"Роковой вопрос" и современный мир. (Паскаль и Достоевский как стратегические мыслители)
И для Достоевского излишнее углубление в науки, привычка измерять целостную жизнь в ограниченных категориях "евклидова разума" и соответственно отвыкание от непосредственного переживания превышающих рассудок мистических и религиозных сторон жизни таили в себе нигилистические следствия. "То есть, если хочешь, я одной с тобой философии…, - говорит чёрт Ивану Карамазову, доводя до абсурдного конца картезианскую логику рационалистического солипсизма. - Je pense donc je suis,- Я мыслю. следовательно, существую. (фр.) - это я знаю наверное, остальное же всё, что кругом меня, все эти миры, бог и даже сам сатана, - всё это для меня не доказано, существует ли оно само по себе, или есть только одна моя эманация, последовательное развитие моего я, существующего довременно и единолично…"
"Человеческую, слишком человеческую" философию Декарта, чёрта и Ивана Карамазова, как её истолковывал Достоевский, разделяет и герой "Сна смешного человека" до своего знакомства с иными проникновениями и стремлениями безгрешных людей. "Может быть, и действительно ни для кого ничего не будет после меня, и весь мир, только лишь угаснет моё сознание, и упразднится, ибо может быть, весь этот мир и все люди - я-то сам один и есть".
Несоразмерность "евклидова разума" "тайне человека", мистерии человеческого пребывания в мире и для Паскаля и для Достоевского с особенной остротой и наглядностью проявляется в вопросе разгадки сложной и запутанной человеческой природы, её кентаврической двойственности. Противоречивое сосуществование в жизни людей величия и нищеты, добра и зла, заключает Паскаль, объясняется первородным грехом. Не одна природная, а две разные силы действуют в человеке, ибо не может быть стольких противоречий в простом однородном существе: всё доброе в нём является отголоском невинного состояния и следствием действующей благодати, а всё злое - следствием греха и отпадения. Однако, подчёркивает Паскаль, тайна передачи греха от Адама другим людям наиболее удалена от рассудочного понимания: "истечение греха от первого человека на все последующие поколения более всего шокирует разум, кажется невозможным и несправедливым. Разве не противно правилам нашей жалкой земной справедливости - осудить навеки дитя, лишённое ещё воли, за грех, в котором оно столь мало участия, что родилось на свет спустя шесть тысяч лет с тех пор, как грех был совершён?… Несомненно, ничто нас так жестоко не задевает, как это учение, а между тем, без этой тайны, самой непостижимой из всех, мы непостижимы для самих себя. Узел нашего существования завязан на дне этой пропасти, так что человек ещё более непонятен без этой тайны, нежели эта тайна непонятна человеку".
Достоевский, конечно же, не мог пройти мимо подобных раздумий, и именно наследственная передача греха шокирует "евклидов разум" Ивана Карамазова, для которого как раз невинные страдания детей становятся решающим аргументом в пользу неприятия божественного миропорядка в возможной грядущей гармонии. Как не мог писатель оставить без внимания и близкие ему размышления Паскаля о подлинной иерархии действительно главных и второстепенных для человека проблем, которая нарушается при расширении научной и социальной активности. "Можно не развивать систему Коперника, - замечает автор "Мыслей", - но вопрос о бессмертии души непременно должен быть решён в том или другом смысле". Должен, но не решается. Более того, отодвигается на периферию сознания и затеняется разнообразными видами деятельности. Большинство людей, философов и учёных, подчёркивает Паскаль, строят свою жизнь так, будто смерти вовсе нет. Они "подобны путешественникам на пустынном острове или обременённым цепями преступникам, которые ежедневно, с полным равнодушием смотрят на то, как убивают одного из их товарищей, зная, что придёт и их черёд". Ведь "последний акт - кровавый, как бы ни была прекрасна комедия во всём остальном. В конце концов бросают землю на голову, и это навсегда". И как бы мы ни храбрились, такой конец ожидает и самую прекрасную в мире жизнь.
И было бы естественно тогда, продолжает Паскаль, задуматься об истинном положении человека, об истоках и целях его существования. Но люди словно отпихиваются от подобных мыслей в соблазнительной суете своих внешних дел, меняя местами главное и второстепенное. "И вот тот самый человек, который проводит дни и ночи в бешенстве и отчаянии из-за потери какой-нибудь должности или воображаемого оскорбления чести, зная, что он всё потеряет со смертью, не чувствует по этому поводу никакого беспокойства, никакого волнения. Чудовищное явление - видеть одновременно в одном сердце чувствительность к ничтожнейшим вещам и странную нечувствительность к самым важным. Это непостижимое усыпление, которое указывает на всемогущую силу, производящую его".
Между тем, от того бессмертна душа или смертна, есть надежда на вечное благо или нет, заключает Паскаль, все мысли и действия человека должны принять столь различные направления, что нельзя сделать ни одного осмысленного шага без самоопределения по отношению к этому основному вопросу.
