишь в сохранении твердой, «патриархальной» руки самодержавия.
Можно назвать немало примеров переноса современных поэту исторических реалий в текст «Одиссеи». Например, сцена расправы Одиссея с женихами у Жуковского не имеет ничего общего с гомеровским оригиналом, ибо «изобилует вульгарными словами, снижающими эту жуткую сцену до уровня пьяной драки».33 Между тем перед нами не воспроизведение вульгарной речи, но «высокий» язык политической ругани. Ср. оценки Жуковским революционеров и депутатов германских парламентов в письмах и статьях поэта 1848—1849 годов: «мастера разрушения»; «оргия безначалия»; «нахально буянствующая малочисленная шайка анархистов»; «отчаянное бешенство»; «бессмысленные возмутители»; «безумный разбойник»; «неописанное нахальство» и т. д. и т. п.34
Это не низкий стиль, а горячая злободневная полемика. Шайка горланящих женихов, несомненно, ассоциируется поэтом с депутатами немецких ассамблей и парламентов (ср., например, 108 женихов во главе с наглым красавцем Антиноем и более 800 франкфуртских депутатов во главе с импозантным говоруном Генрихом фон Гагерном, над которым Жуковский издевается в своих письмах). Разгул и грабительство женихов – этих «святотатцев, губящих дом Одиссеев и в нем беззаконного много творящих» – представляют для Жуковского программу революции, которую он определяет как проповедь анархии и безбожного расхищения чужой собственности (ср.: «как деятельно и безстыдно злоумышленники грабят общее достояние в пользу собственную, не давая себе и труда украшать виды свои маскою пристойности»35).
Традиция «политической педагогики» помогает лучше разобраться в еще одном подтексте финала «Одиссеи» Жуковского. Здесь действуют царь Итаки, его сын Телемак и учитель последнего Ментор (образ которого принимает Паллада). Эта сцена, как представляется, разыгрывает «в лицах» главную мысль поэта – о смысле современной политической истории и миссии русской монархии и поэзии.
Напомним, что Жуковский посвятил «Одиссею» своему ученику, великому князю Константину Николаевичу. Последнего поэт называл «северным Одиссеем». В начале 1840-х годов юный Константин совершил несколько морских плаваний, повторив однажды маршрут царя Итаки. Великий князь командовал военными кораблями «Улисс» и «Паллада». В 1846 году он был произведен в капитаны первого ранга. Тем не менее отождествление Одиссея с молодым князем имеет лишь внешний, сугубо комплиментарный характер. Действительно, Константин — сын монарха и принц-путешественник, то есть не Одиссей, а Телемак, ученик Ментора.
Но гораздо важнее, как кажется, ассоциация с Телемаком старшего брата Константина – государя наследника Александра Николаевича, которому Жуковский также посвятил свою «Одиссею». Примечательно, что в письмах Жуковского к наследнику престола особое место занимает тема нерушимого тандема отца и сына: Николай предстает здесь как великий Кормщик, которому не страшны бури революции, а его сын – как верный помощник и продолжатель дела родителя.
Образ царя Итаки может быть понят как аллегория русского императора. Образ могучего и благородного царя, усмирителя бунтов и стража порядка, — один из важнейших в историософской концепции Жуковского конца 1820 – 1840-х годов. Николай изображается поэтом как царь-воин и странствователь (ср. его восточный поход 1828 года, ассоциировавшийся у современников с Троянской войной, а также многочисленные путешествия-инспекции по России), благочестивый христианин, заботливый муж и любящий отец. Силам разрушения и зла Николай противопоставляет, по словам Жуковского, «магическое обаяние геройской отваги».
Николай есть само олицетворение идеи справедливости и святости власти, то есть – по словам самого Жуковского – воплощение истинной поэзии. В письме к Константину Николаевичу Жуковский приводит как пример истинно-вдохновенной поэзии историю о подавлении императором холерного бунта 1831 года. Грозные слова Николая «На колена!», усмирившие чудным образом бунтовщиков, названы Жуковским «одной из высочайших минут... вдохновения», которое заставило дикую толпу склониться «перед святынею веры и власти». «И отсутствие этой-то поэзии, – продолжает поэт, – произвело то, что теперь везде перед нашими глазами творится». Замечательно, что в том же письме Жуковский сообщает о начале работы над второй частью «Одиссеи».
Показательно, что некоторые оценки Одиссея в последних песнях перевода Жуковского перекликаются с характеристиками императора в «николаевском мифе» придворного поэта и воспитателя детей русского самодержца (ср., например: «непреклонный в напастях» герой, «орел поднебесный», отважный, «грозно-могучий», «моложавый», с прямым станом, «божественно-чистой» красоты). Наконец, Николай, как и Одиссей, изображался поэтом в виде Капитана, твердой рукою ведущего свой корабль по бурному морю.
Так понимание своего патриотического долга В. А. Жуковским отразилось на переплетении исторического времени русского перевода «Одиссеи» и современных поэту политических реалий.
