Тютчев Ф.И. и его поэтическое наследие
Сам Тютчев порою задыхался в окружавшей его придворно-бюрократической и светской среде. Л. Н. Толстой был прав, говоря о поэте, что он "хотя и был придворным (поэт имел звание камергера.- К. П.), но презирал придворную жизнь". В этом нетрудно убедиться, прочитав в настоящем издании те письма поэта, в которых он с нескрываемой иронией отзывается о своих обязанностях придворного. Э. Ф. Тютчева, жена поэта, писала впоследствии его биографу И.С.Аксакову, что, несмотря на кажущуюся любовь Тютчева к светскому образу жизни, "он все же никогда не был светским человеком в точном значении этого слова". В письмах поэт не раз жалуется на пустоту той жизни, которую он ведет. Однажды, с чувством горькой иронии, он признается: "...Третьего дня был вечер у княгини Юсуповой, где все, в том числе и я сам, разогорчили меня избытком невероятной глупости"28.
Зоркий наблюдатель окружающей действительности, Тютчев остро ощущал гнилость и нравственную растленность старого мира. "...Если бы для государств и для отдельных личностей можно было ставить одинаковый диагноз, - пишет он в одном из писем, - то следовало бы опасаться, судя по некоторым симптомам изнуряющей нас болезни, что это начало размягчения мозга"29 Характеризуя придворно-аристократические круги как "накипь русского общества", как "подделку под истинный народ", поэт неизменно противопоставлял им "настоящий народ". Он верил в то, что русский народ, несущий на своем теле многовековые "рубцы насилий и обид", таит в себе могучие нравственные силы - залог великого будущего.
Тютчев принадлежал к числу тех русских писателей, которых, при всем их различии между собой, объединяло, по словам Горького, "одно упорное стремление-понять, почувствовать, догадаться о будущем страны, о судьбе ее народа, об ее роли на земле"30. Но, пытаясь представить себе это будущее, он глубоко ошибался в своих исторических прогнозах. Слабость Тютчева заключалась еще и в том, что он не пробовал искать для себя "животворной, воодушевляющей среды"31 за пределами презираемого им самим общества.
В творчестве Тютчева шестидесятых-начала семидесятых годов преобладают политические стихотворения и мелкие стихотворения "на случай". Как бы иронически ни отзывался порою поэт о "бесполезном и смешном пережевывании общих мест"32 панславизма, его политические стихотворения по-прежнему носят реакционно-славянофильский характер, чем и определяется их весьма относительное литературное значение. Исключением являются несколько стихотворений, объективный смысл которых шире вызвавшего их повода. Так, например, в стихотворном обращении к Вяземскому "Когда дряхлеющие силы..." (1866) Тютчев по-своему откликается на острую в то время проблему "отцов и детей". Из его поздних политических стихов одно - "Славянам" ("Они кричат, они грозятся..." - 1867) - не случайно цитировалось и перепечатывалось в годы Великой Отечественной войны: в нем поэт выражает уверенность в том, что братские славянские народы во главе с Россией смогут оказать отпор растущему германскому милитаризму. В этот же период Тютчевым создан был и ряд превосходных лирических стихотворений: "Как хорошо ты, о море ночное..." (1865), "Ночное небо так угрюмо..." (1865), "Как неожиданно и ярко..." (1865), "От жизни той, что бушевала здесь..." (1871).
Последние годы жизни Тютчева были омрачены тяжелыми утратами. В 1870 году умерли его старший сын Дмитрий и брат Николай, в 1872 году - младшая дочь Мария. Физические силы самого Тютчева слабели с каждым годом. Но вопреки его собственному горькому признанию: "Живая жизнь давно уж позади", - не угасал в нем острый интерес к окружающей действительности.
События, совершающиеся в Западной Европе (франко-прусская война, объединение Германии, гражданская война 1871 года во Франции), привлекали к себе пристальное внимание поэта. С таким же интересом относился он и к русской общественно-политической жизни. В 1872 году Тютчев целыми днями просиживал на так называемом "нечаевском" процессе. Весной следующего года, прикованный к постели тяжелым предсмертным недугом, он диктовал пространные письма на политические темы. "Сделайте так, чтобы я хоть немного чувствовал жизнь вокруг себя" - с такими словами обращался поэт к своим близким, когда уже не дни, а часы его были сочтены33.
Умер Тютчев 15 (27) июля 1873 года в Царском Селе и похоронен в Петербурге на кладбище Новодевичьего монастыря.
Узнав о смерти Тютчева, Тургенев писал Фету: "Милый, умный, как день умный Федор Иванович, прости-прощай!"34.
Внешне жизнь Тютчева казалась мало связанной с литературной жизнью его времени. Не примыкая ни к какому литературному течению, он, видимо, гораздо больше интересовался вопросами политики, чем вопросами литературы. Однако было бы ошибочным думать, что судьбы русской литературы были ему чужды. Ведь, по собственному его признанию, он одинаково горячо любил "отечество и поэзию".
По свидетельству мюнхенского сослуживца Тютчева И. С. Гагарина, за границей поэт часто беседовал с ним о Пушкине и его месте в русской поэзии. В сознании Тютчева Пушкин был лучшим выразителем "русского ума", стоящим "намного выше всех современных ему французских поэтов". Смерть Пушкина он пережил как общественное, народное горе ("И осененный опочил хоругвью горести народной") и в чеканном и образном афоризме запечатлел не только свое, но и наше отношение к великому национальному поэту:
|
Тебя ж, как первую любовь, России сердце не забудет!.. ("29-ое января 1837") |
Насколько дороги были Тютчеву судьбы русского просвещения вообще, можно судить и по его стихотворению памяти М. В. Ломоносова ("Он, умирая, сомневался...") (1865).
В Ломоносове поэт чтил самоотверженного борца за национальную самобытность русской культуры.
Отлично владевший французским языком, который в значительной степени был для него, как и для многих представителей светско-аристократического круга, бытовым, домашним языком, Тютчев, русский поэт, умел понимать и ценить богатые возможности своего родного языка. Однажды, обращая внимание жены на стихи Вяземского "Ночь в Венеции", поэт писал: "Своей нежностью и мелодичностью они напоминают движение гондолы. Что это за язык-русский язык!" "Чуткостью к русскому языку" поразил Тютчев молодого Л. Н. Толстого, разговаривая с ним в 1856 году о только что вышедших "Севастопольских рассказах"35. Та же чуткость к многообразным оттенкам родной речи сказывается в тех поправках, подчас на первый взгляд незначительных, которые Тютчев вносил в собственные стихи.
Долгое время было широко распространено совершенно неверное представление о Тютчеве как о приверженце теории "чистого искусства". Это представление находится в противоречии с фактами творческой биографии поэта и основано на одностороннем понимании отдельных мотивов его творчества.
Глубоко знаменательно, что в своей борьбе с этой реакционной теорией великие революционно-демократические критики Чернышевский и Добролюбов никогда не относили Тютчева к числу представителей "чистой" поэзии. Мало того: "чистому" лирику Фету Добролюбов противопоставлял именно Тютчева как поэта, чей талант раскрывается отнюдь не в "уловлении мимолетных впечатлений от тихих явлений природы", но которому "доступны, кроме того, - и знойная страстность, и суровая энергия, и глубокая дума, возбуждаемая не одними стихийными явлениями, но и вопросами нравственными, интересами общественной жизни"36.
В этой оценке тютчевского творчества Добролюбов подчеркнул основное, что отличало Тютчева от ревнителей теории искусства для искусства, - острое чувство социально-исторической действительности, пронизывающее его раздумья, склонность к философским обобщениям, тонкий психологизм и лирический пафос.
Ощущение того, что мир находится накануне грандиозных исторических потрясений, несущих с собой крушение привычных социальных устоев и религиозных верований, с особенной силой овладело Тютчевым после 1830 года, явившегося в его глазах началом революционной эры в Европе. Исторические катаклизмы приковывали к себе настороженное внимание поэта. Ему принадлежат знаменитые строки:
|
Счастлив, кто посетил сей мир В его минуты роковые! Его призвали всеблагие, Как собеседника на пир. Он их высоких зрелищ зритель... ("Цицерон") |
Всю жизнь Тютчев не уставал быть жадным зрителем этих "высоких зрелищ", настойчиво пытавшимся разгадать исторический смысл происходящего.
Эпоха "бурь гражданских и тревоги" и была той социально-исторической почвой, на которой развивалось лирическое творчество Тютчева.
Поэзия Тютчева полна мысли, это философская поэзия. Однако Тютчев прежде всего был художником. В поэтические образы он облекал лишь то, что было передумано и перечувствовано им самим. Сущность его творческого процесса прекрасно определил И. С. Тургенев: "...каждое его стихотворение начиналось мыслию, но мыслию, которая, как огненная точка, вспыхивала под влиянием глубокого чувства или сильного впечатления; вследствие этого, если можно так выразиться, свойства происхождения своего, мысль г. Тютчева никогда не является читателю нагою и отвлеченною, но всегда сливается с образом, взятым из мира души или природы, проникается им и сама его проникает нераздельно и неразрывно"37.
В 1836 году Тютчев писал о стихах Бенедиктова: "В них есть вдохновение и, что служит хорошим предзнаменованием будущего, наряду с сильно выраженным идеалистическим началом, наклонность к положительному, вещественному и даже чувственному. Беды в этом нет... Чтобы поэзия процветала, она должна иметь корни в земле"38.
Эти строки важны для нас не оценкой творчества поэта, значение которого Тютчев, конечно, преувеличил, а выраженной в них мыслью о том, что составляло в его глазах основную сущность поэзии, залог ее роста и процветания.
Поэзия самого Тютчева, раскрывающая "целый мир" мыслей и чувств, корнями своими связана с "землей" - ив этом ее сила. Тютчев недаром называл себя "верным сыном" "матери-Земли" и в пламенных стихах высказывал свою любовь к ней ("Нет, моего к тебе пристрастья..."). Эта любовь к жизни, любовь к "настоящему" прошла через всю жизнь и через все творчество поэта. Ему были ведомы минуты "земного самозабвения", почти физическое ощущение "преизбытка" жизни. Не случайно так много стихов - и притом самых радостных, самых жизнеутверждающих из всего им написанного - посвятил он весне. Таково проникнутое бодрым, мажорным настроением "Весеннее приветствие стихотворцам"-"Любовь земли и прелесть года...", таковы с детства знакомые каждому из нас ликующие строфы "Весенней грозы" и "Весенних вод", поэтическое описание пробуждения природы и одновременного пробуждения души человека в стихотворении "Еще земли печален вид...", изображение победы весны над зимою, нового над старым, жизни над смертью - в стихотворении "Зима недаром злится...", такова торжественная ода "Весна" ("Как ни гнетет рука судьбины...").
Но ни в одном из стихотворений Тютчева "жизни преизбыток" не нашел, пожалуй, такого ясного и светлого выражения, как в стихотворении "Я помню время золотое...". На нем лежит яркий отблеск того молодого, быть может впервые пробудившегося чувства, под влиянием которого чистый облик возлюбленной поэта совершенно естественно приобретает в его воображении воздушные черты "младой феи". Стихи проникнуты большой психологической и художественной правдой. Впечатления от внешнего мира органически слиты в них с душевными ощущениями лирических героев:
|
И солнце медлило, прощаясь С холмом, и замком, и тобой. |
То, что вспоминается в этом стихотворении, происходит весной, когда яблони осыпаны цветом, когда день долог, а ночи коротки. Но поэту кажется, что солнце нарочно "медлит" зайти, чтобы дать себе время налюбоваться на юную красавицу.
Все стихотворение дышит "настоящим", "счастливым днем", не затуманенным мыслью о будущем. Даже упоминание в последних строках о скоротечности жизни не омрачает общей безмятежной настроенности этих стихов:
|
И сладко жизни быстротечной Над нами пролетала тень. |
Тот же образ-жизнь-тень-возникает впоследствии в другом стихотворении Тютчева, но уже лишается прежней, ничем не нарушаемой беззаботности:
|
Как дымный столп светлеет в вышине! - Как тень внизу скользит неуловима!.. "Вот наша жизнь, - промолвила ты мне, - Не светлый дым, блестящий при луне, А эта тень, бегущая от дыма..." |
И, сколь ни парадоксальным может показаться такое утверждение, - чем сильнее испытывал поэт любовь к "матери-Земле", тем острее и мучительнее осознавалась им мимолетность человеческого бытия.
Сам поэт настолько любил "землю", что ему хотелось бы остановить время: "О время, погоди!" ("Так в жизни есть мгновения..."). Для романтика Жуковского и поэтов его школы воспоминание было источником сладостных душевных переживаний, заменой утраченного. Иным было воспоминание для Тютчева:
|
Усопших образ тем страшней, Чем в жизни был милей для нас. |
Надежда на "лучший, неизменный свет", на свиданье "там" с теми, кого потерял "здесь", примиряла Жуковского с жизненными несчастиями. Не таков был Тютчев. В душе поэта, по собственному его образному выражению, клокотал настоящий "бунт против смерти". "Ах, она мне на земле нужна, а не там где-то", - писал он после смерти Е. А. Денисьевой. Страшнее всего кажется поэту то, что самые дорогие воспоминания постепенно теряют свою остроту, "вымирают" в душе:
|
Минувшее не веет легкой тенью, А под землей, как труп, лежит оно. |
Тютчев знает: жизнь торжествует над увяданием, над старостью, над смертью. Даже в минуты сокрушающего его горя, у постели умирающей любимой женщины ("Весь день она лежала в забытьи, //и всю ее уж тени покрывали..."), "убитый, но живой", он различает за окном "веселый" (не унылый, а именно "веселый") шум летнего дождя:
|
Лил теплый летний дождь - его струи По листьям весело звучали. |
Среди стихотворений Тютчева заграничного периода есть одно, которое представляет собою как бы поэтическую зарисовку с натуры - "И гроб опущен уж в могилу...". В этом стихотворении раскрытой могиле, "пристойной" речи "сановитого" пастора, толпе, "различно" занятой происходящим, поэт противопоставляет голубую бездну неба и "голосистый" хор птиц, славящий жизнь.
В сравнении с мимолетностью человеческого существования единственной живой реальностью представлялась Тютчеву природа-"Великая Мать". Каждая новая весна так же молода, как и ее предшественница: "Бессмертьем взор ее сияет //И ни морщины на челе". Перед лицом этого постоянно обновляющегося внешнего мира человек, на каждом шагу своего бытия сталкивающийся с непреложным законом времени, не более как "злак земной", "мыслящий тростник", "беспомощное дитя", "греза природы". Эти настроения звучат не только в стихах Тютчева, но и в его письмах, порою как бы объединяя их общностью тона.
Поэт не раз признается своим близким, что его неотвязно преследуют и стали для него "привычными" ощущения "внутренней тревоги" и "чувство тоски и ужаса". Время, кладущее неизгладимые морщины на любимые черты, пространство, разделяющее людей и отдающее их во власть времени, и, наконец, смерть-равно могущественные и враждебные человеку силы в глазах Тютчева. Именно они заставляют его "с такой болезненной живостью и -настойчивостью" испытывать "сознание непрочности и хрупкости всего в жизни". Это возраставшее с годами ощущение скоротечности бытия сочеталось у поэта с отчетливым сознанием обреченности действительности, чреватой потрясениями и бурями. Бросается в глаза близость образов, которыми в своих стихах и письмах пользуется Тютчев для передачи подобных настроений (бездна, пропасть, вулкан, оторванная от берега льдина и т. п.).
Поэтическое творчество Тютчева отражает "страшное раздвоение" человека, посетившего "сей мир в его минуты роковые". При этом тревожное, мятущееся мироощущение