С.А.Есенин и революция
“Секретно Начальнику Политконтроля ГО ГПУ
По имеющимся в Петрообпите сведениям, коллективом РКП(б) типографии "Красный агитатор” издается стенная газета без визы Обплита, что совершенно недопустимо и на что Попитконтропю надлежит спешно обратить внимание, приняв соответствующее меры.
Зав. Обплитом Херченко
Зам, зав. адм.-инстр. п/отд. Петров
Секретарь Борисов”
Надеемся, после знакомства с этим документом у охотников сваливать "дело Есенина” на бесцеремонных газетчиков окончательно пропадет желание защищать эту никчемную идейку: око цензуры видело все и, не моргнув, могло прихлопнуть любую нежелательную статейку. Не без участия "нашего" Петрова в 1923 году была конфискована книга Ф.Ю.Левинсона-Лессинга "Математическая кристаллография, привлечена к ответственности за ослушание 3-я государственная типография. Даже либретто оперы Кальмана не разрешалось к публикации. Особенно нещадно цензурный хлыст стегал русскую литературу. Например, тогда же была запрещена книга Георгия Чулкова "Федор Иванович Тютчев”.-"за рассуждение в духе идеалистической философии и возвеличение Тютчева, как мистика и националиста".
С 1923-го по 1930 год, согласно домовым книгам, Петров жил в доме № 7/15 по улице Комиссаровской. В 1923-м домоуправ записал: "Квартира № 12. Служит в ГПУ", затем зачеркнул и уточнил: "Политконтроль ГПУ, удостоверение № 40116". а это, что в лоб. что по лбу. Указан служебный адрес постояльца: Комиссаровская, 4. В домовой книге, составлявшейся в апреле 1924 года, он прямо именуется сотрудником ГПУ, в октябре того же года или несколько раньше Петров, очевидно, перешел на оперативную секретную работу "под крышей" ("артист Севзапкино”). В 1925-м артист-чекист "вырос" до режиссера Севзапкино - с таким титулом он проходит в списках вплоть до 1930 года. Имя этого "деятеля искусства" встречается в недавно рассекреченном соответствующем фонде ЦГАЛИ (Санкт-Петербург). Согласно выписке из доклада (1926 год) ответственного руководителя кинофабрики, зам. директора тов. Любинского - "можно сократить немедленно, без ущерба для дела" 25 человек; восьмым по списку стоит "Петров-Бытов П. П., режиссер". Кстати, у него был самый высокий тарифный разряд - 17-й - с рядом привилегий.
Фильмы Петрова нам неизвестны, но по некоторым протоколам собраний "коллектива" ГПУ известен его цензурно-идеологический раж. Он часто менял профсоюзные книжки. К примеру, в 1928-м числился членом профсоюза работников искусства (Рабис) по удостоверению №24476. В 1929-м - № 38598. Бланки подлинных книжек этого и других цеховых профсоюзов, расчетные книжки, оттиски печатей и другие документы ГПУ всегда имело в достатке и легко делало "артистов" и "режиссеров". Приведем лишь два доказательства из многих имеющихся.
1/Х-1924 СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО
В Севзапкино
Ленинградский Губотдеп Госпопитупраепения просит выдать предъявителю сего 10 штук (десять) чистых бланков за подписями и печатью для секретно-оперативных работ под-ответственность начальника ЛГО 0/777.
Начальник Ленинерадскоео Губотдепа ОГПУ И. Леонов
"Засветившийся" И. Л. Леонов был, как уже говорилось, правой рукой главы местных чекистов. Его основная обязанность в 1925 году - начальник секретно-оперативной группы (СОЧ) ГПУ. Иногда Леонова замещал Райский. Фамилии Петрова и "понятого" П. Н. Медведева не случайно фигурируют рядом. "Артист-режиссер" и "педагог” могли часто встречаться на ул. Комиссаровской, 7/1, где располагались Политконтроль ГПУ и чекистская школа. Прослеживается и связь Петрова с Вольфом Эрлихом. Последний в одном из своих стишков упоминает друга школьных лет Перкина, который, в свою очередь, знался с "режиссером". Дело в том, что в 1923-1924 годах Петров, очевидно с конспиративными целями, снимал квартиру (№ 7, позже № 12) в доме № 12 по улице Верейской. Так вот, в 7-й жил и Борис Яковлевич Перкин, студент-политехник, с женой Марией Яковлевной, учившейся в ЛГУ. Внешне все выглядит пристойно: наборщик типографии РККА Петров (удостоверение № 3223-82) мирно обитает с супругой Марией Васильевной Капустиной, но его выдает подпись-автограф, хорошо нам знакомый по вычурной завитушности; его дражайшая "половина", Петрова Зоя Константиновна, расписавшись другой фамилией, не могла изменить начертания букв, также легко узнаваемых по известным ее каракулям. Думаем, Б. Я. Перкин исполнял при Петрове обязанности связного и, когда возникала необходимость, информировал Эрлиха. Однажды, 3 февраля 1925 года, в протоколе приема новых членов профсоюза Совработников (председатель П. Н. Медведев) рядом с именем "киношника” возникло имя Г. Ф. Устинова, что лишь усиливает уверенность в причастности Петрова к "делу Есенине". О многом можно догадываться по квартирным соседям Петрова. Прежде всего, это секретарь Гублита А. М. Карпов, имевший в 1924 году удостоверение ГПУ; он держал в своих руках все ленинградские цензурные нити и, не ошибемся, дирижировал газетной пачкотней на замученного Есенина. В одной квартире с Петровым отдыхала от службы в 3-м полку войск ГПУ переписчица Нина Александровна Ширяева-Крамер. Мы уже говорили, - в этот полк наведывался Петров со своими агиттирадами.Чужую почтовую переписку цедила для лжережиссера его соседка по комнате в той же 8-й квартире, Минна Семеновна Бомбей, служившая на Главпочтамте, позже не раз менявшая свои удостоверения. Рядышком с нашим героем, в квартире № 10, как уже отмечалось, восстанавливал свои коммунистические потенции преподаватель университета им Зиновьева Рейнгольд Иванович Изак, активно упрятывавший милиционера Николая Горбова в тюрьму.
29 декабря 1925 года ленинградская вечерняя "Красная газета" напечатала ставшие печально известными строки:
До свиданья, друг мой, до свиданья.
Милый мой, ты у меня в груди.
Обещает встречу впереди.
Под стихотворением имя Сергея Есенина и дата "27 декабря". В дискуссиях "Убийство или самоубийство?" это послание играет важнейшую роль, приводя в смущение сторонников версии преступления” В большинстве своем авторы разоблачительных статей автографа (?) этой последней есенинской "песни" не видели, так как его до сих пор строжайше охраняют, и открывался он глазам исследователей (оставивших свои подписи) за 70 лет (1927-1994) не более 15 раз. Историю появления "До свиданья...” поведали Вольф Эрлих и Георгий Устинов. История этого такова: ранним утром 27 декабря поэт передал первому из названных приятелей рукописный листок, попросив не спешить знакомиться с "подарком”. "Стихотворение вместе с Устиновым мы прочли только на следующий день, - утверждал Эрлих. - В суматохе и сутолоке я забыл о нем". Последняя оговорка многих не только смутила, но и возмутила. Устинов в "Красной газете" (1925, 29 декабря) сделал жест в сторону: "..товарищ этот просил стих не опубликовывать, потому что так хотел Есенин, пока он жив..." Других свидетелей рождения предсмертной элегии мы не знаем, а верить этим двум, как уже было доказано, нельзя. Так думали наиболее внимательные и чуткие современники. Художник Василий Семенович Сварог (1883-1946), рисовавший мертвого поэта, не сомневался в злодеянии и финал его представлял так (в устной передаче журналиста И. С. Хейсина); "Вешали второпях, уже глубокой ночью, и это было непросто на вертикальном стояке. Когда разбежались, остался Эрлих, чтобы что-то проверить и подготовить для версии о самоубийстве... Он же и положил на стол, на видное место, это стихотворение - "До свиданья, друг мой, до свиданья..." Очень странное стихотворение...". Пожалуй, профессионально наблюдательный Сварог во всем прав, за исключением соображения о демонстрации Эрлихом "убийственного" послания. В этом просто не было необходимости - "подлинника" никто из посторонних тогда не видел. Более того, мы склонны считать, что его не видел в глаза даже сам "Вова" - ему, мелкой гэпэушной сошке, отводилась роль механического рупора версии преступников.
В газетах о стихотворении сообщалось сумбурно, авторы писали всяк на свой лад. В "Последних новостях" (Париж, 1925, 30 декабря) в информации ТАСС от 29 декабря говорилось: "На столе найдено начатое стихотворение, написанное кровью". Тассовец, конечно же с чьих-то слов, определил -степень завершенности послания и, не видя его, дал ему "кровавую” характеристику. О неосведомленности журналиста свидетельствует и такая его фраза: "Поэту было только 22 года"
Заметьте, - так же, как назойливо лжесвидетели "поселяли" Есенина в "Англетере", с такой же настырностью желтые писаки сообщали о "До свиданья..." Причем сообщали по-разному. Спешившая всех опередить вульгарная “Новая вечерняя газета" 29 декабря, когда еще полной согласованности в действиях убийцы и их укрывателей не наметилось, информировала нейтрально: "На небольшом письменном столе лежала синяя обложка с надписью "Нужные бумаги". В ней была старая переписка пота". Миф о предсмертном послании уже родился, но еще не обрел законченную форму.
Очевидно, более всего читателя повергала в недоумение наша гипотеза о "забывчивом" Эрлихе, в глаза не видевшем адресованного ему послания. Ничего дерзкого в таком предположении нет. Во-первых, откуда известно, что стихотворение посвящено "Вове"? От него самого. Но даже малейшего доверия он не заслуживает. Во-вторых, "До свиданья..." в виденной нами рукописи не датировано. В-третьих, обратите внимание, Эрлих о нем поначалу нигде не распространяется, и это говорит не о его скромности, а об отчужденности "милого друга" от кем-то наспех сочиненного восьмистишья. Эрлих отличался крайним тщеславием, и непонятно его равнодушие к строкам, удержавшим этого типа на плаву известности.
Настаиваем: Эрлих "До свиданья..." увидел впервые уже напечатанным в "Красной газете". Элементарная логика подсказывает: он "забыл" его прочитать 27 декабря, так как читать было нечего. Согласитесь, если бы послание существовало в тот день, его бы показывали всякому встречному поперечному, дабы, так сказать, документально закрепить версию о самоубийстве поэта. Однако все это догадки. Обратимся к фактам, которые лишь подтверждают нашу версию. Сравнительно недавно удалось точно установить: рукописный экземпляр "До свиданья..." принес в Пушкинский Дом (ПД) 2 февраля 1930 года зав. редакцией и отдела рецензий журнала "Звезда" Георгий Ефимович Горбачев (1897-1942). Есть основательное подозрение, что оформлял прием "автографа" новоиспеченный сотрудник ПД, он же работник ГПУ М., - мы о нем расскажем. В учетных данных рукописного отдела ИРЛИ содержалась пометка о передаче того листка через Горбачева "от В. И. Эрлиха". Можно подумать, - первый исполнял поручение второго, весьма занятого мемуарами о "Сереже" или очередным сексотским заданием. Вот так Эрлих! Есенин посвятил ему последнюю исповедь своей души (допустим такое), тем самым обессмертив его, а "Вова" не нашел времени доехать от своего жилья (ул. Литераторов, д. 19, кв. 3) до Пушкинского Дома на набережной Макарова. Г. Е. Горбачев был слишком большой комиссарской персоной, чтобы находиться у Эрлиха на побегушках. Фраза из анналов Пушкинского Дома - "от В. И. Эрлиха" - лишь вынужденная дань легенде, по которой "Вове" назначалась роль адресата "есенинского” послания. Так как наше расследование приняло неожиданный оборот, расскажем о Горбачеве подробнее.
Непосредственно по приказу Троцкого Горбачев вместе с другими "кожаными куртками" организовывал в 1921-м кровавое подавление Кронштадтского восстания. Энергичный, нахрапистый, он успевал всюду: на партийной работе (одно время был секретарем Василеостровского райкома партии), в лекционной пропаганде, на марксистских педагогических курсах и т. п. Как он учился в Петроградском университете (окончил его в 1922 году), можно легко догадаться, - как и все революционеры-недоучки. В 25 лет он уже преподавал в "университете им. Зиновьева", в политической академии им. Толмачева и других вузах. Имел двух сыновей и дочь. Кумиром Горбачева являлся Троцкий, его ближайшее окружение - леворадикальное еврейство с конспиративно-заговорщическим уклоном. Когда после XIV съезда РКП(б) поджигатели мировой революции получили крепкого пинка, Горбачев пристроился в Ленинградское отделение Госиздата под начало директора Ильи Ионова, собиравшего вокруг себя остатки ленинско-троцкистской гвардии. С сентября 1925 года Горбачев работает в редакции журнала "Звезда", где занимает ведущее положение, сохраняя старые партийно - гэпэушные связи. Его слова боялись. По воспоминаниям критика Иннокентия Оксенова, Горбачев не возражал против публикации в газетах честных статей о смерти Есенина, но всемогущий Лелввич -Калмансон из Москвы одернул ленинградских литераторов. Думаем, эту "утку” пустил сам Горбачев, с помощью своих дружков из Политконтроля ГПУ наложивший вето на малейшую правду о трагедии в "Англетере".
С 1927-го по 1932 год он бился за свой партийный билет…Горбачев не примирился с исключением из партии, но вынужден был приоткрыть завесу своей потаенной деятельности. 18 февраля 1928 года покаялся, назвал троцкистов-сообщников: Куклина, Нотмана, Н. и С. Отрожденовых, Лукаса и др. Признался: "Передавал Нотману полученные оппозиционные документы (позже заявления в ЦК за подписью Троцкого и Зиновьева и др.). Был раза два или три на квартире Зиновьева на 11-й роте, однажды давал адрес, и пароль для прохода туда оппозиционерам из ЛГУ". Признаниям Горбачева поверили, в 1929-м он вновь стал коммунистом, в 1931-м “погорел” опять, однако еще через год все-таки получил красную книжечку. Сегодня предателя России в июле 1917-го, душителя восставших кронштадтских матросов в 1921-м, вдохновителя расстрелов в 1920-х. пропагандиста террора в литературе наши новые гуманисты возводят герои. Не лучше ли им заглянуть в архивные святцы? Они, как нам известно, доныне хранятся в ФCБ (Москва), в них наверняка не только о "генеральной линии партии" говорится, но и кое о чем посущественней из темной биографии Г. Е. Горбачева, автора вульгарнейших "Очерков современной русской литературы (1925).
Итак, рукопись "До свиданья..." появилась на свет из рук человека, близкие единомышленники которого (А. Я. Рубинштейн, сотрудники ГПУ), несомненно, причастны к злодеянию в "Англетере". Уже одно это обстоятельство заставляет внимательно вглядеться а каждую букву тревожного послания. Для сравнения почерка руки автора "До свиданья..." мы положили рядом подлинный автограф Есенина "Гори, звезда моя, не падай..."
Я знаю, знаю.
Скоро, скоро.
Ни по моей, ни чьей вине
Под низким траурным забором
Лежать придется также мне.
Известно, каллиграфию поэта атестовывал Д. М. Зуев-Инсаров в своей спекулятивной книжке “Почерк и личность" (М. 1929): "Предсмертное письмо Есенина характерно выраженным центростремительным направлением строк, - писал явно близкий к Лубянке спец, -что указывает на депрессивность и подавленность состояния, в котором он находился в момент писания". Даже беглого, внешнего взгляда на "До свиданья..." достаточно, чтобы не поверить Зуеву-Инсарову. Он назойливо подгоняет свою трактовку почерка поэта под официальную схему "есенинщины" и договаривается, например, до такого вывода о "подопытном": "Сердечности в натуре мало" Комментарии излишни. Более интересна указанная книжечка одним примечанием. Вот оно: "Исследование почерка Есенина сделано мною за насколько дней до его трагического конца, по просьбе ответственного редактора издательства "Современная Россия", поэта Н. Савкина".
Николай Петрович Савкин - фигура любопытная, но, конечно, он интересует нас не как жалкий стихотворец и редактор вычурной имажинистской “Гостиницы для путешествующих в прекрасном", а как человек, часто мельтешивший вокруг Есенина. В ноябре 1925-го он появлялся вместе с поэтом в Ленинграде и, видно, тогда-то и обеспечил ГПУ образцами есенинского почерка. Известно: поездка та была нервная, спешная, об истинной цели ее можно только догадываться; прятавшийся от суда Есенин явно что-то затевал. Люди же с Комиссаровской улицы в Ленинграде не дремали... Возможно, "имажинист" сыграл здесь отведенную ему тайную роль, тем более Есенина он ненавидел. Однажды поэт писал сестре: "Передай Савкину, что этих бездарностей я не боюсь, что бы они не делали. Мышиными зубами горы не подточишь" В контексте таких враждебных отношений интерес Савкина к почерку Есенина не может не настораживать.
Почерковедческую экспертизу "До свиданья..." проводила (1992) криминалист Ю. Н. Потбко (почему-то она