Xreferat.com » Рефераты по литературе и русскому языку » Ответы на билеты по языкознанию

Ответы на билеты по языкознанию

не в «лавровых листьях» •или:в «зелени»: его суть заключается в том, что «чистая во­ля» — настолько отвлеченное понятие, что оно никогда не выражается в чувственном опыте и не сводится к нему. Ког­да испытуемых спрашивали, что именно они переживали, когда делали вывод из воспринятых положений, оказыва­лось, что они ничего не могли сказать об этом. Процесс аб­страктного мышления казался настолько отвлеченным, что не имел никакой чувственной основы, не вызывал никаких образов или слов; наоборот, надо было скорее отвлечься от образов, для того чтобы вникнуть в суть этих предложений. Как правило, вывод делался «интуитивно», на основе каких-то «логических переживаний», которые усматривает человек, воспринимающий эти предложения. Следовательно, у челове­ка есть какое-то «логическое чувство», переживание правиль­ности или неправильности мысли, такое же чувство, как то, которое мы переживаем, когда дается силлогизм и человек непосредственно делает соответствующий логический вывод. Этот вывод делается не из личного опыта человека, а из «логического переживания»; и это «логическое пережива­ние», по мнению Вюрцбургской школы, и есть изначальное

18

A. P. ЛУРЮ1

свойство духовного мира, которое отличает человека от жи­вотного и чувственное от рационального.

Такая же характеристика была получена представителя­ми Вюрцбургской школы и тогда, когда они ставили более простые опыты, например когда испытуемым предлагалось найти род к виду (например, «стул — мебель»), или вид к роду (например, «мебель — стул»), или часть к целому, или целое к части. И в этих случаях процесс рационального вы­вода протекал автоматически и, казалось бы, не основывал­ся ни на чувственном опыте, ни на словесном рассуждении. Здесь мы сталкиваемся как будто бы с совсем иным рядом явлений, чем в психологии ощущений и восприятий.

Тот же дуализм, который имел место у этих психологов и резко отличал элементарный «чувственный опыт», навыки от «сверхчувственного, категориального» сознания или мыш­ления, очень резко проявлялся и у физиологов. Для примера можно назвать хотя бы двух крупнейших зарубежных физио­логов мира: Чарлза Шеррингтона — одного из основателей теории рефлекса и Джона Экклза — одного из основателей современного учения о синаптической проводимости нейрона. Оба они крупнейшие специалисты в области физиологиче­ской науки, но в одинаковой мере идеалисты при попытках объяснить высшие психические процессы, сознание и мыш­ление.

Шеррингтон к концу своей жизни издал две книги: «Пси­хика и мозг» и «Человек в самом себе». В обеих книгах он выдвигал положение, что физиолог принципиально не может объяснить духовный мир человека и что мир отвлеченных категорий, мир волевых действий есть отражение некоего идеального духовного мира, существующего вне человече­ского мозга.

К таким же взглядам пришел в последнее время и Джон Экклз, который издал ряд работ, последней из которых яв­ляется недавно вышедшая книга «Facing Reality» («Лицом к лицу с реальностью»). Экклз исходил из положения, что реальность — это не та реальность, которую мы чувственно воспринимаем, т. е. это не внешний мир, в котором живет человек. Основная реальность для Экклза — это реальность внутреннего мира, то, что человек переживает и что остается недоступным для другого. Это и есть уже знакомое нам положение Эрнста Маха, лежащее в основе его субъектив­ного идеализма.

Каким образом человек может непосредственно позна­вать, оценивать себя, переживать свои состояния? Р1сточни-

ЯЗЫК И СОЗНАНИЕ

19

ком этого, говорил Экклз, являются специальные нервные приборы, которые служат «детекторами» потустороннего ду­ховного мира, и Экклз пытался даже вычислить размер этих детекторов. Он считал, что они сопоставимы по величине с синапсами, которые, по мнению Экклза, могут быть детек­торами потустороннего духовного мира2.

Легко видеть, к каким тупикам приходит дуализм, кото­рый исходит из противопоставления чувственного и рацио­нального опыта, но отказывается от научного объяснения последнего.