И именно такое самоопределение становится движущей силой философско-художественной логики Достоевского, обуславливает на метафизическом, психологическом и практическом уровне вольное или невольное предпочтение разных ценностей, направляет волю и желание, преформирует духовную доминанту, которая в конечном итоге предустанавливает и активизирует идейный выбор или конкретный рисунок жизни, судьбу отдельной личности, целого народа, всего человечества.
Достоевский утверждает, что "высшая идея на земле лишь одна", а все остальные, занимающие ум и сердце человека "высшие идеи жизни… лишь из неё одной вытекают". Более того, вера в бессмертие души есть "единственный источник живой жизни на земле - жизни, здоровья, здоровых идей и здоровых выводов и заключений", ибо только в этом единственном случае человек постигает всю разумную цель свою на земле, а надежда на вечную жизнь ещё крепче и дружественнее связывает его с землёй и другими людьми.
Таким образом, по Достоевскому, как и по Паскалю, если душа бессмертна, если человек есть образ и подобие Божие, а его жизнь освещается абсолютным идеалом, тогда человек удовлетворяет глубинную, более или менее осознанную потребность в не теряемом со смертью смысле своего существования, обретает ту полноту сознания, успокоенность сердца и направленность воли, то психическое здоровье, которое позволяет ему выйти из-под ига ненасытных устремлений и мучительных колебаний природного эгоцентризма, соразмерно-пропорционально относиться к земным делам, не преувеличивать ближайшие жизненные цели и не превращать их в источник явного или неявного соперничества и борьбы с другими людьми, а использовать для согласия и любви. Только в этом случае, не перестаёт подчёркивать Достоевский, человек не довольствуется собственной греховной природой, стремится к её преображению и исключению из основания своей деятельности (разумеется, в разной степени и с неодинаковым успехом) разрушительного фермента капитальных страстей и корыстолюбивых побуждений. Благодаря чему, собственно говоря, ещё сохраняются люди, не участвующие в соперничестве самолюбий, властолюбий и сластолюбий, в "шуме" и "ярости" общественного процесса и тем самым как бы удерживающие текущую действительность от окончательного падения.
Если же душа смертна, тогда, считает Достоевский, происходит самая главная и роковая подмена, когда место абсолютного идеала как гаранта Цели и Смысла с большой буквы занимают его суррогаты и идолы. По его убеждению, одна из основных тайн человеческой природы заключается в преклонении перед авторитетом - если не перед Богом, то перед идолом. Или - или, третьего не дано. "Невозможно и быть человеку, чтобы не преклониться, не снесёт себя такой человек, да и никакой человек, - заявляет Макар Иванович Долгорукий. - И Бога отвергнет, так идолу поклонится - деревянному, аль златому, аль мысленному". Например, Алексей Карамазов если бы "порешил, что бессмертия и Бога нет, то сейчас пошёл бы в атеисты и социалисты", т.е. подчинился бы одной из тех обманчивых и суррогатных вер во временные и относительные ценности, которые управляют поведением людей - будь то вера в науку, деньги, свои собственные силы, гражданское общество, прогресс, Вавилонскую башню, самозарождающуюся Вселенную или происхождение человека от обезьяны.
Но душа, как известно, по своей природе христианка и не терпит пустоты от отсутствия абсолютного идеала и абсолютного осмысления жизни. Заполняющие же пустоту относительные идеалы, снижающие уровень и качество веры, не способны вызвать к жизни и активизировать высшие свойства человека, не только не преображают его эгоцентрическую природу, но зачастую маскируют и усиливают её разрушительные свойства, а потому попытки их реализации не прерывают, а нередко и разветвляют цепочки господствующих в мире зла и безумия. При этом опора на так называемые "реалистические" основания, на здравый смысл или разумный эгоизм, умаляя высшесмысловые цели существования людей, ослабляет их связи с землёй и друг с другом.
Таким образом, Достоевский постоянно стремится преодолевать отмеченную Паскалем всемогущую силу непостижимого усыпления, выправлять несоразмерность между вниманием к самому главному и второстепенному, к идеалу и идолам и соответственно раскрывать истинное значение любых частных психологических, политических, социальных, идеологических, экономических, эстетических и иных проблем в сопоставлении с тем или иным основополагающим метафизическим образом человека, с его коренными представлениями о своей природе, её подлинной сущности, о бессмертии души, об истоках, целях и смысле бытия.
Паскаля и Достоевского сближает также сходная логика в понимании подлинной иерархии и разной роли воли, сердца и ума в психологическом универсуме человека. Сердце представляется ими как самое глубинное и первичное основание внутреннего мира человека, корень его деятельных способностей, источник доброй и злой воли, чувства и энергии которого формируют общий духовный склад и жизнепонимание личности, незаметно и органично "нагибают" её мысли к тем или иным идеям и теориям. Вслед за предваряющей целостной "симпатией" или "антипатией" сердца воля направляется к вещам, которые ей нравятся, всегда увлекая за собой покорный разум и отвлекая его не только от противоположных, но и многих других вещей. В результате все умозаключения как бы обслуживают на логической поверхности такое целостное сердечно-волевое понимание и в конечном итоге всегда уступают ему, несмотря на любые усилия разума освободиться от него: "у сердца свои доводы, которых совсем не знает разум". И именно интуитивные доводы сердца незаметно для разума подготавливают почву для его логических выводов. "Де Роаннец говорит, - пишет Паскаль, - "основания приходят ко мне после, сперва же какая-либо вещь или нравится мне, или неприятно меня поражает без какого бы то ни было основания. И, тем не менее, указанная неприятность происходит от того самого основания, которое откроется мне лишь впоследствии". Как я, однако, полагаю, нечто производит неприятное впечатление не посредством отыскиваемых оснований, но сами эти основания только потому и находимы, что на нас произведено неприятное воздействие".
Подобно Паскалю, Достоевский обнаруживает ту же самую зависимость между основными силами в психологическом универсуме человека. "Ум - способность материальная, - замечает писатель, - душа же или дух живёт мыслию, которую нашёптывает ей сердце… Мысль зарождается в душе. Ум - орудие, машина, движимая огнём душевным…". Следовательно, "машина ума" оказывается вторичной инстанцией, подсобным, но необходимым инструментом для лишь частично внятного оформления "нашёптываний сердца" и стеснения в логические рамки "душевного огня". Например, в рассуждении о вседозволенности сверхчеловеку перескакивать через всякие нравственные преграды Иван Карамазов придерживается строгой логики, которая на самом деле обслуживает его первичный волевой импульс, появляется потому, что где-то в глубине души ему хочется быть таким человеком. Чёрт, разделяющий мысли Ивана, разъясняет ему их подоплёку. "Где стану я, там сейчас же будет первое место… "всё дозволено", и шабаш! Всё это очень мило, только если захотел мошенничать, зачем бы ещё, кажется, санкция истины? Но таков наш русский современный человек: без санкции смошенничать не решится, до того уж истину возлюбил…". Санкция истины, благоденствия человечества необходима и Раскольникову для осуществления его подспудного желания быть на "первом месте", обладать властным потенциалом - желания, в конце концов обнаруживаемого им на самом дне своей души. Без апелляции к науке, пользе, здравому смыслу не обходятся и примитивные мошенники типа Ракитина или Лужина, чья последовательная логика невидимо связана именно своекорыстным направлением их воли.
О принципиальной первичности и капитальном значении правильной целеустремлённости душевного огня, нашёптываний сердца напоминал Достоевский за несколько лет до своей кончины в "Дневнике писателя": "…ошибки и недоумения ума исчезают скорее и бесследнее, чем ошибки сердца… ошибки сердца есть вещь страшно важная: это есть уже заражённый дух иногда даже во всей нации, несущий с собою весьма часто такую степень слепоты, которая не излечивается даже ни перед какими фактами, сколько бы они не указывали на прямую дорогу; напротив, перерабатывают эти факты на свой лад, ассимилируют их со своим заражённым духом…"
В сердечно-волевых стремлениях Достоевский видел сгустки бытийных сил, связанные с корнями, с "началами" и "концами" человеческого бытия и воздействующие на всё человеческое мышление. "Сами-то разумные, сами-то учёные начинают учить теперь, что нет доводов чистого разума, что чистого разума и не существует на свете, что отвлечённая логика не приложима к человечеству, что есть разум Иванов, Петров, Гюставов, а чистого разума совсем не бывало, что это только неосновательная выдумка восемнадцатого столетия".
Достоевский потому и был пророком, что умел заглядывать в глубину души, выявлять направление воли и качество основополагающих (неважно сознательных или бессознательных) желаний Ивана, Петра, Гюстава, которые невидимой частью айсберга входят в состав изобретаемых ими идей и теорий, предопределяют их практическое развитие и конечное завершение. Поэтому он постоянно и искал главные "точки, о которых грезит сердце" и которые в скрытом виде, разбавленные водой логики, науки, социальных учреждений т.п., входят в историческую жизнь.
С другой стороны, и у Паскаля и у Достоевского сердце является своеобразным органом познания тех уровней и сторон бытия, которые неподвластны разуму. "Познать природу, душу, Бога, любовь, - пишет Достоевский, - это познаётся сердцем, а не умом… Ежели цель познания будет любовь и природа, тут оказывается чистое поле сердцу". А вот что читаем у Паскаля: "Сердце чувствует Бога, а не разум. Вся суть веры в том, что Бог постигается сердцем, а не разумом. Сердце держится своего порядка, а разум своего…"
Вместе с тем в порядке сердца происходит коренное иррациональное раздвоение, определяющее разные, инстинктивно руководящие поведенческой мотивацией людей, изначальные ценности. Сердце так же любит своевольные желания и отворачивается от Бога, подчёркивает Паскаль, как и наоборот - любит Бога и охладевает к удовлетворению эгоистических устремлений: "Вы отбросили одно и сохранили другое - разве с помощью разума вы любите?" По его убеждению, только в чистом сердце, преображённом благодатью и смиренномудрым подвигом веры, пробуждается истинная любовь к Богу и ближнему, органически переживается необходимость следовать не своекорыстной, а высшей воле. Тогда и ум, постоянно имея в виду главную цель любви и милосердия, направлен в первую очередь не на внешнее "образование", а на внутреннее "воспитание", не на умножение рациональных знаний, а на очищение душевных