Xreferat.com » Рефераты по литературе и русскому языку » Иннокентий Анненский. Гончаров и его Обломов

Иннокентий Анненский. Гончаров и его Обломов

вполне

живой человек - это бабушка.

Резонерство Гончарова чисто русское, с юмором, с готовностью и над

собой посмеяться, консервативное, но без всякой деревянности, напротив,

сердечное, а главное, без тени самолюбования.

Такова бабушка - для нее все решается традицией, этим коллективным

опытом веков, - она глубоко консервативна, но сердце ее полно любви к людям,

и это мешает иногда последовательности в ее суждениях и поступках. У нее нет

дерзкой самонадеянности резонеров деревянных, нет и их упорства: когда она

признает, что Борюшка прав, она становится на его сторону, хотя он и

порченый. Когда ее мудрость оказывается слаба перед непонятным для нее

явлением Вериного падения, она попросту, по-человечески горюет, склонив

седую голову перед новой и мудреной напастью.

II

В числе терминов, усвоенных критикой, чуть ли не самый ходячий - это

слово тип. Школьная наука со своими грубыми приемами особенно излюбила этот

термин. Тип скупца - Плюшкин, тип ленивца - Обломов, тип лгуна - Ноздрев.

Ярлыки приклеиваются на тонкие художественные работы, и они сдаются на

рынок. Там по ярлыкам узнает их каждый мальчишка... Вот фат, вот

демоническая натура и т. п. рыночные характеристики. На этих ярлыках

строятся и разыгрываются бесконечные вариации. То мысль критика,

прицепившись к черте, грубо бросающейся в глаза поверхностному наблюдателю,

начертывает характеристику человека, исходя из ярлыка, на нем выставленного.

То актер шаржирует изображение, опять-таки исходя из основной типической

черты. (Давно ли перестали быть карикатурами и «Ревизор» и «Горе от ума»?)

То шаржирует тип романист-подражатель.

Художественный тип есть очень сложная вещь.

Прежде всего мы различаем в нем две стороны: 1) это комбинаторное

представление из целого ряда однородных впечатлений: чем разнороднее те

группы, тем богаче галерея типов; чем больше впечатлений слагается в один

тип, тем сам он богаче; 2) в художественный тип входит душа поэта

многочисленными своими функциями, - в тип врастают мысли, чувства, желания,

стремления, идеалы поэта. Таким образом, элементы бессознательные, пассивные

сплетаются с активными и дают тонкую сеть, представляющую для нас столько

сходства с живыми тканями природы.

Мы как бы смотрим в соединенные трубки стереоскопа на два изображения

на плоскости, и душа создает иллюзию трех измерений. В типе часто

преобладает та или другая сторона. Вот, например, типы Островского, Потехина

{31}, Глеба Успенского: какой-нибудь Тит Титыч Брусков {32}, в нем вы

чувствуете преобладание пассивного, материального, эпического элемента над

лирическим, сознательным. Возьмите рядом Печорина - это тип чисто

лирический, его материальное содержание, бытовое, национальное легко

исчерпывается.

В типах Гончарова эпическая и лирическая сторона, обе богаты, но первая

преобладает.

Разбор художественных типов Гончарова особенно труден по двум причинам:

1) лиризм свой Гончаров по возможности сглаживает; 2) он скуп на изображение

душевных состояний и описывает чаще всего то, что можно увидеть и услышать.

Как в лирике поэта мы ищем центра, преобладающего мотива, так в

романическом творчестве среди массы типических изображений мы ищем типа

центрального. У большей части крупных поэтов есть такие типы-ключи: они

выясняют нам многое в мировоззрении автора, в них частично заключаются

элементы других типов того же поэта. У Гоголя таким типом-ключом был

Чичиков, у Достоевского - Раскольников и Иван Карамазов, у Толстого - Левин,

у Тургенева - Рудин и Павел Кирсанов. Тут дело не в автобиографических

элементах, конечно, а в интенсивности душевной работы, отразившейся в данном

образе.

У Гончарова был один такой тип - Обломов.

Обломов служит нам ключом и к Райскому, и к бабушке, и к Mapфиньке, и к

Захару.

В Обломове поэт открыл нам свою связь с родиной и со вчерашним днем,

здесь и грезы будущего, и горечь самосознания, и радость бытия, и поэзия, и

проза жизни; здесь душа Гончарова в ее личных, национальных и мировых

элементах.

«Школа пушкинско-гоголевская продолжается доселе, и все мы беллетристы,

• говорит Гончаров, - только разрабатываем завещанный ими материал» {33} (8,

217).