Совершенно понятно поэтому, что все эти положения как философов, так и психологов и физиологов нужно ценить за то, что они обратили внимание на важную сферу — сферу рационального, категориального опыта. Однако отрицатель­ная сторона их позиции заключается в том, что, обратив внимание на самый факт отвлеченного, категориального мышления или чистого волевого акта, эти исследователи отказались подойти к научному объяснению этого вида пси­хической реальности, не пытались подойти к этим явлениям как к продукту сложного развития человека и человеческого общества и считали этот вид реальности порождением осо­бенного «духовного опыта», который не имеет никаких ма­териальных корней и относится к совершенно другой сфере бытия. Это положение закрывает дверь научному познанию важнейшей стороны психической жизни человека.

Совершенно понятно поэтому, что психологи, которые не могли удовлетвориться этими идеалистическими объяснения­ми, должны были искать новые пути, которые не закрывали бы двери для причинных детерминистических научных объяснений всех, в том числе и сложнейших, психических явлений.

Представители детерминистического направления исходи­ли из основных положений философов-эмпириков, согласно которым «все, что есть в мышлении, раньше было в чув­ственном опыте» («Nihil est in intellectu, quod non fuerit pri­mo in sensu»), и считали своей основной задачей изучение мышления теми же методами, с которыми можно подойти к элементарным явлениям чувственного опыта.

Если само основное положение эмпирической философии, противостоявшей идеалистическим позициям картезианства, не вызывает никаких сомнений, то попытки воплотить это

2 Подробный анализ воззрений Экклза дан в работе Лурия, Гургенидзе

20

A. P. ЛУРИЯ

положение в конкретные психологические исследования и те формы, которые оно приняло в «эмпирической» или клас­сической экспериментальной психологии, сразу же ставят науку перед другими, столь же непреодолимыми трудно­стями.

Пытаясь объяснить сложнейшие формы мышления, ис­следователи, примыкавшие к этому направлению, практиче­ски исходили из обратных механистических позиций.

На первых этапах эти позиции проявлялись в утвержде­нии, что человеческая психика — это tabula rasa, на кото­рой опыт записывает свои письмена. Правильно утверждая, что без опыта в психике ничего возникнуть не может, эти исследователи подходили к своей задаче объяснить основные законы сложнейшего отвлеченного или «категориального» мышления с аналитических позиций или позиций редукцио­низма, считая, что для понимания законов мышления доста­точно иметь два элементарных процесса (представление, или чувственный образ, с одной стороны, и ассоциацию, или связи чувственного опыта, — с другой) и что мыш­ление — это не что иное, как ассоциация чувственных пред­ставлений.

Эти положения психологов-ассоциационистов, занимав­шие центральное место в научной психологии XIX в. и при­мыкавшие к представлениям аналитического естествознания того времени (которое проявлялось наиболее отчетливо в вирховской «целлюлярной физиологии»), полностью отрица­ли специфичность и независимость сложнейших форм от­влеченного мышления. Все они исходили из того положения, что даже наиболее сложные формы мышления могут быть поняты как ассоциация наглядных представлений и что позиции «априорных категорий» (в частности, позиции Вюрцбургской школы) не отражают никакой реальности и поэтому являются принципиально неприемлемыми.

Следует отметить, что указанные позиции лежали в ос­нове ряда школ психологов-«ассоциационистов» XIX в., среди которых можно назвать Гербарта в Германии, Бена в Англии и Тэна во Франции. Именно поэтому в трудах этих психологов, подробно останавливавшихся на законах ощу­щений, представлений и ассоциаций, нельзя было встретить ни главы, посвященной мышлению, ни описания того, что именно отличает психику животных от сознательной деятель­ности человека.

Интересно, что механистический подход ассоциационис-тов, видевших свою основную задачу в том, чтобы свести

ЯЗЫК И СОЗНАНИЕ

21

сложнейшие явления к составляющим их элементам, не ог­раничивался «эмпирической» и во многом субъективной психологией XIX в.

Пожалуй, окончательный вывод, идущий в этом направ­лении, был сделан представителями «объективной» науки о поведении — американскими психологами-бихевиористами.

