Иннокентий Анненский. Гончаров и его Обломов
Захара, которая уходит корнями, может быть, еще в детские впечатления. Его
тяготит гостиная Беловодовой, но как развертывается художник, уйдя из этой
гостиной в сад Татьяны Марковны Бережковой, на крутизны нагорного волжского
берега, к Марфинькиным утятам, к желтоглазой Марине и деревенскому
джентльмену Титу Никонычу, в котором он с любовью рисовал самый дорогой
образ из своего детства и юности.
Но Гончаров был не только бессознательный, инстинктивный оптимист:
оптимизм входил в его поэтическое мировоззрение.
Высказывать своих мыслей в отвлеченной форме Гончаров не любил. Он
искал, чтобы эти мысли вросли в образ. Начнет писать критическую статью об
игре Монахова в «Горе от ума» {22}, а рука рисует абрис Чацкого; хочет
высказать свое мнение о Белинском {23}, а пишет его портрет. Зато
действующие лица Гончарова несомненно часто высказывают его мысли.
В 1-й части «Обломова» герой разражается следующей тирадой против
обличений в поэзии; разговаривает он с литератором Пенкиным.
• Нет не все! - вдруг воспламенившись, сказал Обломов. - Изобрази вора,
да и человека тут же не забудь. Где же человечность-то? Вы одной головой
хотите писать! - почти шипел Обломов, - вы думаете, что для мысли не надо
сердца. Нет, она оплодотворяется любовью. Протяните руку падшему человеку,
чтоб поднять его, или горько заплачьте над ним, если он гибнет, а не
глумитесь. Любите его, помните в нем самого себя и обращайтесь с ним, как с
собой, - тогда я стану вас читать и склоню перед вами голову... - сказал он,
улегшись снова покойно на диван...
Или дальше:
• Извергнуть из гражданской среды! - вдруг заговорил вдохновенно
Обломов, встав перед Пенкиным, - это значит забыть, что в этом негодном
сосуде присутствовало высшее начало; что он испорченный человек, но все
человек же, то есть вы сами. Извергнуть! А как вы извергнете из круга
человечества, из лона природы, из милосердия божия? - почти крикнул он с
пылающими глазами.
• Вон куда хватили! - в свою очередь с изумлением сказал Пенкин.
Обломов увидел, что он далеко хватил. Он вдруг смолк, постоял с минуту,
зевнул и медленно лег на диван.
Эти мысли теоретически развил потом Гончаров в статье «Лучше поздно,
чем никогда».
Тонкая художественная работа приучила Гончарова быть осторожным. и
деликатным с «человеком», а его творчество прежде всего стремилось к
познанию и справедливости. Лучшею характеристикой его деликатного обращения
с человеческой личностью могут служить «Заметки о Белинском».
Рассказывает он, например, как Белинский напал на него из-за Жорж Санд.
• Вы немец, филистер, а немцы ведь это семинаристы человечества! -
прибавил он.
• Вы хотите, чтоб Лукреция Флориани, эта женственная страстная натура,
обратилась в чиновницу.
Разумеется, Гончаров ничего подобного не говорил; он восставал только
против сравнения Лукреции с богиней.
Посмотрите рядом с этим, как объясняет Гончаров часто обидные парадоксы
и резкие приговоры Белинского.
Ему снился идеал женской свободы, он рвался к нему, жертвуя
подробностями» впадая в натяжки и противоречия даже с самим собою, лишь бы
отстоять этот идеал, чтобы противные голоса не заглушили самого вопроса в
зародыше (VIII, 192-193).
А вот воспоминания о спорах с Белинским:
Я не раз спорил с ним, но не горячо (чтоб не волновать его), а скорее
равнодушно, чтоб только вызвать его высказаться, - и равнодушно же уступал.
Без этого спор бы никогда не кончился или перешел бы в задор, на который,
конечно, никто из» знавших его никогда умышленно бы не вызвал (ibid., 191).
Или вспомните, какою тонкой и дружеской кистью он обрисовал самолюбие Белинского:
Как умно и тонко высказывалось оно [самолюбие] у Белинского - именно в
благодарной симпатии к почитателям его силы... {24}
Но все это говорилось по поводу исключительной натуры. Заглянем; в
среду людей более обыкновенных.
В его воспоминаниях на первом плане стоит симпатичная фигура Якубова,
его крестного отца и воспитателя. В эту личность уходят корни гончаровской
поэзии и мировоззрения: здесь он полюбил это гармоническое соединение
старого с новым; здесь прельщала и любовь к знанию, и гуманность, и
джентльменство, и независимость, и снисходительность к людским недостаткам,
и величавое спокойствие.
По-видимому, здесь место для некоторой идеализации, для этой лирической
дымки. Нет, Гончаров осторожен с «человеком», его симпатия и любовь к
человеку оскорбилась бы от прикрас. И вот на Якубова льются лучи
гончаровского юмора.
• Человек побежит в обход по коридору доложить - «Владимир Васильевич»,
скажет он, или: «граф Сергей Петрович». Якубов вместо ответа энергически
молча показывает человеку два кулака.
Между тем гость входит сам:
• А! граф Сергей Петрович, милости просим! - радушно приветствует его
моряк, - садитесь вот здесь! Эй, малый! - крикнет человеку, - скажи, чтоб
нам подали закуску сюда, да позавтракать что-нибудь (IX, 67).
Или дает он крестнику белые перчатки для бала.
• Да это женские, длинные, по локоть, - сказал я, - они не годятся!
• Годятся, вели только обрезать лишнее, - заметил он.
• Да откуда они у вас?
• Это масонские, давно у меня лежат: молчи, ни слова никому! - шептал
он, хотя около нас никого не было (ibid., 76).
Характерно для творчества самого Гончарова отношение Якубова к
взяточникам:
• Хапун, пострел! - говорил Якубов при встрече с таким судьей и быстро
перекидывался на другую сторону линейки, чтоб не отвечать на поклон (ibid.,
93).
Мастерски очерчена в воспоминаниях Гончарова фигура губернатора
Углицкого: жаль, что эскиз так эскизом и остался и не вошел в крупное
произведение.
Для характеристики гончаровского отношения к людям всего интереснее
следующее место в обрисовке Углицкого. Речь идет о рассказах Углицкого:
• Иногда я замечал при повторении некоторых рассказов перемены,
вставки. Оттого полагаться на фактическую верность их надо было с большой
оглядкой. Он плел их, как кружево. Все слушали его с наслаждением, а я,
кроме того, и с недоверием. Я проникал в игру его воображения, чуял, где он
говорит правду, где украшает, и любовался не содержанием, а художественной
формой его рассказов.
Он, кажется, это угадывал и гнался не столько за тем, чтобы поселить в
слушателе доверие к подлинности события, а чтобы произвести известный эффект
• и всегда производил {25}.
Гончаров не очернил Углицкого: благодаря своему вдумчивому отношению к
людям и справедливости он дал нам возможность выделить эту индивидуальность
из десятка подобных Углицких.
В какую живую ткань далее в рассказе того же Углицкого из его молодости
перемешано доброе и злое. Два закадычных приятеля устроили взаимные
сюрпризы: один проиграл деньги, присланные другому из дому, где они были
еле-еле сколочены, другой заложил в отсутствие приятеля все его ценные вещи,
и оба простили друг другу.
Сколько в этом наивном коммунизме перемешалось и пошлого, и высокого, и
как деликатно разбирает перед нами поэт эти нити. Говоря о Белинском,
Гончаров прилагает к нему слова George Sand: “On ne peut savoir tout, il
faut se contenter de comprendre” {Жорж Санд: “Нельзя знать все, достаточно
понимать» (фр.).}.
Не были ли эти слова и его собственным девизом? Гончаров любил покой,
но это не был покой ленивца и сибарита, а покой созерцателя. Может быть,
поэт чувствовал, что только это состояние и дает ему возможность уловить в
жизни те характерные черты, которые ускользают в хаосе быстро сменяющихся
впечатлений. Такой покой любил и Крылов. Он переживал в нем устои своих
образов.
Посмотрите на портрет Гончарова. У него то, что немецкие физиономисты
(напр., Piderit {26} “Mimik u. Physiognomik”, Detmold {Пидерит. Основы
мимики и физиогномики. Детмольд (нем.).}, 1886, 64, 186) называют
Schlafriges Auge {Заспанными глазами (нем.).}. Это лицо созерцателя по
преимуществу. Два раза - в Райском-ребенке и старике Скудельникове - поэт
дает нам заглянуть в область созерцательных натур.
Вот неопытный созерцатель-ребенок (IV, 51, 99):
...он прежде всего воззрился на учителя, какой он, как говорит, как
нюхает табак, какие у него брови, бакенбарды; потом стал изучать болтающуюся
на животе его сердоликовую печатку, потом заметил, что у него большой палец
правой руки раздвоен посередине и представляет подобие двойного ореха. Потом
осмотрел каждого ученика и заметил все особенности: у одного лоб и виски
вогнуты в середину головы, у другого мордастое лицо далеко выпятилось
вперед, там вон у двоих, увидал у одного справа, у другого слева, на лбу
растут волосы вихорком и т. д., всех заметил и изучил - как кто смотрит.
Один с уверенностью глядит на учителя, просит глазами спросить себя, почешет
колени от нетерпения, потом голову. А у другого на лице то выступает, то
прячется краска: он сомневается, колеблется. Третий упрямо смотрит вниз,
пораженный боязнью, чтоб его не спросили. Иной ковыряет в носу и ничего не
слушает. Тот должен быть ужасный силач, а этот черненький - плут; и доску,
на которой пишут задачи, заметил, даже мел и тряпку, которою стирают с
доски. Кстати, тут же представил и себя, как он сидит, какое у него должно
быть лицо, что другим приходит на ум, когда они глядят на него, каким он им
представляется?
• О чем я говорил сейчас? - вдруг спросил его учитель, заметив, что он
рассеянно бродит глазами по всей комнате.
К удивлению его. Райский сказал ему от слова до слова, что он говорил,
• Что же это значит? - дальше спросил учитель. Райский не знал: он так
же машинально слушал, как и смотрел, и ловил ухом только слова.
Для творчества Гончарова такая впечатлительность была определяющей
силой.
Но здесь нет еще настоящего созерцания.
Вспоминается рядом тот некрасивый, но характерный портрет, который он с
такой самоотверженной объективностью нарисовал с самого себя в беллетристе Скудельникове («Литературный вечер», VIII. 11-12):
Сосед их, беллетрист Скудельников, как сел, так и не пошевелился в
кресле, как будто прирос или заснул. Изредка он поднимал апатичные глаза,
взглядывал на автора и опять опускал их. Он, по-видимому, был равнодушен и к
этому чтению, и к литературе - вообще ко всему вокруг себя...
Скудельников молчал все время, но зато он казался единственным
созерцателем и наблюдателем: он выбрал из окружающего все впечатления, какие
стоило получить, дополнив, подчеркнув или усилив ими те типические
представления, которые он получал раньше из светских гостиных и из
литературных кружков.
В Скудельникове, этой смешной, точно гипнотизированной фигуре мы видим
своего рода приспособление очень впечатлительного человека, который живет
главным образом созерцанием. В душе его в это время, верно, происходит
сложная работа, идет подбор впечатлений в уме: путем апперцепции дополняются
и видоизменяются те комбинаторные представления, которые мы привыкли
называть типами. Покой здесь - необходимое условие: ажитация, позирование,
развлечение, собственное активное участие в сцене - все это должно повредить
поэтическому творчеству на первой его ступени.
Гончаров говорил, что типы давались ему почти даром. Не эту ли невидную
работу созерцания называл он даром. Не оттого ли и писал он сравнительно
редко и писать начал поздно, что не всегда была под рукой правильная
обстановка. Не одна служба да развлечения мешали; молодость мешала, избыток
сил мешал созерцанию, а значит, и творчеству.
Пойдем дальше.
Гончаров не любил слишком сильных впечатлений. Океан он честит и
скучным, и соленым, безобразным и однообразным (VI, 98-99).
Вслед за ослепительной картиной жирной тропической природы, покидая Анжерский рейд, он говорит:
Прощайте, роскошные, влажные берега, дай бог никогда не возвращаться
под ваши деревья, под жгучее небо и на болотистые пары! Довольно взглянуть
один раза жарко и как раз лихорадку схватишь (VI, 319).
У него совсем нет картин болезни: его поэзии, чуждой всего резкого, не
знакомы ни жгучие страдания, ни резкие порывы. Он проходит без описания
горячку Обломова, она приходится в промежутке между двумя частями романа.
Болезнь Веры так легко разрешается благотворным появлением бабушки. Но едва
ли зато какой-нибудь русский романист так хорошо, так тонко обрисовал
мнительность, эту болезнь воображения. Для Тита Никоновича мнительность
стала почти содержанием жизни, и Обломов все носится с своим ожирением
сердца. Печаль, эту болезнь души, Гончаров любит смягчать, чтоб она была ни
жгучей, ни резкой: вспомните бедняка Козлова {27}, у которого жена уехала, -
он грустит, но живет надеждой, что неверная вернется. Резкие выходки в
романах Гончарова очень редки. Обломова он допустил до одного сильного
движения: на 500-й странице романа он дает пощечину негодяю Тарантьеву,
который заслужил ее чуть ли не на 20-й. Самое патетическое место в «Обрыве»
- энергичная расправа с Тычковым - не вполне удалось: слишком уж тяжелая
выдвинута артиллерия, и бабушка проявляет чересчур много пафоса против
грубого и зазнавшегося вора.
Вообще Гончаров избегает быстрых и резких оборотов дела. Тушин сломал
свой хлыст заблаговременно и в объяснении поражает Марка более изящной
сдержанностью (причем, однако, деревья трещат). Штольц и бабушка, как deus
ex machina {Бог из машины (лат.).}, являются как раз вовремя: порядок
водворяется сам собою, и разные негодяи прячутся по щелям.
Страдания в изображении Гончарова мало трогают. Когда в «Обрыве» Наташа
умирает в чахотке, у читателя остается такое впечатление, что ей так и
подобало умереть. Недаром сам поэт в своих признаниях характеризует ее
следующими словами:
...это райская птица, которая только и могла жить в своем раю, под
тропическим небом, под солнцем, без зим, без ветров, без хищных когтей {28}
(VIII, 252).
Неужто Борис Павлович Райский виноват, что он не мог дать бедной
девушке ни тропического неба, ни райских цветов? Страдания Татьяны Марковны
Бережковой, когда она вдруг прониклась сознанием своего греха и неизбежности
возмездия, - эти страдания сам Гончаров назвал признаком величия души.
Не знаю, то ли потому, что они обнаруживаются в несколько
навуходоносоровской форме (бабушка без устали бродит по полям), то ли
потому, что самый источник их нам неясен, но страдания эти не трогают. Это
что-то вроде кровопускания.
Мучения Веры, - но они так воспитательны, даже благодетельны, она точно
обновляется после пережитого горя. Стоит ли говорить о страданиях Адуева, о
страданиях Райского оттого, что он не может покорить всех красивых женщин,
перед которыми блещет, или о мучениях Ольги из-за того, что Обломов все еще
не побывал в приказе и не написал в Обломовку. Два раза рисует Гончаров
настоящую тоску - это в жене Адуева-дяди и в Ольге Штольц, - с этим
подтачивающим живую душу чувством неудовлетворенности поэт так их и
покидает: он не певец горя. Зато ни негодяи, ни дураки Гончарова не
оскорбляют читателя. Первые посрамляются, вторые одурачиваются. Все эти
Тарантьевы, Тычковы так покорно уползают в свои щели. Или сравните Полину
Карповну Крицкую, ну хоть с гоголевской «дамой приятной во всех отношениях».
Там чуется горечь от пустомыслия и пошлости жалкой сплетницы, Полина
Карповна с ее «bonjour» и глупостью просто забавна. Недаром сам Райский
говорит про нее: «она так карикатурна, что даже в роман не годится».
Во всей поэзии Гончарова нет мистического щекотания нервов, даже просто
страшного ничего нет.
Вспомните «Вия», вспомните изящную психологию страха в тургеневском
«Стучит». Ничего подобного у Гончарова. Тургенев пошел купаться и напугался
на десятки лет. Гончаров свет объехал и потом ничего страшного не рассказал.
В поэзии Гончарова даже смерти как-то нет, точно в его благословенной Обломовке:
В последние пять лет из нескольких сот душ не умер никто, не то что
насильственной, даже естественной смертью.
А если кто от старости или какой-нибудь застарелой болезни и почил
вечным сном, то там долго после того не могли надивиться такому
необыкновенному случаю.
Тургенев, Толстой посвятили смерти особые сочинения. У Толстого страх
смерти повлиял на все мировоззрение. А вспомните рядом с этим, как умирает у
Гончарова Обломов. Мы прочли о нем 600 страниц, мы не знаем человека в
русской литературе так полно, так живо изображенного, а между тем его смерть
действует на нас меньше, чем смерть дерева у Толстого или гибель локомотива
в «La bete humaine» {30} {»Человек-зверь» (фр.).}. Когда-то Белинский сказал
про Гончарова и его отношения к героиням: «он до тех пор с ней только и
возится, пока она ему нужна» {29}. Так было и с Обломовым. Он умер, потому
что кончился, потому что Гончаров исчерпал для нас всю его психологическую
сущность, и он перестал быть нужным своему творцу.
Гончаров любил порядок, любил комфорт, все изящное, крепкое, красивое.
Вспомните классическую характеристику англичан и их культуры во «Фрегате
Паллада» или параллель между роскошью и комфортом. Комфорт был для Гончарова
не только житейская, но художественная, творческая потребность: комфорт для
него заключался в уравновешенности и красоте тех ближайших, присных
впечатлений, которыми в значительной мере питалось его творчество.
Гончаров неизменный здравомысл и резонер. Сентиментализм ему чужд и
смешон. Когда он писал свою первую повесть «Обыкновенную историю», адуевщина
была для него уже пережитым явлением.
В Обломове он дал этому душевному худосочию следующую точно
вычеканенную характеристику:
Пуще всего он бегал тех бледных, печальных дев, большею частью с
черными глазами, в которых светятся «мучительные дни и неправедные ночи»,
дев, с неведомыми никому скорбями и радостями, у которых всегда есть что-то
вверить, сказать, и когда надо сказать, они вздрагивают, заливаются
внезапными слезами, потом вдруг обовьют шею друга руками, долго смотрят в
глаза, потом на небо, говорят, что жизнь их обречена проклятью, иногда
падают в обморок (II, 72).
Резонеров у Гончарова немало: Адуев-дядя, Аянов (в «Обрыве»), Штольц (в
«Обломове»), бабушка (в «Обрыве»). Между резонерами есть только один