"Роковой вопрос" и современный мир. (Паскаль и Достоевский как стратегические мыслители)
Если же в сердце человека не происходит встреча с Богом, ставит Паскаль проблему в противоположную плоскость, то его воля естественно склоняется к самолюбивому поиску "идолов" счастья, другими словами, к удовлетворению упомянутых выше страстей. "Все люди, без исключенья, ищут счастья; какие бы различные способы они не употребляли, все стремятся к этой цели. А что один идёт на войну, другой не идёт - это зависит от одного и того же стремленья, которое присуще им обоим, но сопровождается различными взглядами на счастье. Воля никогда не делает ни малейшего шага иначе, как по направлению к этому предмету". Причём подмена абсолютного и подлинного блага относительным и мнимым, а также вечная ненасыщаемость искомыми удовольствиями, познавательным любопытством, тщеславными претензиями, горделивым властолюбием привязанной к какой-то "части" бытия натуры (с-часть-е на французском языке выражает временной оттенок части - буквально означает хороший час или хорошее гадание) вызывают постоянную завистливую неудовлетворённость. "Принцы, дворяне, ремесленники, больные, здоровые, старые, молодые - все, пишет Паскаль, все жалуются в любое время на своё положение. Но опыт ничему их не научает, и, замечая разницу в наблюдаемых примерах и присоединяя к имеющемуся счастью картины новых возможных благ, они опять и опять стремятся к обладанию всё лучшей и лучшей частью бытия". Эта бесконечная и всеобщая жажда счастья и невозможность её насыщения свидетельствуют, по мнению Паскаля, о том, что у человека когда-то было подлинное благо соединённости с бесконечным и всеблагим Богом, которое не зависит ни от власти, ни от знания, ни от удовлетворённой похоти, но от которого сейчас осталась лишь отметина и пустой след, заполняемый любыми частными предметами и окружающими вещами. После потери истинного счастья всё может стать его заменителем: "звёзды, небо, земля, растения, животные, чума, лихорадка, война, голод, пороки, супружеская измена, кровосмешение… - вплоть до собственного разрушения, хотя это и противоречит разуму и природе вместе взятым".
Одна из заслуг антропологии Паскаля заключается в том, что он в числе первых обратил внимание на способность сердца "грезить" как бы против самого себя, против собственной пользы и выгоды, на прихотливую изменчивость человеческого волеизъявления. Каждый, подчёркивает он, имеет свои фантазии, противные его собственному благу и ставящие в тупик окружающих. Пристальное изучение подобных отступлений и зигзагов в пожеланиях людей связано у Достоевского с темой "подпольного человека". "Своё собственное вольное и свободное хотение, - писал он в "Записках из подполья", - свой собственный, хотя бы и самый дикий каприз, своя фантазия, раздражённая иногда хоть бы даже до сумасшествия, - вот это-то всё и есть та самая, пропущенная, самая выгодная выгода, которая ни под какую классификацию не подходит и от которой все системы и теории постоянно разлетаются к чёрту. И с чего это взяли все эти мудрецы, что человеку надо какого-то нормального, какого-то добродетельного хотения? С чего это непременно вообразили они, что человеку надо непременно благоразумно выгодного хотения?" Протестуя против законов науки, здравого смысла, утопических фаланстеров, хрустальных дворцов и т.д. и т.п., "подпольный человек" вопрошает: "А что, господа, не столкнуть ли нам всё это благоразумие с одного раза, ногой, прахом, единственно с тою целью, чтоб все эти логарифмы отправились к чёрту и чтоб нам опять по своей глупой воле пожить".
С точки зрения Паскаля, всегдашние импульсы испорченной человеческой воли и неочищенного сердца образуют замкнутый круг несовершенных желаний, у которых ум всегда оказывается "в дураках" и которые в своём предельном выражении подспудно противопоставляют самолюбие боголюбию, человекобога Богочеловеку. У людей, настаивает Паскаль, нет иного врага, кроме эгоистических похотей, отделяющих и отвращающих их от Бога. Следовательно, главная задача и единственная добродетель заключается в борьбе с ними и очищении сердца, чтобы соединиться с божественной волей и обрести подлинный покой и нерушимое счастье.
Именно так в конечном итоге с гораздо большей остротой ставится вопрос и у Достоевского, исследовавшего коренное раздвоение и логическое завершение сердечных "грёз", подчиняющих себе "машину ума". "Всяк ходи около сердца своего", - призывает старец Зосима в "Братьях Карамазовых" вглядываться в "начала" и "концы" многообразных человеческих желаний, стремлений, побуждений, различать в них ещё в зародыше хорошее от дурного, растить первое и искоренять второе. Достоевского интересовали прежде всего сложные взаимоотношения доброй и злой воли в сердечной глубине человека.
По его представлениям, они подчиняются двум законам - "закону Я" и "закону любви". Первый закон по-своему иллюстрируется в повести "Сон смешного человека", герой которой внес в безгрешную среду "скверную трихину", высушившую любовь в сердцах людей и заставившую их потянуть мир на себя, перенести точку опоры в автономное Я: "каждый возлюбил себя больше всех, да и не могли они иначе сделать. Каждый стал столь ревнив к своей личности, что изо всех сил старался лишь унизить и умалить её в других, и в том жизнь свою полагал…" И началась "борьба за разъединение, за обособление, за личность, за моё и твоё", борьба, возбудившая зависть и сладострастие, породившая "сознание жизни" вместо "живой жизни" и взаимную тиранию. Короче говоря, нарушились целостные связи человека с Богом, природой и другими людьми, превратившись из любовно-дружественных во враждебно-господственные.
Ненасыщаемая гордость и стремление к неограниченному господству эгоистической чувственной личности через отторгнутое от живой жизни знание - таковы, по Достоевскому, скрытые мощные пружины "закона Я", препятствующие движению к идеалу, достижению "закона любви" и вбирающие в себя последствия первородного греха. Согласно библейскому преданию, в основе первородного преступления лежала эгоистическая гигантомания Адама, выразившаяся в желании его свободной воли соперничать с Творцом и стать "как боги". Соответствующей питательной средой для такого желания оказалось чувственное начало, удовлетворение которого открыло возможность самопознания и познания окружающего мира (древо познания "хорошо для пищи", "оно приятно для глаз и вожделенно, потому что даёт знание"). Соединение в своевольном жесте первочеловека зависти, гордости, эгоизма и основанного на нём, служащего ему знания как бы наметило вневременные "точки, о которых грезит сердце", задало ритм, структуру и содержательные следствия развития "закона Я", последовательно раскрываемые в творчестве Достоевского.
Анализ пределов и следствий развития гордости, берущей начало в таинственных глубинах человеческого сердца и питающей различные типы проявления эгоистического сознания, становится важной темой его центральных произведений. Эгоистическая гордость, в представлении писателя, есть существенное духовно-психологическое свойство, которое эластично входит в живую конкретность человеческого бытия, бессознательно-органически сказывается в складе восприятия и жизненных установках личности, незаметно лепит её мысли и действия и тем самым оказывается "дальней" причиной многообразных недоумений в человеческих взаимоотношениях, не всегда заметной на поверхности ближайших и зачастую второстепенных зависимостей и связей.
Эгоистическая гордость как одно "из самых сильных чувств и движений природы" человека заставляет многих героев Достоевского прежде всего разрывать связи, отпадать от традиционно-ценностной, социальной, семейной целостности и выделять себя в самоутверждающейся отдельности. И чем выше ущемлённая или тщеславная претензия, тем выхолощеннее собственная личность и слабее способность жить с окружающими людьми, настоятельнее потребность стать над ними, превратив их в материал и средство для самоутверждения - будь то в форме прямого господства или обманной любви. "Всякий-то теперь стремиться отделить своё лицо наиболее, - отмечает "таинственный посетитель" в "Братьях Карамазовых", - хочет испытать в себе самом полноту жизни, а между тем выходит изо всех его усилий вместо полноты жизни лишь полное самоубийство…" И убийство, мог бы добавить Достоевский (оно является важнейшим смысловым элементом всех его крупных произведений), которое представляет собой полноту крайнего выражения самоутверждающегося человекобога в его наибольшей отделённости от Бога, ближнего и "закона любви".
Таковы предельные следствия "закона Я", который в текущей действительности в разной степени разбавляется водой и входит в структуру образа "гордых" героев Достоевского. Причём речь идёт не только о "титанических" персонажах (Раскольников или Ставрогин, Иван Карамазов или великий инквизитор), но и о мелко-тщеславных эгоистах типа Ракитина или Лужина, Смердякова или Лебезятникова. В его сочинениях рассматриваются и домашнее наполеонство, и служебное инквизиторство, и бытовая шигалёвщина. Так, в одном из многочисленных замечаний на эту тему писатель показывает железнодорожного служащего, в образе которого причудливо совместился и маленький Наполеон, и маленький Шигалёв, и маленький великий инквизитор. "По всей России протянулось теперь почти двадцать тысяч вёрст железных дорог, и везде, даже самый последний чиновник на них… смотрит так, как бы имеющий беззаветную власть над вами и над судьбой вашей, над семьёй вашей и над честью вашей, только бы вы попались к нему на железную дорогу".
Раскрывая сложный духовный мир человека, сокрытые побуждения его сердца и корневые движения воли, Достоевский обнаруживал их подчинённость, несмотря на неодинаковое содержание и разные сферы действия, "закону Я". И в бытовых, профессиональных, любовных взаимоотношениях людей, и во всеохватных принципах и идеях по видимости не похожих друг на друга "учредителей и законодателей человечества" естественный "бред сердца", если его "натуральность" не преображена абсолютным идеалом и встречей со Христом, ведёт к самопревозношению и уединению личности, её напряженно-настороженному соперничеством с другими людьми, к безысходному вращению, по терминологии Паскаля, в кругу поиска "счастья", удовлетворения эгоистических притязаний, насыщения libido.
Именно в этом кругу замкнута "машина ума" многих отрицательных или частично отрицательных персонажей Достоевского, которые зачастую эмпирически трезвы и практичны, рассудочны и логичны, но сердце которых не свободно от тёмных страстей. Характеризуя в "Подростке" Версилова, Макар Иванович Долгорукий свидетельствует: "В ём ума гущина, а сердце неспокойное". И мужа госпожи М., обладателя "жирного сердца", называют в "Маленьком герое" умным человеком. Великий инквизитор, презирая человечество, примыкает к "умным людям", а Христа в пустыне искушает "умный дух" - "дух уничтожения и небытия". Таким образом, ум, учёность, образованность оказываются слугами подспудных или очевидных желаний, исходящих из неспокойного, помрачённого, жирного сердца, и не способны выйти из границ тайного или явного самолюбия, "закона Я".
"Кто не питает отвращения к своему самолюбию, - делал Паскаль созвучный заключениям Достоевского вывод, - к тому инстинкту, который заставляет человека делать себя богом, тот вполне ослеплён. Неужели мы не видим, что это совершенно противоположно справедливости и истине?… Это очевидная несправедливость, в которой мы рождены и от которой должны, хотя и не можем, избавиться".
Невозможность избавиться от очевидной несправедливости признавал и Достоевский. Но тем настоятельнее, подобно Паскалю, он испытывал потребность поколебать и преодолеть её. По мысли писателя, такое преодоление доступно лишь действительно свободному человеку, победившему рассудочно-плотское давление своей натуры, одолевшему власть непреображённого "сердечного бреда" и вышедшему из нигилистических следствий "закона Я". Писатель утверждал, что свобода как величайшая ценность у человека есть и самый крупный камень преткновения, если она отделена от Бога и эгоцентрична. Следовательно, самая главная задача в нравственном совершенствовании личности заключается в освобождении от рабства страстям и соединении с Божественной волей. Такое перерождение, полагал он, может произойти лишь при разрушении и полной нейтрализации опорных "точек, о которых грезит сердце" в "законе Я" и при направлении желания по совершенно противоположным ориентирам "закона любви".
По убеждению Достоевского, отказ "по своей глупой воле пожить", оздоровление корней желаний и очищение "сердечного бреда" эгоистической натуры (о трудности отказа от естественности эгоистического своеволия, поступающего назло добролюбию, своеобразно свидетельствует герой "Записок из подполья": "Я бы дал себе совсем отрезать язык, из одной благодарности, если бы только устроилось так, чтоб мне самому уже более никогда не хотелось его показывать", - происходит в человеке только тогда, когда его душа полностью захвачена абсолютным идеалом, стирающим в ней все остальные "идеалы" и идолы. "В том моя воля, чтоб не иметь воли, ибо идеал прекрасен".
Абсолютным и прекрасным идеалом, создающим непосредственность и непобедимость ощущения высшей красоты, преображающим "сердечный бред" и меняющим его вектор, делающим отказ от "натуральных" движений собственной воли "самовольным" и естественным, был для Достоевского, как известно, Иисус Христос. Соединённые в своевольном жесте первочеловека зависть, гордость, эгоизм, чувственность, задававшие ритм и структуру развития "закона Я", снимались противоположными началами в безраздельной и беззаветной, бескорыстно-жертвенной любви Христа к людям.
В логике Достоевского величайшая любовь, являющаяся главной движущей силой идеала, безусловной целью, венцом полного очеловечивания личности, предельного выражения её свободы, есть одновременно и величайшее самостеснение, добровольная жертва, подлинная победа над созданной Адамом "натурой". Только такая любовь к конкретному, рядом находящемуся ближнему, которая не завидует, не гордится, не превозносится и "не ищет своего", ибо не отождествляется ни с каким частным интересом или естественными склонностями, дающая, а не берущая любовь, которая долготерпит и всё переносит, способна возвысить и облагородить приниженную душу человека, восстановить в нём "образ человеческий", изменить и восполнить "укороченное" гордостью сознание. "На Земле нельзя любить без жертвы; без чего нельзя и соответственно полно, непосредственно сознавать".
Логика Достоевского совпадает с логикой Паскаля, в положительном центре которой также становится Иисус Христос. "Без Иисуса Христа мир не существовал бы, ибо ему надлежало или быть разрушенным, или стать подобием ада… Без Иисуса Христа человек предоставлен пороку и своей немощи; с Иисусом же Христом человек освобождается от того и другого. В Нём вся наша добродетель и всё наше богатство; вне Его лишь порок, бедствие, заблуждение, мрак, отчаяние, и кроме мрака и беспорядка мы не видим ничего ни в природе Бога, ни в нашей собственной".
По убеждению Паскаля, подлинное познание Бога и человека невозможно без посредничества Иисуса Христа, через которое люди постигают собственную нищету и пути её исцеления. Ясно видя себя несчастными, больными, слепыми рабами и грешниками, они с помощью Иисусовой благодати отворачиваются от своекорыстных страстей и преисполняются тёплой радостью любви и милосердия. Только в чистом сердце, пишет Паскаль, пробуждается совершенная и истинная любовь - это последнее и абсолютное основание человеческого бытия, приобретающее в личном опыте наивысшую достоверность по сравнению с наличной действительностью и доказательствами рассудка, самая мощная сверхприродная сила, собирающая воедино все калейдоскопические осколки эгоизированной жизни. И бесконечное расстояние между телом и духом служит лишь слабым подобием несравненно большего расстояния между духом и любовью, которая выводит человека к новой преображённой реальности. Короли, богачи, полководцы не видят величия людей ума, учёных, философов, писателей, не замечающих, в свою очередь, внешнего блеска этих "великих людей плоти".
"Есть люди, которые способны удивляться только плотскому величию, как будто духовного и вовсе не существовало; другие восхищаются лишь духовным величием, как будто не было бесконечно более высокого величия Премудрости. Все тела, небесный свод, звёзды, земля с её царствами не стоят слабейшего из умов, ибо он познаёт всё это и самого себя, а тела ничего не познают. Но все тела в совокупности, все умы вместе взятые и все их произведения не стоят даже малейшего проявления любви. Это свойство бесконечно более высокого порядка".
Как и в философии Паскаля, в ценностной иерархии Достоевского люди "плоти" и "ума" отступают перед людьми святости и милосердия. Для обоих любовь является единственной безусловной целью, по отношению к которой любые достижения выступают как некая условность, промежуточный образ, степень приближения к высшему состоянию. Однако герои "ума" и