«От Гоголя и Пушкина еще недалеко уйдешь в литературе» {34}, - говорит

он в другом месте.

Но как своего учителя называет он одного Пушкина. «Гоголь, - говорит

он, - на меня повлиял гораздо позже и меньше: я уже писал сам, когда Гоголь

еще не закончил своего поприща» (218).

Нет повода теперь, по поводу Обломова, входить в рассмотрение степени и

формы пушкинского влияния. Но нам вполне понятно, отчего Гончаров отобщал от

себя Гоголя. Мы уже знаем, как чуждался Гончаров лиризма, а у Гоголя лиризм

проник во все фибры его поэтического существа и мало-помалу отравил его

творчество: оно оказалось слишком слабо, чтоб создать поэтические

олицетворения для всех волновавших поэта чувств и мыслей. Лиризм, который

придал столько неотразимого обаяния «Запискам сумасшедшего», «Шинели», уже

нарушил художественность творчества во 2-й части «Мертвых душ», где Гоголь

творил людей, так сказать, лирически, и, наконец, он же вызвал ослабевший и

померкший ряд туманных, риторических и горделиво фарисейских сочинений, в

виде его знаменитой «Переписки с друзьями».

Гончаров не переживал тяжелой полосы гоголевского самообнажения и

самобичевания, он не терял ни любви к людям, ни веры в людей, как Гоголь. В

жизни его были крепкие устои и из них главным была любовь к жизни и вера в

медленный, но прочный прогресс. Эти коренные различия в обстановке

творчества обусловили в Гончарове отобщение от Гоголя. Но уйти от него в

материальной, эпической стороне своих типов он, конечно, не мог.

Крупные поэтические произведения окрашивают явления жизни на большом

пространстве.

Для Гоголя крепостная Россия была населена еще Простаковыми и

Скотиниными, для Гончарова ее населяли уже Коробочки, Собакевичи, Маниловы.

Наблюдения Гончарова невольно располагались в душе по определенным,

поставленным Гоголем, типам. Гоголь дал прототип Обломовки в усадьбе

Товстогубов. Он неоднократно изображал и мягкую, ленивую натуру, выросшую на

жирной крепостнической почве: Манилов, Тентетников, Платонов. Корни Обломова

сюда, по-видимому, и уходят. Впрочем, из этих трех фигур законченная и

художественная одна - Манилов; Тентетников и Платонов - это только эскизы, и

потому сравнивать их с Обломовым совсем неправильно. Кроме того, в

Тентетникове и Платонове преобладающая черта - это вечная скука,

недовольство, чуждые Обломову. Обломов, несомненно, и гораздо умнее

Манилова, и совершенно лишен той восторженности и слащавости, которые в

Манилове преобладают.

Не раз, и помимо «Мертвых душ». Гоголь предвосхищал обломовщину:

например, мимоходом в анекдоте о Кифе Мокиевиче {35}, бесплодном и праздном

резонере. Я даже думаю, что добролюбовский этюд «Что такое обломовщина?» во

многих своих чертах гораздо более примыкает к этому гоголевскому эпизоду,

чем к гончаровскому роману.

Напоминает Обломова своею нерешительностью, домоседством и Подколесин,

тут же кстати и неугомонный друг, как у Обломова, и проект женитьбы. Но все

помянутые гоголевские типы только намекают на гончаровского героя.

Содержание самого типа Обломова богаче гоголевских прототипов, и от

этого он гораздо более похож на настоящего человека, чем каждый из них: все

резкости сглажены в Обломове, ни одна черта не выдается грубо, так чтоб

выделялись другие.

Что он: обжора? ленивец? неженка? созерцатель? резонер? Нет... он

Обломов, результат долгого накопления разнородных впечатлений, мыслей,

чувств, симпатий, сомнений и самоупреков.

Тридцать лет тому назад критик видел в Обломове открыто и беспощадно

поставленный вопрос о русской косности и пассивности. Добролюбов смотрел с

высоты, и для него уничтожалась разница не только между Обломовым и

Тентетниковым, но и между Обломовым и Онегиным; для него Обломов был

разоблаченный Печорин или Бельтов, Рудин, низведенный с пьедестала.

Через 30 лет, в наши дни, критик «Русской Мысли» назвал Обломова просто

уродом, индивидуальным болезненным явлением, которое может быть во все

времена, и потому ни характерности, ни тем менее общественного значения не

имеет {36}.

Нам решительно нечего делать ни с тем, ни с другим мнением; я привел их

здесь только, чтоб показать, как мало затронут ими художественный образ

Обломова и как противоречивы могут быть суждения, если люди говорят не о

предмете, а по поводу предмета. Да простит мне тень Добролюбова, что я

поставил рядом с упоминанием о нем отзыв М. А. Протопопова.


* * *


Я не думаю, чтобы стоило останавливаться на вопросе, какой тип Обломов.

Отрицательный или положительный? Этот вопрос вообще относится к числу

школьно-рыночных. А что, Афанасий Иванович Товстогуб - отрицательный или

положительный тип? А мистер Пиквик? Мне кажется, что самый естественный путь

в каждом разборе типа начинать с разбора своих впечатлений, по возможности

их углубив.

Я много раз читал Обломова, и чем больше вчитывался в него, тем сам

Обломов становился мне симпатичнее.

Автор, по-моему, изображал человека ему симпатичного, и в этом

основание впечатления. Затем, чем больше вчитываешься в Обломова, тем меньше

раздражает и возмущает в нем любовь к дивану и к халату. Передаю свои

впечатления только, но думаю, что они зависят от любви самого автора к покою

и созерцанию и от его несравненного уменья опоэтизировать самую простую и

неприглядную вещь.

Под действием основных впечатлений, мало-помалу представился мне образ

Обломова приблизительно в таком виде.

Илья Ильич Обломов не обсевок в поле. Это человек породистый: он красив

и чистоплотен, у него мягкие манеры и немножко тягучая речь. Он умен, но не

цепким, хищным, практическим умом, а скорее тонким, мысль его склонна к

расплывчатости.

Хитрости в нем нет, еще менее расчетливости. Если он начинает хитрить,

у него это выходит неловко. Лгать он не умеет или лжет наивно.

В нем ни жадности, ни распутства, ни жестокости: с сердцем более

нежным, чем страстным, он получил от ряда рабовладельческих поколений

здоровую, чистую и спокойно текущую кровь - источник душевного целомудрия.

Обломов эгоист. Не то, чтобы он никого не любил, - вспомните эту жаркую

слезу, когда во сне вспомнилась мать, он любил Штольца, любил Ольгу, но он

эгоист по наивному убеждению, что он человек особой породы и на него должны

работать принадлежащие ему люди. Люди должны его беречь, уважать, любить и

все за него делать; это право его рождения, которое он наивно смешивает с

правом личности. Вспомните разговор с Захаром и упреки за то, что тот

сравнил его с «другими».

Он никогда не представляет себе свое счастье основанным на несчастье

других; но он не стал бы работать ни для своего, ни для чужого

благосостояния. Работа в человеке, который может лежать, представляется ему

проявлением алчности или суетливости, одинаково ему противных. К людям он

нетребователен и терпим донельзя, оптимист. Обломов любит свой привычный

угол, не терпит стеснения и суеты, он не любит движения и особо резких

наплывов жизни извне, пусть вокруг и разговаривают, спорят даже, только чтоб

от него не требовали ни споров, ни разговоров. Он любит спать, любит хорошо

поесть, хотя не терпит жадности, любит угостить, а сам в гости ходить не

любит.

Обломов, может быть, и даровит, никто этого не знает, и сам он тоже, но

он, наверное, умен. Еще ребенком обнаруживал он живость ума, который

усыпляли сказками, вековой мудростью и мучной пищей.

Университетская наука не менее обломовских пирогов усыпляла

любознательность; служба своей центростремительной силой отняла у него

любимый и родной угол, бросила куда-то на Гороховую и взамен предоставила

разговоры о производствах и орденах; на службу Обломов раньше смотрел с

наивными ожиданиями, потом робко, наконец равнодушно. Не прельщаясь ни

фортуной, ни карьерой, он залег в берлогу.

Отчего его пассивность не производит на нас ни впечатления горечи, ни

впечатления стыда?

Посмотрите, что противопоставляется обломовской лени: карьера, светская

суета, мелкое сутяжничество или культурно-коммерческая деятельность Штольца.

Не чувствуется ли в обломовском халате и диване отрицание всех этих попыток

разрешить вопрос о жизни. Отойдем на минутку, раз мы заговорили об

обломовской лени и непрактичности, к практичным и энергичным людям в

гончаровских же романах.

Вот Адуев-дядя и вот Штольц.

Адуев-дядя - это еще первое издание и с опечатками. Он трезв,

интенциозен до крайности, речист, но не особенно умен, только оборотист и

удачлив, а потому и крайне самоуверен. Колесницу его, адуевского, счастья

везут две лошади: фортуна и карьера, а все эти искусства, знания, красота

личной жизни, дружба и любовь ютятся где-то на козлах, на запятках - в самой

колеснице одна его адуевская особа.

Дядя Адуев раз проврался и был уличен молодой женой в хвастовстве.

Но ничего подобного не может случиться со Штольцем: Штольц человек

патентованный и снабжен всеми орудиями цивилизации, от Рандалевской бороны

до сонаты Бетховена, знает все науки, видел все страны:

он всеобъемлющ, одной рукой он упекает Пшеницынского братца, другой

подает Обломову историю изобретений и откровений; ноги его в это время

бегают на коньках для транспирации; язык побеждает Ольгу, а «ум» занят

невинными доходными предприятиями.

Уж, конечно, не в этих людях поэтическая правда Гончарова видела идеал.

Эти гуттаперчевые человечки, несмотря на все фабрики и сонаты,

капиталы, общее уважение и патенты на мудрость, не могут дать счастье

простому женскому сердцу.

И Гончаров в неясном или безмолвном упреке их жен произносит приговор

над своими мещанскими героями.

Может быть, Адуев-дядя и Штольц были некоторой душевной болью самого

Гончарова.

В них отразились вожделения узкого филистерства, которым заплатил дань

наш поэт: он переживал их в департаментах, в чиновничьих кругах, в заботе об

устройстве своего одинокого угла, в погоне за обеспечением, за комфортом, в

некоторой черствости, пожалуй, старого и хозяйственного холостяка.

Но вернемся к Обломову.

Обломова любят. Он умеет внушить любовь, даже обожание в Агафье

Матвеевне. Припомните конец романа и воспоминание о нем Захара. Он, этот

слабый, капризный, неумелый и изнеженный человек, требующий ухода, - он мог

дать счастье людям, потому что сам имел сердце.

Обломов не дает нам впечатления пошлости. В нем нет самодовольства,

этого главного признака пошлости. Он смутится в постороннем обществе,

наделает глупостей, неловко солжет даже; но не будет ломаться, ни

позировать. В самом деле, отчего его жизнь, такая пустая, не дает

впечатления пошлости? Посмотрите, в чем его опасения: в мнительности, в

страхе, что кто-нибудь нарушит его покой; радости - в хорошем обеде, в

довольных лицах вокруг, в тишине, порой - в поэтической мечте.

А назовете ли вы его сибаритом, ленивцем, обжорой? Нет и нет. Разве он

поступится чем-нибудь из своего обломовского, чтоб кусок у него был послаще

или постель помягче? Везде он один и тот же Обломов: в гостиной Ильинских с

бароном и в своем старом халате с Алексеевым, трюфели ли он ест или яичницу

на заплатанной скатерти.

Отнимите у Обломова средства, он все же не будет ни работать, ни

льстить; в нем останется то же веками выработавшееся ленивое, но упорное

сознание своего достоинства. Может быть, с жалобами, капризами, может быть,

с пристрастием к рюмочке, но, наверное, без алчности и без зависимости, с

мягкими приемами и великодушием прирожденного Обломова.

В Обломове есть крепко сидящее сознание независимости - никто и ничто

не вырвет его из угла: ни жадность, ни тщеславие, ни даже любовь. Каков ни

есть, а все же здесь наш русский home {Дом (англ.).}.

Обломов консерватор: нет в нем заскорузлости суеверий, нет

крепостнической программы, вообще никакой программы, но он консерватор всем

складом, инстинктами и устоями. Вчерашний день он и помнит и любит; знает

он, что завтрашний день будет лучше, робко, пожалуй, о нем мечтает, но

иногда даже в воображении жмурится и ежится от этого блеска и шума

завтрашнего дня. В Ольге ему все пленительно: тяжела любовная игра и

маленькие обманы, и вся та, хоть и скромная, эмансипированность, для которой

в его сердце просто нет клапанов. Обломов живет медленным, историческим

ростом.

Остановимся на одну минуту на романе Обломова с Ольгой.

Еще до начала романа Обломов в разговоре со Штольцем указывает, что ему

нельзя жениться: он беден; потом это соображение несомненно тоже в нем

говорит; может быть, оно в значительной мере и содействует разрыву. Какое

мещанское, мелкое соображение, не правда ли? А посмотрите, как в своих

воспоминаниях Гончаров освещает тот же мотив.

Помните вы эту симпатичную фигуру Якубова, его крестного отца, образчик

провинциального джентльмена 20-х и 30-х годов, тип, который просмотрели наши

старые поэты.

Гончаров рассказывает про Якубова следующее:

Он влюбился в одну молодую, красивую собою графиню. Об этом он мне

рассказал уже после, когда я пришел в возраст, но не сказал, разделяла ли

она его склонность. Он говорит только,

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: