Повесть Наши души блуждают по свету
Молодая, юная даже, в кудряшках. Из тех, что любят гримасничать. Я сижу, трясу головой: что это было? Что за странный визит? Что за фокусы проделывает моя черепуля?.. Но главное – после дошло – я эту женщину никогда раньше не встречал! Но ведь так не бывает – чтобы сон показывал незнакомое лицо! А я его видел до того ясно, что и сейчас мог бы нарисовать.
Что она еще оставила – настроение. Того, грустного, какое бывает от несостоявшегося свидания. Я потом ходил как потерянный, пока не догадался сесть рисовать портрет ночной моей гостьи.
А следующий сон – театр, светильники и молодая женщина в черном среди них. Ее моление девятому огню. Вот и разберись...
Теперь моя очередь говорить, моя, слушателя. Я чуть расскажу, какой был тогда вечер. Было уже темно, высоко над нами чуть краснело одинокое узенькое облачко, оно гасло на глазах, как уголек прогоревшего костра. Слева и справа от нас чернел массив мыса, слева был округлый холм, справа – силуэт монастырского колокола на берегу, в который русские монахи, сменившие греков, звонили в туман. За ним были рассыпаны живые огоньки города. В море время от времени вспыхивала морзянка военных кораблей. От города доносился гул. Ровный гул, сливший в себе моторы машин, музыку и людские голоса. А здесь плескала и даже позванивала прибойная волна, шурша перебираемой откатом галькой. Художник встал и подошел к самой воде. Наклонился...
-Иди сюда! – Он вытянул ко мне руки – они светились, словно Кубик окунул их в светящуюся краску.
-Море фосфорится! Ну, чудо! Смотри еще! – он набрал в пригоршни воды, облил ею руки от локтя вниз. Поднял, светящиеся, над собой. – Признайся, что я похож сейчас на святого!
Зрелище и впрямь походило на чудо.
-Пошли купаться! Нет, сначала я нырну, а ты посмотри!
Через минуту под водой плыл светящийся, как электрический фонарь, человек, а я глазел на него с берега.
Кубик был в своей стихии.
Кубик не назначил мне завтрашней встречи, и я понял, что он будет бродить среди развалин, может, рисовать. Я наутро снова был на скале, которая полюбилась мне с первого взгляда, нырял, бил ершей, подцепил даже одного бычка, понапрасну погонялся за лобаном, после загорал – в общем, прекрасно провел время, чуть поуменьшив дань этих берегов и этого моря передо мной.
КУБИК ТАМ
На следующий день я лежал после очередного долгого ныряния – разведывал новую подводную местность – и отогревался, когда кто-то плюхнулся рядом.
-А продолжение повести будет такое... – услышал я голос Кубика.
-Погоди. Может, сначала окунешься?
-Дело. – Художник послушно встал, разделся и без маски и ласт прыгнул со скалы. Прошел под водой наши традиционные двадцать метров, вынырнул, отфыркался и хорошим кролем примчал назад. Обдал меня холодными брызгами с рук и улегся. И без предисловия начал:
-Память, как я убедился, не может быть последовательной, потоком, возможно, у нее не хватает «пленки» на запись всего, а возможно, она просто избирательна.
-Ну, что опять случилось?
-Тебе должно быть известно, что собаки в новом доме довольно быстро находят места, какие в чем-то их устраивают, и всегда уже верны им. Лежат на благоприятных для них скрещениях электрических или других полей... не знаю точно да и никто, наверно, не знает, каких именно. И уж собаки тем более.
Мне пришлось искать магическое место долго, дольше собаки.. И, кажется, я его нашел. Вдруг потянуло к одному из домов возле порта за мысом, там развалины не приведены в полный, как здесь, порядок. Потянуло, потянуло – я подошел. Горячее, горячее, горячо! Я застыл, держа ладони на камне стены. И через некоторое время почувствовал странный зуд, даже не зуд, а скорее покалывание, как от несильного тока. И тут я заметил внутри дома славную нишечку, будто для меня выстеленную сухой травой. Я в нишечке и примостился. Лег, подложил под голову какой-то удобный камень. На солнышке разомлел и... уснул. По-моему, слишком уж быстро уснул. И чуть, так сказать, смежил веки, как увидел, что иду по улице...
По улице, которой никогда в жизни не видел. Но шел я уверенно, словно знал ее давно и хорошо...
Головы наши были рядом, Кубик говорил вполголоса, время от времени вода бесшумно накатывала на скалу и так же без звука уходила. Девчоночий визг и мальчишечья перекличка нам не мешали.
-И встречным я не удивлялся. – продолжал рассказ художник, - хотя одеты они были не по-нашему: открытые солнцу головы, разноцветные хитоны, сандалии на босу ногу. С иными я здоровался, иные здоровались со мной – меня здесь знали. И вот кто-то остановился, подняв в приветствии руку, перешел улицу, заговорил. Странно - я понял его речь. Оказывается, я знаю древнегреческий!
-Ты опять у нас, бродяга?
-Привет, Терпандр! Иду по улице, а ее качает, как мою палубу. Неужели, думаю, так и будет?
-Как твои успехи?
-Успехи? Пожалуй, да. Попали в сильнейший шторм, остались живы – чем не успехи?
-Что поделаешь, близится осень. Но я про торговлю.
-Нептун взял с нас дань, и мы выручили меньше, чем потратили.
-Зряшный поход?
-Хуже. Что поделаешь, море вымощено не камнем, как здесь, а волнами. Эти были величиной с гору.
-Ну ладно. Я вижу, ты спешишь. Как-нибудь загляни в мой дом. Поговорим обо всем...
-Благодарю, Терпандр. Как только случится свободный день. Мне ведь еще чинить свое судно. Прощай.
-Прощай, Марк. Пусть боги сменят гнев на милость к тебе!
Его зовут Марк! И он, видимо, моряк либо торговец. Скорее и то, и другое.
Кубик вдруг перешел на шепот, будто сообщая мне тайну:
-И – глубинная память существует!!! Или еще какая-то чертовщина!! И я взаправду жил здесь, жил! Права была экстрасенсша с удавкой на шее!
И еще – если это не сон – души бессмертны! Ребята, они бессмертны!
-Но куда спешит сейчас Марк? – было продолжение рассказа. - И, кстати, сколько ему лет? И как он выглядит? Хорошо, если б в стенах домов были окна и стекла, я наверняка заглянул бы в них так или иначе глазами Марка. Но все стены были «глухие», окна, насколько я знал, всегда выходили во двор.
И я принялся разглядывать то, что «снимал» на пленку внимания Марк.
Никто из встреченных не зачесывал волосы назад, они были короткие, курчавились надо лбом. Бороды, если были, тоже короткие, аккуратно подстриженные. Хитоны разноцветные. Порой встречались одежды с пурпурной каймой – ну да, ведь в городе живут только богачи, которые уже перенимают римские обычаи. Все дома мастеровых за городской стеной. И если встречные не обращают на Марка особого внимания, значит, он одет не хуже других. Может, и он не беден?
Марк шел быстро, изредка здороваясь со знакомыми. Если его спрашивали, куда он спешит, показывал, не говоря лишнего слова, направление рукой и улыбался, давая этим понять, что отвечать не намерен.
У брадобрея, сидевшего на углу двух улиц, Марк остановился. Потрогал бороду и решительно шагнул к нему.
-Придай-ка мне, дружище, сухопутный вид, - сказал он, садясь на подобие табурета, - я слишком долго пробыл в море.
-В море борода растет быстрее, - берясь за инструмент, заметил брадобрей, чей-то раб или вольноотпущенник, - может быть, из-за соленой воды. Я слышал, пришло чье-то сильно потрепанное судно.
-Это мое. – Марк еще раз потрогал бороду и взял за длинную деревянную ручку отполированное до зеркального блеска бронзовое зеркало.
Сейчас я увижу Марка!! Сейчас я увижу того, чью душу ношу в себе!
В бронзовой круглой пластине – сердце мое заскакало, как сумасшедшее – я увидел себя! Себя, самодовольно и в тоже время придирчиво озирающего свой лик...
Должно быть, зеркало клиенту полагалось держать самому, подсказывая брадобрею, как хочется выглядеть, и я вдоволь насмотрелся на живущего две тысячи лет назад человека, в котором обитала моя душа. Конечно, я заметил и некоторую нашу непохожесть, и чем больше работал парикмахер, тем ее становилось больше: мода на прическу и бороду как-никак изменилась... Брадобрей укоротил волосы спереди, так, что они стали доходить до середины лба, усы стали облегать верхнюю губу, нигде не выдаваясь, укоротилась и борода.
Марку было, наверно, лет тридцать, отменно загорелый малый, с золотой, как у многих, цепочкой на крепкой шее моряка, привыкшего к работе с парусами. Золотой же была и застежка, скрепляющая на правом плече ткань белоснежного хитона без пурпуровой каймы. Лицо на редкость самоуверенное (каким оно у меня бывает, может быть только когда мне удается работа, да и то всего несколько минут); Марк открыто любовался собой, глядя в зеркало, нисколько не стесняясь брадобрея, тот, по своему общественному положению, был, конечно, ниже моряка.
Окончив стрижку, он взял со своего столика стеклянный флакон обмакнул в темно-коричневую жидкость тряпицу и без спроса закрасил седые волоски в бороде и на висках клиента.
-Все? – нетерпеливо спросил Марк, поворачивая лицо перед зеркалом.
-Нужно дать высохнуть краске, господин, - ответил брадобрей. – А вдруг чуточку придется подправлять? Да и можно испачкать руки, если тронешь...
-Хорошо, - согласился Марк и, в последний раз глянув на себя, положил зеркало на столик, а лицо подставил яркому солнцу.
А я, представляешь себе, почувствовал, кажется, этот жар на щеках, лежа в каменном дворике полуразрушенного древнегреческого города...
Так, так, сказал я себе, а к кому же все-таки мы идем? Если к женщине, то я могу считать этот день вдвойне-втройне удачным! Я увидел Марка, а теперь, может статься, увижу и ее...
Я не видел, как Марк расплачивался с уличным парикмахером, какой (или какими) монетами (память Марка не фиксировала этого), просто путешествие по узким улочкам вдруг продолжилось. Я жалел, что не могу остановиться, посмотреть на какой-то дом, заглянуть через высокий забор во двор; кроме этого, хотелось запомнить дорогу: вдруг мне самому придется идти по ней через какое-то время – кажется, чудеса на свете все же существуют!
Марк свернул в переулочек, где двоим, чтобы разойтись, надо было прижаться к стенам, прошел еще немного и остановился у калитки. Рядом с калиткой была вделана в стену бронзовая пластина, над которой нависало бронзовое кольцо.
Рука с перстнем – видно, Марк любовался им – несколько раз ударила кольцом по пластине, во дворе раздался чей-то голос и пожилой бородатый мужчина открыл калитку. Увидев Марка, он низко поклонился и забормотал:
-Да хранят тебя боги, молодой господин, проходи, хозяин дома.
Наверно, это был раб, потому что Марк ему не ответил, даже не кивнул, и ступил во двор, вымощенный камнем. Навстречу ему поднялся с плетеного кресла плотный, короткошеий и горбоносый, похожий на борца мужчина, чуть старше его.
-Приветствую тебя, Марк! Море все-таки вернуло бродягу земле и нам! Должно быть, кто-то здорово молился за тебя и твой корабль здесь? А, красавчик?
Мужчины обнялись.
-Понтия! – крикнул, подняв голову ко второму этажу горбоносый. – Посмотри, кто к нам пришел!
-Подождите меня! – послышался сверху женский голос (мое сердце снова заскакало). – Мы еще не кончили. Пармен, прими гостя!
Хозяин хлопнул в ладоши, из каморки на первом этаже выбежал тот же бородатый мужчина, что открыл дверь Марку.
-Накрой стол, - распорядился Пармен, - да поживей. И чтоб все было свежее – нашему гостю-моряку надоела солонина. А пока то да се, принеси нам фалерна.
Мужчины сели в легкие плетеные кресла, заскрипевшие под ними, раб, исчезнув после последнего приказания, тут же появился с подносом, на котором стояли два серебряных кубка и глиняный кувшин, тут же запотевший. Был выдвинут низенький, тоже легкий столик, поднос воцарился на нем. Раб разлил янтарного цвета вино и испарился.
-Расскажи-ка, расскажи, как ты остался жив? – повторил свой вопрос Пармен. – До твоего корабля пришел еще один, и моряки говорили, что попали в страшенный шторм, который бушевал на всем море. Мы здесь трое суток не выходили из домов. Те моряки были уверены, что только им удалось выжить. Вас ведь он тоже захватил?
Марк поднял бокал, поднес сперва к носу.
-Мед с самой Гаметты. И хвоя оттуда же. Узнаю. – Отпил. Причмокнул.
-Только вмешательство Девы спасло нас. Даже капитан сказал: « Спешите молиться, ибо подобных волн я не видел». Они были над нами, Пармен, нависали над кораблем, как крыша. Да, только руки Девы спасли нас – вывели нашу скорлупку из этого ада...
Пармен тоже кивал, слушая Марка, и отпивал глоток за глотком. Вино наверняка было прохладным, а день – жарким, и я позавидовал пьющим приятелям и даже сглотнул слюну.
Снова появился бородатый раб с подносом в руках. Он аккуратно разложил на столе тарелки с холодной курятиной, хлеб, яблоки и виноград. Поставил кувшин с водой. Поклонился и скрылся.
-Только руки Девы... – повторил Марк и замолчал, рассеянным взглядом обводя внутреннюю стену дома.
Гость какое-то время молчал, Пармен, поглядывая на него, тоже не говорил ни слова, понимая состояние гостя, над головой которого наверняка сейчас снова поднимались волны-гиганты, а в ушах грохотало бешенство моря.
-А вот и я! – птицей слетело на них сверху, оба подняли головы и увидели, как по лестнице, сияя улыбкой, лучась глазами, легко сбегает молодая женщина в белой, по колени накидке. Кудри были короткие, они облегали голову, оставляя открытой длинную смуглую шею с янтарным ожерельем.
-Если б я не узнал тебя по голосу, - сказал ей Пармен, - я бы подумал, что в моем доме чужая женщина. Ты не находишь. Марк? У нее новая прическа!
Я напрягся, вглядываясь в Понтию. Это ее я видел во сне? Вдруг это она молилась девятому огню? Вдруг она? Нет, у той женщины волосы были уложены совсем иначе и она казалась старше. Но ведь то актриса...Да нет, это ОНА! Как она смотрит на Марка, пока ее муж подливает вина в бокалы!
Она, она!
Понтия смотрела на Марка, а я чувствовал ее взгляд и на себе – я читал его, я слышал непроизнесенные слова, которые Понтия поручила передать своим лучашимся глазам.
Понимаешь, какая получается закрутка: эта молодая, почти юная женщина, жена коренастого горбоносого Пармена, видно по всему, любит Марка... Марка, похожего на меня, Виктора Кубика, как две капли воды! Любит, получается, нашу душу – а она находится сейчас в теле загорелого древнегреческого моряка.
Боги! Помогите мне разобраться в этом! Ведь моя душа, теперь уже только моя, оказывается, помнит эту любовь, более того – посылает в мой мозг странные, труднорасшифровываемые сигналы, чего-то требует от меня...
Но ведь я, Кубик, не Марк! Я совсем другой человек! Ну да, другой. Но и чем-то, наверно, схожий с ним. У нас одна внешность, одна на двоих душа. Наверняка мы похожи и внутренне. Но разве этого достаточно?
Да и вообще, чьи сигналы я слышу во сне – своей души или... Раз души бессмертны, не исключено, что душа Понтии может находиться сейчас в теле другой женщины, а та, вдруг, где-то недалеко от меня... и вот, почувствовав мою близость, «радирует» мне. Ведь все, что я видел во сне...
Кубик запутался. Взгляд влюбленной женщины, направленный на Марка и доставшийся и ему, спутал его мысли.
-Понимаешь... – Вместе с рассказчиком терял опору в виде скалы с тяжеленным камнем посередине и я, - понимаешь... мне моментами казалось, казалось... что Понтия смотрела не только на Марка, а и на меня, Виктора Кубика - каким-то ведьминым чутьем уловив и мое присутствие во дворе, странен был ее взгляд, чуточку растерян, она иногда мимолетно оглядывала двор, словно чувствовала на себе еще чьи-то глаза... мои?..
НАХЛЕБНИК
Мне стало трудно совмещать древнегреческий дворик, где сидели за накрытым столом Пармен и Марк и стояла женщина, бросая тревожные взгляды на моряка – трудно стало совмещать с веселыми воплями мальчишек и девчонок, с холодными брызгами, то и дело осыпающими спину, с пятками очередного ныряльщика прямо перед носом, и я предложил Кубику перенести рассказ, ради его сохранности, на вечер. Он согласился. Мы искупались, полежали на скале, пока солнце не накалило кожу, дружно нырнули еще раз.
И уже в который раз херсонесская вода так по-особому пахнула своей солью, неповторимым своим рассолом, так поразила по-женски ласковой плотностью, что я восторженно подумал: поднеси мне кто-то десять сосудов с водой из разных морей и из разных мест Черного моря, я бы сразу, чуть наклонившись к сосуду, узнал эту...
Почти весь следующий день мы провели порознь: Кубику, видать, потребовалось одиночество. Да и мне что-то захотелось побродить одному, так же, как художнику, потрогать камни, посидеть у древней стены, поддаться гипнозу моря. Такое желание охватывает здесь каждого, кто хоть раз побывал на мысу.
Я походил по залам музея, постоял перед клятвой, набранной на стене крупным буквами... «...я буду единомыслен относительно благосостояния и свободы города и гражден и не предам ни Херсонеса, ни Керкинитиды, ни Прекрасной гавани...». Потом, конечно, побыл перед Владимирским собором (здесь он зовется Владимировским), еще раз дивясь необузданной ярости войны, изуродовавшей храм.
Пошел к морю; мелкие волны искрились под солнцем.
Здешний берег привлекает, пожалуй, тем, что на нем нет ни одного признака нынешней цивилизации, кроме колокола между двумя пилонами, у которого довольно сложная история. Он был увезен после войны 1855-56 гг в Париж и украшал звонницу Нотр Дам де Пари. Долгими договорами властей колокол был возвращен этому берегу, опасному кораблям в туман.
Языка в колоколе нет и на нем всегда можно увидеть меловые следы камней: почти всякий проходящий мимо бросит камень, чтобы услышать его голос.
И берег, и море первобытно дики, особенно берег, он изломан, изорван, постоянно обрушаем, прихотливая волна то лижет его, ласкаясь своим скользким телом, в котором чувствуются однако могучие мускулы, то, чисто по-женски остервенясь на безответность, лупит со всего маху в и без того разбитую штормами грудь. Штормовая волна постепенно съедает мыс; за полторы тысячи лет немало пористого камня ушло под воду. Камень оброс там зелеными бородами водорослей и дал приют всякой донной рыбе и крабам, чьи мощные разноцветные клешни видны из иной темной щели.
Кубик был прав: здесь можно ходить до бесконечности, не ведая ни скуки, ни суеты и ни усталости. Купальщики на этом берегу не шумны, узкая полоса гальки не дает разыграться в волейбол, а дальше берег каменист и начинаются развалины. Древние мраморные колонны базилик внушают должное уважение к мысу, совсем-совсем непросто избранному когда-то людьми для целого полиса, - по нему ходишь, все пытаясь представить древний город в один из его обычных дней: курчавобородых загорелых людей, белозубые их улыбки, оживленный говор; деревянные парусно-весельные суда, входящие в бухту, рабочий шум порта, запахи грузов – рыбы, масла, вина...
А сюда, где сейчас кишит полуголый люд, к галечной полосе, где переливчато позванивает прибойная волна, спускались смуглые женщины в разноцветных легких платьях, подходили к самой воде, приседали, переговаривались, плашмя опускали руки в воду... на дне мелькали солнечные блики, на руках жемчужно блестели мелкие пузырьки воздуха, женщины плескались, брызгались, смеялись...
Солнце мы провожали, сидя, как и в прошлый раз, у колонн базилики. Этот обряд уже сложился, он предполагал молчание, мы и молчали, пока не погасла над утонувшим светилом корона облаков.
Потом художник заговорил. Негромкий его голос стал для меня главным звуком.
...Хотя влюбленные взгляды Понтии доставались через Марка и Кубику и он воспринимал их как посылаемые и ему, до него дошло наконец, что он здесь, в сущности, пришелец, незваный гость, сбоку припека. Что он только невидимый свидетель любви, дивным цветком расцветшей в глубине древнегреческого дворика, он лишь зритель...
Снова зритель! И все же, все же... какая теплая волна радости, счастья прокатывлась по нему, когда Понтия в очередной раз взглядывала на... тьфу! тьфу! – на Марка!
Марк, по ревнимому мнению Кубика, был груб, неотесан, тщеславен; заметив на себе не раз и не два взгляд влюбленной женщины, он стал горделив, напыжился, как индюк, теперь он все чаще подливал вина заметно опьяневшему Пармену – чтобы побыстрей напоить его, и уж тогда смело касаться руки Понтии. Руки обоих жаждали встреч, их пронизывали магнитные токи, пальцы, мимолетно трогая друг дружку, ласкались – боги, какое это наверно, было наслаждение!
Понтия не противилась ходу событий.
А он, Кубик, видя все это, скоро почувствовал себя... нахлебником на чужом пиру, он частично пользовался чужим счастьем, ему перепадала лишь тень его; художник начинал ненавидеть Марка, грубого, тщеславного торгаша, вероломного друга Пармена, изголодавшегося по женщине моряка.
Ревность настолько захватила, что чудо всего происходящего – художник конца двадцатого века, современник атомной бомбы и компьютера, позволил завлечь себя то ли выкрутасам Времени, то ли прихотям душ, и залетел черт знает в какой древний век – отступило на второй план. Он уже влюбился в Понтию (как это бывает в картинных галереях, когда красавица со старого холста случайно глянет на тебя из-за угла), влюбился в Понтию, гречанку из далекого прошлого, как в женщину нашего времени, и касался то и дело ее рук... руками Марка.
Взгляд Понтии, иногда мерещилось ему, пронизывал Марка, как стекло, и остнавливался на нем, Кубике, и Понтия как будто это понимала: какое-то недоумение, какой-то вопрос возникали в ее глазах, и она искала на них ответа.
Но что это за глупая игра в любовь между двумя людьми, разделенными двадцатью веками! Тысячами войн, штормов, непогод... Что даст ему в конце концов этот сеанс прошловидения, кроме жестокого разочарования, когда он оторвет голову от камня и выйдет из развалин! Что даст, кроме страшной отдаленности от этого милого дворика, от этих трех людей – короткошеего Пармена, черноглазой Понтии и фатоватого Марка, от фалернского вина, в котором чувствуется вкус и аромат дикого меда и хвои, в конце концов от этого чистейшего воздуха, в котором не присутствует еще ни одна пылинка угарного двадцатого столетия?
Что даст ему этот сеанс, кроме глубокой печали и ощущения несбыточности встречи?
Пармен, уже ливший в себя вино, как в бочку, мало что соображал. Понтия придвинулась к Марку; вокруг кубка моряка, тоже изрядно захмелевшего, ширилось пятно от пролитого вина. За спасение Марка было выпито уже несчетное количество раз, но Пармен не уставал говорить, что и этого мало, что завтра же они принесут жертву Деве – пойдут к ней с самого утра. Рабу, приносившему вино и закуски, он не уставал твердить, чтобы тот ни в коем случае не затащил на их стол свинины – Дева не терпит этих наглых животных...
Понтия почти не пила – касалась иногда губами края кубка, словно для того лишь, чтобы охладить их и ощутить кончиком языка терпкость и сладость напитка, которого она еще глотнет сегодня. Поднося кубок к губам, она взглядывала на Марка, и