Интересное сочетание интереса к истории и христианского мировоззрения представляет поэма «Странствующий жид». Этот сюжет традиционен для европейской поэзии. К нему обращались Шиллер и Гете, Шлегель, Шубарт, Ленау, Шамиссо, Шелли, Беранже. Из русских авторов – Батюшков и Кюхельбекер. «Грандиозность сюжета захватила Жуковского так, что он приступил к работе, несмотря на старость и болезни, с юношеским жаром и трепетом…».36 Несколько огромных тем пересеклось в сознании Жуковского: история христианства, история мира, философский вопрос обретения веры, судьба личности на фоне исторических переворотов, значение природы и поэзии в жизни человека. Древний Рим, первые христиане, закат Рима, Наполеон на острове Святой Елены, – вот фон, на котором выступает колоритная фигура романтического изгнанника, знакомого русскому читателю по поэмам романтической эпохи, но – укрупненного, с чертами эпического величия. «Рисуя судьбу Агасфера, Жуковский громоздит глыбы исторических эпох».37
Подводя итог, повторим, что изображение В. А. Жуковским исторического времени в его произведениях обосновывалось концепцией романтизма, в связи с чем в произведениях поэта предстает, как правило, романтический ореол той или иной эпохи при несоблюдении конкретных исторических реалий. Этот романтический ореол в наибольшей степени характерен для баллад, однако он также присутствует в произведениях Жуковского, прославляющих родную историю.
В сочетании искренности и правдивости в выражении своих чувств к славной истории Отечества с романтизацией представленного исторического времени того или иного произведения и кроется, позволим себе тавтологию, причина славы В. А. Жуковского как «певца русской славы».
Заключение
Рассмотрев творчество В. Жуковского, можно выделить три основные временные оппозиции в его поэзии: «настоящее – будущее», «настоящее – прошлое» и «прошлое – будущее», причем последняя оппозиция предстает скорее в состоянии диалектического единения и взаимопроникновения.
«Настоящее – будущее» противопоставляются в рамках отчасти античной, но в большинстве своем христианской традиции: настоящему присуща эфемерность, суета, как итог – скорбь и несчастья; будущее воспринимается как неизбежная смерть, но, в противоположность настоящему – положительное явление, освобождающее от тягот земной жизни, сулящее вечность через воскресение и вечность через память. Интересно, что в вечности через память мы видим обращение Жуковского к прошлому, это своеобразное будущее через прошлое. Особенно ярко это единство прошлого и будущего проявилось в историческом времени Жуковского.
Вообще же прошлое и будущее выступают в Жуковского скорее не в оппозиции друг другу, а в сочетании взаимопроникающего единства, замыкающего круг жизни: из небытия приходит человек, в пакибытие уходит: из вечности в вечность. На наш взгляд, оппозицию «прошлое – будущее» в творчестве Жуковского следует рассматривать именно в таком контексте.
Что же касается оппозиции «настоящее – прошлое», то здесь характерен выбор поэтом прошлого как счастливого минувшего в противопоставлении трагичному и безысходному настоящего. Думается, это продиктовано исключительно личными мотивами в поэзии Жуковского, в частности, его несостоявшейся любви к Машеньке Протасовой.
Таким образом, каждое из трех времен – прошлое, настоящее, будущее – имеет у Жуковского ярко выраженное индивидуальное лицо. Прошлое рассматривается как средоточие духовных ценностей, будущее – как вечное, и только настоящее воспринимается, как правило, со знаком отрицания. Прошлому присуще счастье былое; будущему вечному – счастье будущее; и только настоящее – обитель скорби и несчастий, в чем и заключается – парадокс! – счастье настоящего. Следовательно, все времена Жуковского, несмотря на явную трагичность его творчества, подразумевают счастье, но не в бытовом понимании этого слова, а в более глубоком, диалектическом восприятии счастья не как радости, а как некоего состояния душевной удовлетворенности: воспоминанием радостных мгновений; покоем райского блаженства; терниями настоящего, через несчастья которого познается счастье. В этом и заключается тайна не безысходной печали, но светлой грусти творчества В. А. Жуковского.
Анализируя изображение В. А. Жуковским исторического времени, следует прежде всего подчеркнуть, что оно определяется, во-первых, интересом самого Жуковского к истории, во-вторых, его пониманием патриотизма, а в-третьих, концепцией романтизма, в связи с чем в произведениях поэта предстает, как правило, романтический ореол той или иной эпохи при несоблюдении конкретных исторических реалий. Надо сказать, что подобное обращение к минувшим эпохам вполне соответствует общей направленности эстетики романтизма. Поэта-романтика привлекают далекие, таинственные, романтизированные времена; все это отразилось и в поэзии В. А. Жуковского, особенно в выборе исторического времени для его баллад.
Этот романтический ореол в наибольшей степени характерен для баллад, однако он также присутствует в произведениях Жуковского, прославляющих родную историю.
Большое значение для творчества В. А. Жуковского имеет обращение к истории России на всем ее протяжении, в частности, к истокам «земли Русской», к мифославянскому наследию. При этом вкладываемая в произведение идея в изображении исторического времени для Жуковского гораздо важнее исторической достоверности. В результате получается сочетание искренности и правдивости поэта в выражении своих чувств к славной истории Отечества с романтизацией представленного исторического времени того или иного произведения.
Понимание своего патриотического долга В. А. Жуковским отразилось на переплетении исторического времени русского перевода «Одиссеи» и современных поэту политических реалий. Историческое время «Одиссеи» в переводе В. А. Жуковского тесно переплетается с современной ему картиной времени. Это было время революций, которые сам Жуковский искренне ненавидел, и противовес видел лишь в сохранении твердой, «патриархальной» руки самодержавия.
Примечания
1 Белинский В. Г. Сочинения Александра Пушкина ст. // Полное собрание сочинений. М., 1948. Т. 3. С. 255.
2 Там же. С. 329.
3 Манн Ю. В. Динамика русского романтизма. М.,