Бихевиористы с самого начала отказались изучать отвле­ченное мышление, которое как будто бы должно являться предметом психологии. Для них предметом психологии явля­лось поведение, а само поведение понималось как нечто со­стоящее из реакций на стимулы, как результат повторений h подкреплений, иначе говоря, как процесс, строящийся по элементарной схеме условного рефлекса. Бихевиористы ни­когда не пытались подойти к анализу физиологических ме­ханизмов поведения (и в этом состоит их коренное отличие от учения о высшей нервной деятельности), они ограничи­лись анализом внешней феноменологии поведения, трактуе­мой очень упрощенно, и пытались подойти ко всему поведе­нию человека так же, как они подходили к поведению жи­вотного, считая, что оно исчерпывается простым образова­нием навыков.

Поэтому, если раскрыть написанные бихевиористами учебники психологии до последнего времени включительно, можно увидеть в них главы об инстинктах, навыках, однако главы о воле, мышлении или сознании там найти нельзя. Для этих авторов отвлеченное («категориальное») поведение вообще не существует и, следовательно, быть предметом на­учного анализа не может.

Нельзя не отметить и положительное начало у психоло­гов этого направления, которое заключалось в их попытке не только описывать, но и объяснять явления психической жизни. Однако их главный недостаток заключался в позиции редукционизма, т. е. сведении высших форм психиче­ских процессов со всей их сложностью к элементарным про­цессам, отказе от признания специфики сложнейшего соз­нательного категориального поведения.

Позицию редукционизма, из которой исходят психологи-бихевиористы, трудно лучше охарактеризовать, чем это сде­лал Т. Тэйлор в предисловии к своему учебнику психологии, вышедшему в 1974 г.

«...Известно, что предметом психологии является поведе­ние, которое может быть прослежено от амебы до человека. Внимательный читатель легко узнает, что основная позиция этой книги — это позиция редукционизма. Редукционист

22

Л. Р. ЛУРИЯ

пытается объяснить явления, сведя их к частям, которые и составляют целое. Биологические основы поведения могут быть сведены к движениям мышц и сокращениям желез, которые, в свою очередь, являются результатом химических процессов. Эти химические процессы могут быть поняты из изменений молекулярных структур, которые, в свою очередь, сводятся к изменениям соотношений атомов на субмолеку­лярном уровне и выражены в математических показателях. Логическое распространение редукционизма и позволит вы­разить поведение человека в математических понятиях»3.

Естественно, что психология, разрабатываемая с таких позиций, теряет всякую возможность научно подходить к сложнейшим, специфическим для человека формам созна­тельной деятельности, которые являются продуктом сложно­го социального развития и которые отличают человека от животного.

Таким образом, из столкновения этих двух больших на­правлений в психологии и возник кризис психологической науки. Кризис этот, который сформировался окончательно к первой четверти нашего века, заключался в том, что пси­хология практически распалась на две совершенно незави­симые дисциплины. Одна — «описательная психология», или «психология духовной жизни» («Geisteswissenschaftliche Psychologie») — признавала высшие, сложные формы психи­ческой жизни, но отрицала возможность их объяснения и ограничивалась только феноменологией или описанием. Вто­рая — «объяснительная», или естественнонаучная, психоло­гия («Erklдrende Psychologie»)—понимала свою задачу как построение научно обоснованной психологии, но ограничива­лась объяснением элементарных психологических процессов, отказываясь вообще от какого бы то ни было объяснения сложнейших форм психической жизни.

Выход из этого кризиса мог заключаться только в том, чтобы оставить неприкосновенным самый предмет психоло­гии человека как учения о сложнейших формах сознатель­ной деятельности, но вместе с тем сохранить задачу не опи­сывать эти сложнейшие формы сознательной деятельности как проявления духовной жизни, а объяснять происхожде­ние этих форм сознательной деятельности из доступных ана­лизу процессов. Иначе говоря, задача заключалась в том, чтобы сохранить изучение сложнейших форм сознания как

3 Th. Y. Taylor A Primer of Psychobiology. Brain and Behavior. N. Y.,

И СОЗНАНИЕ

23

первую, основную задачу психологии, но обеспечить мате­риалистический, детерминистический подход к их причинно­му объяснению.

Решение этого важнейшего вопроса психологии было дано одним из основоположников советской психологической науки Л. С. Выготским, который во многом предопределил пути развития советской психологии на последующие деся­тилетия.

В чем заключался выход из этого кризиса, который сфор­мулировал Л. С. Выготский?

Основное положение Выготского звучит парадоксально. Оно заключается в следующем: для того, чтобы объяснить сложнейшие формы сознательной жизни человека, необходи­мо выйти за пределы организма, искать источники этой сознательной деятельности и «категориального» поведения не в глубинах мозга и не в глубинах духа, а во внешних условиях жизни, и в первую очередь во внешних условиях общественной жизни, в социально-исторических формах су­ществования человека.

Остановимся на этом положении несколько подробнее.

Итак, предметом психологии является не внутренний мир сам по себе, а отражение во внутреннем мире внешнего ми­ра, иначе говоря, активное взаимодействие человека с реаль­ностью. Организм, имеющий определенные потребности и сложившиеся формы деятельности, отражает условия внеш­него мира, перерабатывая различную информацию. Взаимо­действие со средой в элементарных биологических системах является процессом обмена веществ с усвоением необходи­мых организму веществ и выделением продуктов, являющих­ся результатом жизнедеятельности. В более сложных физио­логических случаях основой жизни является рефлекторное отражение внутренних и внешних воздействий. Организм по­лучает информацию, преломляет ее через призму своих по­требностей или задач, перерабатывает, создает модель свое­го поведения, с помощью «опережающего возбуждения» соз­дает известную схему ожидаемых результатов; и, если его поведение совпадает с этими схемами, поведение прекра­щается, если же оно не совпадает с этими схемами, возбуж­дение снова циркулирует по кругу и активные поиски реше­ния продолжаются (Н. А. Бернштейн; Миллер, Галантер и Прибрам и др.).

Принципиально те же положения справедливы и по отно­шению к организации сложнейших форм сознательной жизни, но на этот раз речь идет о переработке человеком сложней-

д. p.

24

Z, T

шей информации в процессе предметной деятельнос!и и с

помощью языка.

Как уже говорилось выше, человек отличается от живот­ного тем, что с переходом к общественно-историческому су­ществованию, к труду и к связанным с ним формам обще­ственной жизни радикально меняются все основные катего­рии поведения.

Жизнедеятельность человека характеризуется обществен­ным трудом, и этот общественный труд с разделением его функций вызывает к жизни новые формы поведения, незави­симые от элементарных биологических мотивов. Поведение уже не определяется прямыми инстинктивными целями; ведь с точки зрения биологии бессмысленным является бросать в землю зерна вместо того, чтобы их есть; отгонять дичь вместо того, чтобы ловить ее; или обтачивать камень, если только не иметь в виду, что эти акты будут включены в сложную общественную деятельность. Общественный труд и разделение труда вызывают появление общественных моти­вов поведения. Именно в связи со всеми этими факторами у человека создаются новые сложные мотивы для действий и формируются те специфически человеческие формы психиче­ской деятельности, при которых исходные мотивы и цели вызывают определенные действия, а действия осуществля­ются специальными, соответствующими им операциями.

Структура сложных форм человеческой деятельности бы­ла детально разработана в советской психологии А. Н. Ле­онтьевым (1959, 1975), и мы не будем останавливаться на

ней подробно.

Вторым решающим фактором, определяющим переход'от поведения животного к сознательной деятельности человека, является возникновение языка.

В процессе общественно разделенного труда у людей и появилась необходимость тесного общения, обозначения той трудовой ситуации, в которой они участвуют, что и привело к возникновению языка. На первых порах этот язык был тесно связан с жестами и нечленораздельный звук мог озна­чать и «осторожнее», и «напрягись» и т. п. — значение этого звука зависело от практической ситуации, от действия, же­ста и тона.

Рождение языка привело к тому, что постепенно возник­ла целая система кодов, которые обозначали предметы и действия; позже эта система кодов стала выделять признаки предметов и действий и их отношения и, наконец, образова­лись сложные синтаксические коды целых предложений, ко-

ЯЗЫК'И СОЗНАНИЕ

25

торые могли формулировать сложные формы высказывания.

Эта система кодов и получила решающее значение для дальнейшего развития сознательной деятельности человека; Язык, который сначала был глубоко связан с практикой, вплетен в'практику и имел «симпрактический характер», постепенно стал отделяться от практики и сам стал заклю­чать в себе систему кодов, достаточных для передачи любой информации, хотя, как мы увидим ниже, эта система кодов еще долго сохраняла ^теснейшую связь с конкретной челове­ческой деятельностью.

В результате общественной истории язык стал решающим орудием человеческого познания, благодаря которому чело­век смог выйти за пределы чувственного опыта, выделить признаки, сформулировать известные обобщения или кате­гории. Можно сказать, что если бы у человека не было тру­да и языка, у него не было бы и отвлеченного «категориаль­ного» мышления.

Источники абстрактного мышления и «категориального» поведения, вызывающие скачок от чувственного к рацио­нальному, надо, следовательно, искать не внутри человече­ского сознания, не внутри мозга, а вовне, в общественных формах исторического существования человека. Только та­ким путем (радикально отличным от всех теорий традици­онной психологии) можно объяснить возникновение сложных специфически человеческих «форм сознательного поведения. Только на этом пути мы можем найти объяснение специфи­ческих для человека форм «категориального» поведения.

Все это и составляет основные положения марксистской психологии. При таком подходе сознательная деятельность является основным предметом психологии, сохраняется проб­лема сознания и мышления как основная проблема психоло­гической науки и ставится задача дать научный детермини­стический анализ сложных форм сознательной деятельности человека, дать объяснение этих сложнейших явлений. Корен­ное отличие этого подхода от традиционной психологии со­стоит в том, что источники человеческого сознания ищутся ни в глубинах «духа», ни в самостоятельно действующих ме­ханизмах мозга, а в реальном отношении человека к дейст­вительности, в его общественной истории, тесно связанной с трудом и языком.

Следовательно, мы подойдем к проблемам сознания и от­влеченного мышления, объединив данную проблему с проб­лемой языка, и будем искать корни этих сложных процессов в общественных формах существования человека, в реальной

26

A. P. ЛУРИЯ

действительности того языка, который позволяет нам выде­лять признаки объектов, кодировать и обобщать их. Это и есть специфика языка, который, как мы уже сказали, рань­ше был связан с непосредственной практикой, вплетен в нее, а затем постепенно, в процессе истории, начал становиться системой, которая сама по себе достаточна для того, чтобы сформулировать любое отвлеченное отношение, любую мысль.

Прежде чем перейти к основной проблеме этих лекций, мы должны остановиться на одном частном вопросе, который имеет, однако, принципиальное значение.

Действительно ли язык (и связанные с ним формы созна­тельной деятельности) является для человека специфиче­ским продуктом общественной истории?

Не существует йи язык и у животных, и если какие-то аналоги «языка» можно наблюдать в животном мире, чем эти аналоги отличаются от подлинного языка человека?

Мысль о том, что язык существует и у животных, очень »lacro встречается в литературе. Авторы нередко указывают на то, что, когда, например, вожак стаи журавлей начинает подавать звуковой сигнал, вся стая тревожно снимается с места и следует за ним. Олень — вожак, который чувствует опасность, — также издает крики, и все стадо следует за ним, воспринимая сигнал опасности. И наконец, пожалуй, самое интересное: очень часто утверждают, что и пчелы имеют своеобразный «язык», который проявляется в так на­зываемых «танцах пчел». Пчела, которая вернулась со взят­ка из своего полета, как будто бы передает другим пчелам, откуда она прилетела, далеко ли до взятка и куда надо ле­теть. Эту информацию пчела выражает в «танцах», фигурах, которые она делает в воздухе и которые отражают как на­правление, так и дальность необходимого полета (рис. 2). Как будто бы все эти факты говорят о том, что и животные имеют также язык, а если так, тогда все приведенные выше рассуждения оказываются несостоятельными (Фриш, 1923; Ревеш, 1976).

Возникает вопрос: существует ли действительно язык у животных, и если он существует, может быть, это всего лишь некоторый аналог языка, «язык» в условном смысле этого слова, т. е. такая знаковая деятельность, которая, однако, не

ЯЗЫК И СОЗНАНИЕ

27

идет ни в какое сравнение с языком человека и качественно отличается от него?

За последние десятилетия вопрос о «языке» животных привлек особенно острое внимание. Началом этой серии ра­бот является работа Фриша о «языке» пчел (1923, 1967). Позднее появились исследования, посвященные звуковой коммуникации у птиц, и работы о речевой коммуникации у обезьян. Так, ряд работ американских психологов, которые были опубликованы в последние десять лет (Гарднер и

Рис. 2

«Танцы пчел» (по Фришу): а — направление движения пчел, б —

отражение в «танцах пчел» основных географических координат

28

A. P. ЛУРИЯ

Гарднер, 1969, 1971; Примак, 1969, 1971; и др.4) были посвя­щены анализу того, можно ли обучить обезьяну говорить, т. е. научить ее пользоваться знаком. Для этого обезьяне внушали, например, что овал означает «груша», квадратик — «орех», линия — «дать», а точка — «не хочу». Факты пока­зали, что после длительного обучения обезьяны могли поль­зоваться этим «словарем», только не звуковым, а символиче­ским, зрительным. Таким образом, вопрос о наличии языка как врожденной формы поведения у животных за' последние годы стал оживленно обсуждаться и вызвал значительную дискуссию.

Наиболее существенным в этой проблеме является вопрос

0 различии между языком животных и языком человека. Под языком человека мы подразумеваем сложную систему кодов, обозначающих предметы, признаки, действия или отношения, которые несут функцию кодирования, передачи информации и введения ее в различные системы (на подробном анализе этих систем мы остановимся особо). Все эти признаки ха­рактерны только для языка человека. «Язык» животных, не имеющий этих признаков, — это квазиязык. Если человек говорит «портфель», то он не только обозначает определен­ную вещь, но и вводит ее в известную систему связей и от­ношений. Если человек говорит «коричневый» портфель, то он абстрагируется от этого портфеля, выделяя лишь его цвет. Если он говорит «лежит», он абстрагирует от самого предмета и его цвета, указывая на его положение. Если че­ловек говорит «этот портфель лежит на столе» или «этот портфель стоит около стола», он выделяет отношение объ­ектов, выражая целое сообщение. Следовательно, развитой язык человека является системой кодов, достаточной, для того, чтобы передать, обозначить любую информацию даже вне всякого практического действия.

Характерно ли такое определение для языка животных? На этот вопрос можно ответить только отрицательно. Если язык человека обозначает вещи или действия, свойства, от­ношения и передает таким образом объективную информа­цию, перерабатывая ее, то естественный «язык» животных не обозначает постоянной вещи, признака, свойства, отно­шения, а лишь выражает состояние или переживания жи­вотного. Поэтому он не передает объективную информацию,, а лишь насыщает ее теми же переживаниями, которые на-

1 Библиография этих работ дана в книге Г. В. Хэвис (Hewes) «Проис­хождение языка», т. I—П. Мутон, 1975.

ЯЗЫК И СОЗНАНИЕ

29

блюдаются у животного в то время, когда оно испускает звук (как это наблюдается у вожака стаи журавлей или стада оленей) и производит известное обусловленное аф­фектом движение. Журавль переживает тревогу, эта тревога проявляется в его крике, а этот крик возбуждает целую стаю. Олень, реагирующий на опасность поднятием ушей, поворотом головы, напряжением мышц тела и бегом, криком, выражает этим свое состояние, а остальные животные «зара­жаются» этим состоянием, вовлекаясь в его переживание. Следовательно, сигнал животных есть выражение аффектив­ного состояния, а передача сигнала есть передача этого со­стояния, вовлечение в него других животных и не больше.

То же самое можно с полным основанием отнести и к «языку» пчел. Пчела ориентируется в своем полете на ряд еще плохо известных нам признаков (вероятно, это наклон солнечного луча, может быть, магнитные поля и др.) ; она испытывает разную степень утомления, и когда пчела после дальнего полета проделывает движения танца, она выра­жает в движении свое состояние; остальные пчелы, воспри­нимающие эти танцы, «заражаются» этим же состоянием, вовлекаются в него. Информация, передаваемая пчелой, — это информация не о предметах, действиях или отношениях, а о состоянии пчелы, вернувшейся из дальнего полета.

Иную интерпретацию следует дать последним опытам с обучением искусственному «языку» обезьян. Есть все осно­вания думать, что в этом случае мы имеем дело со сложны­ми формами выработки искусственных условных реакций, которые напоминают человеческий язык лишь своими внеш­ними чертами, не составляя естественной деятельности обезьян.

Эта проблема является сейчас предметом оживленных дискуссий, и мы не будем останавливаться на ней подробно.

Нам пока мало известно о «языке» животных, «языке» пчел, «языке» дельфинов. Однако бесспорно то, что движе­ния или звуки у пчел и дельфинов отражают лишь аффек­тивные состояния и никогда не являются объективными ко­дами, обозначающими конкретные вещи или их связи.

Все это кардинально отличает язык человека (как си­стему объективных кодов, сложившихся в процессе общест­венной истории и обозначающих вещи, действия, свойства и отношения, т. е. категории) от «языка» животных, который является лишь набором знаков, выражающих аффек­тивные состояния. Поэтому и «декодирование» этих зна­ков есть вовсе не расшифровка объективных кодов, а во-

30

A. P. ЛУРИЯ

влечение других животных в соответствующие сопережива­ния. «Язык» животных, следовательно, не является средством обозначения предметов и абстрагирования свойств и поэтому ни в какой мере не может рассматриваться как средство, формирующее отвлеченное мышление. Он является лишь путем к созданию очень сложных форм аффективного общения.

Таким образом, человек отличается от животных нали­чием языка как системы кодов, обозначающих предметы и их отношения, с помощью которых предметы вводятся в из­вестные системы или категории. Эта система кодов ведет к формированию отвлеченного мышления, к формированию «категориального» сознания.

В силу этого мы и будем рассматривать проблему соз­нания и отвлеченного мышления в тесной связи с проблемой языка.

В следующих лекциях мы обратимся к тому, что именно представляет слово и какую функцию переработки информа­ции оно несет, как оно построено морфологически, какое психологическое значение оно имеет. Затем мы перейдем к структуре предложений, которая позволяет не только обо­значить предмет и выделить признаки и формировать поня­тия, а и формировать мысль в речевом высказывании. И да­лее мы проанализируем процесс вывода и умозаключения, чтобы выяснить, как формируется речевое мышление и как применение языка приводит к формированию таких слож­нейших процессов, характерных для человеческой психики, как процессы сознательной и произвольной психической деятельности.

Социальная сущность языка, его конвенциональная природа позволяют рассматривать язык в качестве кода, единого для говорящих на данном языке, создающего условия для понимания общающихся, и говорить о языке как о средстве установления контакта в речевом общении. Другое дело речь. Речь - явление индивидуальное, зависящее от автора-исполнителя, это творческий и неповторимый процесс использования ресурсов языка. Ситуативная обусловленность, вариативность речи, с одной стороны, и возможность осуществить выбор для выражения определенного содержания, с другой, делают речь своеобразной, непохожей на речь другого человека. Правильный выбор средств языка, ориентированных на собеседника, способность адекватно передать содержание, оправдывая ожидания партнера по коммуникации, - все это гармонизирует общение. Но как в языке, так и в речи кроются такие их свойства и особенности, которые создают огромное количество помех, сбоев, недоразумений, приводящих субъектов коммуникации к конфликту. Так, природа языкового знака (лексическая и грамматическая многозначность, омонимия, динамичность, вариативность, отсутствие естественной связи между "означаемым" и "означающим", а также между знаком и денотатом), двукратное означивание языковых единиц (в системе средств в рамках той или иной подсистемы, ряда - первичное означивание в виде нерасчлененного знака; а также в сочетаемости с другими знаками в линейном ряду - вторичное означивание в виде расчлененного знака [Уфимцева, 1990, с. 167]) на фоне гибкости языкового знака и широчайшей его смысловой валентности дают возможность наполнения различным содержанием языковых знаков на уровне речи. В результате объем содержания знаков как единиц языка и как единиц речи не всегда совпадает [Сердобинцев, 1981], что может стать причиной их неоднозначной интерпретации, возникновения "иных смыслов" в высказывании, а это, в свою очередь, может привести к непониманию, нежелательным эмоциональным эффектам, напряженности в речевом общении, которые являются сигналами речевого конфликта. Эти и другие свойства [Ильенко, 1996, с. 7] "живут" внутри языка и несут конфликтогенный потенциал, для реализации которого требуется механизм, приводящий его в

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: