Xreferat.com » Рефераты по литературе и русскому языку » Иннокентий Анненский. Гончаров и его Обломов

Иннокентий Анненский. Гончаров и его Обломов

чиновниками и литераторами - к лежанке

Захара, которая уходит корнями, может быть, еще в детские впечатления. Его

тяготит гостиная Беловодовой, но как развертывается художник, уйдя из этой

гостиной в сад Татьяны Марковны Бережковой, на крутизны нагорного волжского

берега, к Марфинькиным утятам, к желтоглазой Марине и деревенскому

джентльмену Титу Никонычу, в котором он с любовью рисовал самый дорогой

образ из своего детства и юности.

Но Гончаров был не только бессознательный, инстинктивный оптимист:

оптимизм входил в его поэтическое мировоззрение.

Высказывать своих мыслей в отвлеченной форме Гончаров не любил. Он

искал, чтобы эти мысли вросли в образ. Начнет писать критическую статью об

игре Монахова в «Горе от ума» {22}, а рука рисует абрис Чацкого; хочет

высказать свое мнение о Белинском {23}, а пишет его портрет. Зато

действующие лица Гончарова несомненно часто высказывают его мысли.

В 1-й части «Обломова» герой разражается следующей тирадой против

обличений в поэзии; разговаривает он с литератором Пенкиным.

• Нет не все! - вдруг воспламенившись, сказал Обломов. - Изобрази вора,

да и человека тут же не забудь. Где же человечность-то? Вы одной головой

хотите писать! - почти шипел Обломов, - вы думаете, что для мысли не надо

сердца. Нет, она оплодотворяется любовью. Протяните руку падшему человеку,

чтоб поднять его, или горько заплачьте над ним, если он гибнет, а не

глумитесь. Любите его, помните в нем самого себя и обращайтесь с ним, как с

собой, - тогда я стану вас читать и склоню перед вами голову... - сказал он,

улегшись снова покойно на диван...

Или дальше:

• Извергнуть из гражданской среды! - вдруг заговорил вдохновенно

Обломов, встав перед Пенкиным, - это значит забыть, что в этом негодном

сосуде присутствовало высшее начало; что он испорченный человек, но все

человек же, то есть вы сами. Извергнуть! А как вы извергнете из круга

человечества, из лона природы, из милосердия божия? - почти крикнул он с

пылающими глазами.

• Вон куда хватили! - в свою очередь с изумлением сказал Пенкин.

Обломов увидел, что он далеко хватил. Он вдруг смолк, постоял с минуту,

зевнул и медленно лег на диван.

Эти мысли теоретически развил потом Гончаров в статье «Лучше поздно,

чем никогда».

Тонкая художественная работа приучила Гончарова быть осторожным. и

деликатным с «человеком», а его творчество прежде всего стремилось к

познанию и справедливости. Лучшею характеристикой его деликатного обращения

с человеческой личностью могут служить «Заметки о Белинском».

Рассказывает он, например, как Белинский напал на него из-за Жорж Санд.

• Вы немец, филистер, а немцы ведь это семинаристы человечества! -

прибавил он.

• Вы хотите, чтоб Лукреция Флориани, эта женственная страстная натура,

обратилась в чиновницу.

Разумеется, Гончаров ничего подобного не говорил; он восставал только

против сравнения Лукреции с богиней.

Посмотрите рядом с этим, как объясняет Гончаров часто обидные парадоксы

и резкие приговоры Белинского.

Ему снился идеал женской свободы, он рвался к нему, жертвуя

подробностями» впадая в натяжки и противоречия даже с самим собою, лишь бы

отстоять этот идеал, чтобы противные голоса не заглушили самого вопроса в

зародыше (VIII, 192-193).

А вот воспоминания о спорах с Белинским:

Я не раз спорил с ним, но не горячо (чтоб не волновать его), а скорее

равнодушно, чтоб только вызвать его высказаться, - и равнодушно же уступал.

Без этого спор бы никогда не кончился или перешел бы в задор, на который,

конечно, никто из» знавших его никогда умышленно бы не вызвал (ibid., 191).

Или вспомните, какою тонкой и дружеской кистью он обрисовал самолюбие Белинского:

Как умно и тонко высказывалось оно [самолюбие] у Белинского - именно в

благодарной симпатии к почитателям его силы... {24}

Но все это говорилось по поводу исключительной натуры. Заглянем; в

среду людей более обыкновенных.

В его воспоминаниях на первом плане стоит симпатичная фигура Якубова,

его крестного отца и воспитателя. В эту личность уходят корни гончаровской

поэзии и мировоззрения: здесь он полюбил это гармоническое соединение

старого с новым; здесь прельщала и любовь к знанию, и гуманность, и

джентльменство, и независимость, и снисходительность к людским недостаткам,

и величавое спокойствие.

По-видимому, здесь место для некоторой идеализации, для этой лирической

дымки. Нет, Гончаров осторожен с «человеком», его симпатия и любовь к

человеку оскорбилась бы от прикрас. И вот на Якубова льются лучи

гончаровского юмора.

• Человек побежит в обход по коридору доложить - «Владимир Васильевич»,

скажет он, или: «граф Сергей Петрович». Якубов вместо ответа энергически

молча показывает человеку два кулака.

Между тем гость входит сам:

• А! граф Сергей Петрович, милости просим! - радушно приветствует его

моряк, - садитесь вот здесь! Эй, малый! - крикнет человеку, - скажи, чтоб

нам подали закуску сюда, да позавтракать что-нибудь (IX, 67).

Или дает он крестнику белые перчатки для бала.

• Да это женские, длинные, по локоть, - сказал я, - они не годятся!

• Годятся, вели только обрезать лишнее, - заметил он.

• Да откуда они у вас?

• Это масонские, давно у меня лежат: молчи, ни слова никому! - шептал

он, хотя около нас никого не было (ibid., 76).

Характерно для творчества самого Гончарова отношение Якубова к

взяточникам:

• Хапун, пострел! - говорил Якубов при встрече с таким судьей и быстро

перекидывался на другую сторону линейки, чтоб не отвечать на поклон (ibid.,

93).

Мастерски очерчена в воспоминаниях Гончарова фигура губернатора

Углицкого: жаль, что эскиз так эскизом и остался и не вошел в крупное

произведение.

Для характеристики гончаровского отношения к людям всего интереснее

следующее место в обрисовке Углицкого. Речь идет о рассказах Углицкого:

• Иногда я замечал при повторении некоторых рассказов перемены,

вставки. Оттого полагаться на фактическую верность их надо было с большой

оглядкой. Он плел их, как кружево. Все слушали его с наслаждением, а я,

кроме того, и с недоверием. Я проникал в игру его воображения, чуял, где он

говорит правду, где украшает, и любовался не содержанием, а художественной

формой его рассказов.

Он, кажется, это угадывал и гнался не столько за тем, чтобы поселить в

слушателе доверие к подлинности события, а чтобы произвести известный эффект

• и всегда производил {25}.

Гончаров не очернил Углицкого: благодаря своему вдумчивому отношению к

людям и справедливости он дал нам возможность выделить эту индивидуальность

из десятка подобных Углицких.

В какую живую ткань далее в рассказе того же Углицкого из его молодости

перемешано доброе и злое. Два закадычных приятеля устроили взаимные

сюрпризы: один проиграл деньги, присланные другому из дому, где они были

еле-еле сколочены, другой заложил в отсутствие приятеля все его ценные вещи,

и оба простили друг другу.

Сколько в этом наивном коммунизме перемешалось и пошлого, и высокого, и

как деликатно разбирает перед нами поэт эти нити. Говоря о Белинском,

Гончаров прилагает к нему слова George Sand: “On ne peut savoir tout, il

faut se contenter de comprendre” {Жорж Санд: “Нельзя знать все, достаточно

понимать» (фр.).}.

Не были ли эти слова и его собственным девизом? Гончаров любил покой,

но это не был покой ленивца и сибарита, а покой созерцателя. Может быть,

поэт чувствовал, что только это состояние и дает ему возможность уловить в

жизни те характерные черты, которые ускользают в хаосе быстро сменяющихся

впечатлений. Такой покой любил и Крылов. Он переживал в нем устои своих

образов.

Посмотрите на портрет Гончарова. У него то, что немецкие физиономисты

(напр., Piderit {26} “Mimik u. Physiognomik”, Detmold {Пидерит. Основы

мимики и физиогномики. Детмольд (нем.).}, 1886, 64, 186) называют

Schlafriges Auge {Заспанными глазами (нем.).}. Это лицо созерцателя по

преимуществу. Два раза - в Райском-ребенке и старике Скудельникове - поэт

дает нам заглянуть в область созерцательных натур.

Вот неопытный созерцатель-ребенок (IV, 51, 99):

...он прежде всего воззрился на учителя, какой он, как говорит, как

нюхает табак, какие у него брови, бакенбарды; потом стал изучать болтающуюся

на животе его сердоликовую печатку, потом заметил, что у него большой палец

правой руки раздвоен посередине и представляет подобие двойного ореха. Потом

осмотрел каждого ученика и заметил все особенности: у одного лоб и виски

вогнуты в середину головы, у другого мордастое лицо далеко выпятилось

вперед, там вон у двоих, увидал у одного справа, у другого слева, на лбу

растут волосы вихорком и т. д., всех заметил и изучил - как кто смотрит.

Один с уверенностью глядит на учителя, просит глазами спросить себя, почешет

колени от нетерпения, потом голову. А у другого на лице то выступает, то

прячется краска: он сомневается, колеблется. Третий упрямо смотрит вниз,

пораженный боязнью, чтоб его не спросили. Иной ковыряет в носу и ничего не

слушает. Тот должен быть ужасный силач, а этот черненький - плут; и доску,

на которой пишут задачи, заметил, даже мел и тряпку, которою стирают с

доски. Кстати, тут же представил и себя, как он сидит, какое у него должно

быть лицо, что другим приходит на ум, когда они глядят на него, каким он им

представляется?

• О чем я говорил сейчас? - вдруг спросил его учитель, заметив, что он

рассеянно бродит глазами по всей комнате.

К удивлению его. Райский сказал ему от слова до слова, что он говорил,

• Что же это значит? - дальше спросил учитель. Райский не знал: он так

же машинально слушал, как и смотрел, и ловил ухом только слова.

Для творчества Гончарова такая впечатлительность была определяющей

силой.

Но здесь нет еще настоящего созерцания.

Вспоминается рядом тот некрасивый, но характерный портрет, который он с

такой самоотверженной объективностью нарисовал с самого себя в беллетристе Скудельникове («Литературный вечер», VIII. 11-12):

Сосед их, беллетрист Скудельников, как сел, так и не пошевелился в

кресле, как будто прирос или заснул. Изредка он поднимал апатичные глаза,

взглядывал на автора и опять опускал их. Он, по-видимому, был равнодушен и к

этому чтению, и к литературе - вообще ко всему вокруг себя...

Скудельников молчал все время, но зато он казался единственным

созерцателем и наблюдателем: он выбрал из окружающего все впечатления, какие

стоило получить, дополнив, подчеркнув или усилив ими те типические

представления, которые он получал раньше из светских гостиных и из

литературных кружков.

В Скудельникове, этой смешной, точно гипнотизированной фигуре мы видим

своего рода приспособление очень впечатлительного человека, который живет

главным образом созерцанием. В душе его в это время, верно, происходит

сложная работа, идет подбор впечатлений в уме: путем апперцепции дополняются

и видоизменяются те комбинаторные представления, которые мы привыкли

называть типами. Покой здесь - необходимое условие: ажитация, позирование,

развлечение, собственное активное участие в сцене - все это должно повредить

поэтическому творчеству на первой его ступени.

Гончаров говорил, что типы давались ему почти даром. Не эту ли невидную

работу созерцания называл он даром. Не оттого ли и писал он сравнительно

редко и писать начал поздно, что не всегда была под рукой правильная

обстановка. Не одна служба да развлечения мешали; молодость мешала, избыток

сил мешал созерцанию, а значит, и творчеству.

Пойдем дальше.

Гончаров не любил слишком сильных впечатлений. Океан он честит и

скучным, и соленым, безобразным и однообразным (VI, 98-99).

Вслед за ослепительной картиной жирной тропической природы, покидая Анжерский рейд, он говорит:

Прощайте, роскошные, влажные берега, дай бог никогда не возвращаться

под ваши деревья, под жгучее небо и на болотистые пары! Довольно взглянуть

один раза жарко и как раз лихорадку схватишь (VI, 319).

У него совсем нет картин болезни: его поэзии, чуждой всего резкого, не

знакомы ни жгучие страдания, ни резкие порывы. Он проходит без описания

горячку Обломова, она приходится в промежутке между двумя частями романа.

Болезнь Веры так легко разрешается благотворным появлением бабушки. Но едва

ли зато какой-нибудь русский романист так хорошо, так тонко обрисовал

мнительность, эту болезнь воображения. Для Тита Никоновича мнительность

стала почти содержанием жизни, и Обломов все носится с своим ожирением

сердца. Печаль, эту болезнь души, Гончаров любит смягчать, чтоб она была ни

жгучей, ни резкой: вспомните бедняка Козлова {27}, у которого жена уехала, -

он грустит, но живет надеждой, что неверная вернется. Резкие выходки в

романах Гончарова очень редки. Обломова он допустил до одного сильного

движения: на 500-й странице романа он дает пощечину негодяю Тарантьеву,

который заслужил ее чуть ли не на 20-й. Самое патетическое место в «Обрыве»

- энергичная расправа с Тычковым - не вполне удалось: слишком уж тяжелая

выдвинута артиллерия, и бабушка проявляет чересчур много пафоса против

грубого и зазнавшегося вора.

Вообще Гончаров избегает быстрых и резких оборотов дела. Тушин сломал

свой хлыст заблаговременно и в объяснении поражает Марка более изящной

сдержанностью (причем, однако, деревья трещат). Штольц и бабушка, как deus

ex machina {Бог из машины (лат.).}, являются как раз вовремя: порядок

водворяется сам собою, и разные негодяи прячутся по щелям.

Страдания в изображении Гончарова мало трогают. Когда в «Обрыве» Наташа

умирает в чахотке, у читателя остается такое впечатление, что ей так и

подобало умереть. Недаром сам поэт в своих признаниях характеризует ее

следующими словами:

...это райская птица, которая только и могла жить в своем раю, под

тропическим небом, под солнцем, без зим, без ветров, без хищных когтей {28}

(VIII, 252).

Неужто Борис Павлович Райский виноват, что он не мог дать бедной

девушке ни тропического неба, ни райских цветов? Страдания Татьяны Марковны

Бережковой, когда она вдруг прониклась сознанием своего греха и неизбежности

возмездия, - эти страдания сам Гончаров назвал признаком величия души.

Не знаю, то ли потому, что они обнаруживаются в несколько

навуходоносоровской форме (бабушка без устали бродит по полям), то ли

потому, что самый источник их нам неясен, но страдания эти не трогают. Это

что-то вроде кровопускания.

Мучения Веры, - но они так воспитательны, даже благодетельны, она точно

обновляется после пережитого горя. Стоит ли говорить о страданиях Адуева, о

страданиях Райского оттого, что он не может покорить всех красивых женщин,

перед которыми блещет, или о мучениях Ольги из-за того, что Обломов все еще

не побывал в приказе и не написал в Обломовку. Два раза рисует Гончаров

настоящую тоску - это в жене Адуева-дяди и в Ольге Штольц, - с этим

подтачивающим живую душу чувством неудовлетворенности поэт так их и

покидает: он не певец горя. Зато ни негодяи, ни дураки Гончарова не

оскорбляют читателя. Первые посрамляются, вторые одурачиваются. Все эти

Тарантьевы, Тычковы так покорно уползают в свои щели. Или сравните Полину

Карповну Крицкую, ну хоть с гоголевской «дамой приятной во всех отношениях».

Там чуется горечь от пустомыслия и пошлости жалкой сплетницы, Полина

Карповна с ее «bonjour» и глупостью просто забавна. Недаром сам Райский

говорит про нее: «она так карикатурна, что даже в роман не годится».

Во всей поэзии Гончарова нет мистического щекотания нервов, даже просто

страшного ничего нет.

Вспомните «Вия», вспомните изящную психологию страха в тургеневском

«Стучит». Ничего подобного у Гончарова. Тургенев пошел купаться и напугался

на десятки лет. Гончаров свет объехал и потом ничего страшного не рассказал.

В поэзии Гончарова даже смерти как-то нет, точно в его благословенной Обломовке:

В последние пять лет из нескольких сот душ не умер никто, не то что

насильственной, даже естественной смертью.

А если кто от старости или какой-нибудь застарелой болезни и почил

вечным сном, то там долго после того не могли надивиться такому

необыкновенному случаю.

Тургенев, Толстой посвятили смерти особые сочинения. У Толстого страх

смерти повлиял на все мировоззрение. А вспомните рядом с этим, как умирает у

Гончарова Обломов. Мы прочли о нем 600 страниц, мы не знаем человека в

русской литературе так полно, так живо изображенного, а между тем его смерть

действует на нас меньше, чем смерть дерева у Толстого или гибель локомотива

в «La bete humaine» {30} {»Человек-зверь» (фр.).}. Когда-то Белинский сказал

про Гончарова и его отношения к героиням: «он до тех пор с ней только и

возится, пока она ему нужна» {29}. Так было и с Обломовым. Он умер, потому

что кончился, потому что Гончаров исчерпал для нас всю его психологическую

сущность, и он перестал быть нужным своему творцу.

Гончаров любил порядок, любил комфорт, все изящное, крепкое, красивое.

Вспомните классическую характеристику англичан и их культуры во «Фрегате

Паллада» или параллель между роскошью и комфортом. Комфорт был для Гончарова

не только житейская, но художественная, творческая потребность: комфорт для

него заключался в уравновешенности и красоте тех ближайших, присных

впечатлений, которыми в значительной мере питалось его творчество.

Гончаров неизменный здравомысл и резонер. Сентиментализм ему чужд и

смешон. Когда он писал свою первую повесть «Обыкновенную историю», адуевщина

была для него уже пережитым явлением.

В Обломове он дал этому душевному худосочию следующую точно

вычеканенную характеристику:

Пуще всего он бегал тех бледных, печальных дев, большею частью с

черными глазами, в которых светятся «мучительные дни и неправедные ночи»,

дев, с неведомыми никому скорбями и радостями, у которых всегда есть что-то

вверить, сказать, и когда надо сказать, они вздрагивают, заливаются

внезапными слезами, потом вдруг обовьют шею друга руками, долго смотрят в

глаза, потом на небо, говорят, что жизнь их обречена проклятью, иногда

падают в обморок (II, 72).

Резонеров у Гончарова немало: Адуев-дядя, Аянов (в «Обрыве»), Штольц (в

«Обломове»), бабушка (в «Обрыве»). Между резонерами есть только один

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: