«Темные места» в «Слове о полку Игореве»
Спорно значение названия реки Каялы. С одной стороны, река эта эта символически осмыслена как место скорби, горя, тягостной неудачи, утраты, как место почти космической катастрофы: Игорь «Ту ся брата (Игорь и Всеволод. – А. Р.) разлучиста на брезе быстрой Каялы»; «погрузи жиръ (богатство. – А. Р.) на дне Каялы рекы Половецкия; «На реце (на реке. — А. Р.) на Каяле тьма светъ покрыла<…>». Согласно летописным данным, битва на самом деле проходила на реке Сюурлий. Упоминание Каялы в приведенном немного выше фрагменте, повествующем о смерти Святополкова отца, убеждает в символическом значении этой реки в «Слове…»: ведь Изяслав Киевский пал совсем не в том месте, где потерпел спустя сто с лишним лет поражение Игорь. Впрочем, это место в «Слове…» красноречиво свидетельствует об условности имени Каялы, только если не принимать приведенного выше исправления Р. О. Якобсона: «ковыла / ковыль» вместо «Каялы».
В символическом значении названия Каялы вроде бы убеждает и текст повести 1185 г. об Игоревом походе из Ипатьевской летописи: «И так в день Святого Воскресения навел на них Господь гнев Свой, вместо радости, навел на нас плач и вместо веселия горе на реке Каяле».
Авторитетный исследователь древнерусской книжности Л. А. Дмитриев более пятидесяти лет назад доказывал, что название реки Каялы в «Слове…» означает река наказания, река осуждения и река покаяния.
С другой стороны, название Каялы убедительно выводится из тюркского qaja-ly – «скалистая». Несклояемая форма «Каялы» (а в древнерусском тексте летописи сказано «на реце Каялы» вместо нормального для языка того времени «на реце Каяле») – едва ли описка. Есть мнение, что это свидетельство тюркского происхождения названия.
Обе точки зрения, вероятно, можно примирить: тюркское название реальной реки было осмыслено как производное от глагола «каяти». Такая точка зрения тоже представлена в исследованиях «Слова…». Сам реальность говорила древнерусским книжникам на языке внятных и страшных символов.
Каяла, - вероятно, такой же пример художественной многозначности лексем в «Слове…», как и мысль / мысь.
В «Слове…» есть и «темные места» иного рода — имена собственные, бесспорно, употребляемые в прямом значении. Неизвестны обозначаемые ими реалии. Такова неведомая местность Дудутки, с которой Всеслав «скочи влъкомъ» к реке Немиге, где потерпел поражение от Ярославичей.
Встречаются в «песни» об Игоревом походе места, грамматически правильные и вроде бы ясные в своем буквальном значении, но непонятные по своей художественной (символической) функции. Таков фрагмент, повествующий о вокняжении в Киеве Всеслава Полоцкого в 1068 г.: «<…> връже Всеславъ жребий о девицю себе любу. Тъй клюками подпъся о кони, и скочи къ граду Кыеву, и дотчеся стружиемъ злата стола Киевскаго». Исследователи в целом приняли толкование, принадлежащее еще переводчикам в издании 1800 г.: «метнул Всеслав жребий о милой ему девице. Он, подпершись клюками, сел на коней, поскакал к городу Киеву коснулся древком копья своего до золотого престола Киевского». Но «клюки» обычно заменяются словом «хитрости»; «клюка» в древнерусском означало «хитро, обман коварство». Другое значение этого слова («палка с согнутым верхним концом, кочерга») фиксируется источниками не ранее XVII в. (из чего, однако, не следует, что его точно не было раньше). «Връже жребий о девицю, - кинул Вселав жребий, предметом которого была девица, ему любая, или стихотворно, - Киев <…>», — так толковал этот фрагмент еще в 1844 г. проницательный комментатор Д. Н. Дубенский. Его понимание развивал А. С. Орлов, который напомнил: «В поэзии многих народов брачное искание изображалось в виде состязания с девицей <…>, причем добывание девицы и города (или области) взаимно символизировались».
Кони трактуются иногда как реальные кони, которых требовали восставшие киевляне у своего князя Изяслава, чтобы идти против угрожавших городу половцев. Изяслав коней и оружия не дал, и горожане вывели из темницы и провозгласили своим князем вероломно схваченного Изяславом Всеслава Полоцкого. Объяснительный перевод Д. С. Лихачева: «Он хитростями оперся на коней [потребованных восставшими киевлянами] и скакнул [из подгороднего „поруба“ наверх] к городу Киеву и коснулся древком [копья] золотого [княжеского] престола киевского [добыв его ненадолго не по праву наследства и не „копием“, т. е. не военной силой, а древком копия — как в столкновениях между своими]».
Иногда же «коней» понимают как обозначение коня, на котором герой волшебной сказки должен доскочить до окна любимой. Так и Всеслав пытается дотронуться до престола Киева, олицетворенного в образе любой ему девицы. А. С. Орлов усматривает в этом фрагменте вариант словесной формулы, известный по «Девгениеву деянию» — древнерусской переделке византийской героической поэмы «Дигенис Акрит»: герой повести «и то слово изрекъ и подпреся копиемъ и скочи (перескочил. — А. Р.)чрез реку».
Но в чем же «клюки» Всеслава, если это не клюки-палки, а хитрость? Источники не говорят, что он пообещал киевлянам коней; если же это символический конь, то почему слово стоит в форме множественного, а не единственного числа?
Р. О. Якобсон видел в «о кони» искаженное «о копии». Звучала и версия, что это «окони» - форма слова «окно»; окно символическое, у которого сидит девица – Киев.
Но недавно лингвист А. А. Зализняк, один из крупнейших знатоков древнерусского языка, предложил еще одну интерпретацию. Он обратил внимание, что в «Слове…» употребляется в других случаях не слово «конь», а более архаичное «комонь». Кроме того, глагол «подпръся» предполагает управление «чем», а не «обо что». «Окони» – это вариант известного по древнерусским источникам слова «оконо» – «как бы», «как будто». «При такой интерпретации фраза <…> буквально означает: ‘Хитростями (т. е. волшебными чарами) (или: клюками, палками, шестами) как бы подпершись, он скакнул к граду Киеву и коснулся древком копья золотого престола киевского’», — полагает ученый.
Есть в «Слове…» три фрагмента, в которых текст нужно признать безнадежно испорченным.
Первый – из сна князя Святослава: «Всю нощь съ вечера босуви врани възграяху, у Плесньска на болони беша дебрь Кисаню , и не сошлю къ синему морю». Все слова, кроме «босуви» (обычно понимаемого как «бусые» – «серые»; есть, однако, и иные толкования, например, что это искаженное «бесови») и имени собственного – некоего названия «Кисаню» прозрачны и понятны: вся, ночь, граяли (каркали) – форма прошедшего времени (имперфект), существовавшая в книжном языке Древней Руси и позднее утраченная, у города Плесньска (что это за город – здесь согласия нет), болонь (предградье, место перед крепостными стенами), были – беша (форма прошедшего времени — аориста), дебрь (лес, чащоба), не сошлю, синее, море. Фрагмент, как и весь сон, несомненно, зловещ: каркающие ночью вороны предрекают горе. Синее море в «Слове…» – символ печали.
Но грамматически текст маловразумителен: множественное число глагола «беша» не согласуется с единственным существительного «дебрь», а падежная форма слова – определения «Кисаню» не соответствует падежу определяемого слова «дебрь»; наконец, при глаголе – сказуемом «не сошлю» нет субъекта – подлежащего. Кто и кого «ссылает» к синему морю?
Все попытки осмысления этого фрагмента связаны с решительной правкой текста. Так, А. С. Орлов предлагает чтение: «У Плесньска на болони беша дебрьски сани и несошася къ синему морю». Он принимает давно предложенное исправление; текст трактуется так: «”У Плеснеска на болоньи завелись во рвах или в рытвинах змеи и устремились к синему морю”. “Дьбрь”, “дебрь” в переводных памятниках означало ров, рытвину, пропасть. Ср., например, выражение из 38 главы библейской книги Иова: “Уловиши же ли львом ядь и души змиевъ насытиши ли? Убояшася бо на ложахъ своих и седять в дебрех, уловляюще”. <…> Прилагательное “Дьбрьскъ” есть в Евангелии в значении адского (ад, геенна – бездна, пучина). “Сань” в переводах Библии значит змея». Впрочем, исследователь «Слова…» оговаривает эту версию: «Конечно, принятое нами чтение совершенно условно, и испорченное место остается пока необъяснимым».
Д. С. Лихачев заменяет неясное «Кисаню» на «Кияня» (Киевская) и отказывается видеть в этом тексте адских змей: «Всю ночь с вечера серые вороны граяли [предвещая несчастье] у Плесеньска [под Киевом], в предградье стоял киевский лес, и понеслись [они — вороны] к синему морю [на юг, к местам печальных событий]».
Случалось, что вместо «дебрь Кисаню» читали «дебрьски сани» – «лесные сани»; сани – атрибут древнерусского погребального обряда (покойника даже летом перевозили в санях). Недавно Ю. В. Подлипчук высказал соображения, подкрепляющие чтение: «дебрь(с)ки сани нес ошля къ синему морю». Но у прилагательного «дебрьский» не зафиксировано значение «погребальный», а участие осла в древнерусском похоронном ритуале более чем сомнительно. Как курьез упоминается один перевод конца XIX века: «несло шлюх к синему морю», но почти любой перевод этого фрагмента вызывает или смех, или – самое меньшее – ироническую улыбку.
Еще одно безнадежно, «непрояснимо» темное место – фрагмент, повествующий об Изяславе Васильковиче (летописям он неизвестен), очевидно, полоцком князе, погибшем в битве с литовцами: Изяслав «а самъ подъ чрълеными щиты но кроваве траве притрепанъ литовскыми мечи. И схоти ю на кровать и рекъ…».
Вот перечень основных толкований этого отрывка, принадлежащий О. В. Творогову: «Слово “схоти” понимали различным образом, предлагая разные конъектуры: “съхыти” <…> “исхыти” <…> (похитил. – А. Р.), “схопи” (схватил. – А. Р.) <…> и т. д. Но Вс. Ф. Миллер предложил чтение “с хотию”, утверждая, что здесь названа хоть - “возлюбленная, жена” <…>. Но есть и другое понимание образа. Так, Потебня переводил это место как “с милою на кровать” <…>, понимая его как сопоставление “смертного ложа, травы с брачным”; он допускал при этом, что перед словами “и с хотию на кровать” имеется пропуск. <…>
Барсов, напротив, полагал, что хоть в этом контексте имеет значение “ближник, охранитель, оруженосец”, или – что еще более вероятно – “названо личное имя Хоть”, но при этом ученый исправлял “хотию” на “хотем” <…>. Предположение Барсова без ссылки на него развил Тиунов: “только… такой <…> раненный вместе с князем и уцелевший после боя “хоть” на ложе смерти мог обратиться к князю с этими словами горького сожаления”. Он перевел эти слова: “с ближником на крови, а тот сказал” <…>. Чтение Тиунова “и с хотию на кров” было принято в изданиях Лихачева».
Сам О. В. Творогов принимает исправление «Исхыти (исхитил, пролил юную кровь свою Изяслав. – А. Р.) юна кров (исхитил, пролил юную кровь свою Изяслав. – А. Р.), а тъи рекъ», но воздерживается от перевода этого фрагмента, признавая: «Смысл текста остается неясным, и перевод его не дается».
Еще одно «неисправимо» темное» место – строки: «Рекъ Боянъ и ходы на Святъславля пестворца стараго времени Ярославля Ольгова Коганя хоти: тяжко ти головы, коме плечю, зло ти телу, кроме головы: Руской земли безъ Игоря». Первые издатели поняли текст так: «Сказал Боян, и в походах, воспетых им в прежние времена Князей Святослава, Ярослава и Ольга, сим кончил <…>».
Но древнерусскому языку незнакомо слово «ход» в значении «поход». Кроме того, непонятны падежная форма «ходы» (вместо «о походах») и предлог «на». Странно и то, что слово «пестворца» («песнотворца») стоит в форме не то родительного падежа единственного числа, не то именительного падежа двойственного числа, хотя, если оно относится к Бояну, то должно иметь форму именительного падежа единственного числа.
Еще один из первых комментаторов «Слова…» А. С. Шишков в начале XIX в признал этот фрагмент «невразумительным».
Существует перевод: «Рек Боян и выходки на (сына) Святославова» – на Олега Гориславича. Но, не говоря о чудовищности перевода в поэтическом отношении, слово «ходы» в значении «выходки» также неизвестно древнерусской книжности.
А. С. Орлов осторожно предложил перевод: «Сказал Боян и конец для (меня) песнотворца Святославова, песнотворец Ярославова старого времени, Олегова княжеского: “Хоть и тяжко ведь голове без плеч, беда ведь телу без головы”, (так и) Русской земле без Игоря». Он заметил, что выражение «ходити на» «употреблялось только в смысле ходить в поход, ходить войною; можно, пожалуй, распространить это значение, как выступление против. Но непонятно, в чем заключается высупление Бояна. Сама форма “ходы”, по-видимому, необычна, ожидалось бы “ходя”, “ходяи”. Впрочем, “ходы” могло быть псковизмом (словом из псковского диалекта; найденный и пропавший список, возможно, был сделан именно в Пскове. — А. Р.)вместо “ходи” (аорист)». Исследователь признавал: «Место настолько испорчено, что ни одно направление и толкование из предложенных до сих пор не удовлетворяло самих изобретателей правильного чтения».
Р. О. Якобсон усматривал здесь описку, настаивая на исправлении: «Естественно читать: “Рекъ Боянъ и про сына Святославля”».
Пожалуй, наибольшее распространение получила версия историка И. Е. Забелина, выдвинутая еще в конце XIX столетия: «Рекъ Боянъ и Ходына…»; Ходына такой же песнотворец, как и Боян. Это прочтение подкрепляется формами двойственного числа слов «пестворца» и «хоти» – любимцы (два любимца кагана – князя Олега). Правда, ему вроде бы противоречит форма единственного, а не двойственного числа: «Сказал Боян и Ходына…», а не «Сказали Боян и Ходына…». Но в древнерусских текстах есть примеры согласования глагольного сказуемого в числе только с первым из нескольких подлежащих. Имя «Ходына» и имена такой же структуры известны славянским языкам.
Толкование И. Е. Забелина поддержал Д. С. Лихачев, высказавший предположение, что и весь текст «Слова…» строится как чередование «партий», песен-строф, исполняемых двумя сказителями. В переводе Д. С. Лихачева этот фрагмент выглядит так: «Сказали Боян и Ходына, Святославовы песнотворцы, старого времени Ярослава, Олега князя любимцы: „Тяжко голове без плеч, беда телу без головы“, — так и Русской земле без Игоря».
Исполнение песни двумя певцами характерно для скальдов – средневековых скандинавских поэтов. Было высказано даже мнение, что Ходына – это и есть подлинный автор «Слова…».
О. В. Творогов, принимая в целом чтение И. Е. Забелина, относит, как и некоторые ученые до него, (указавшим, что «хоть» может значить «любовница» и «любовник», но не «любимец») слова «Ольгова кагана хоти» к речи Бояна и Ходыны и считает, что «хоти» – звательная форма от слова «хоть» в значении «жена, милая», а не обозначение песнотворцев. «Хоть» в языке Древней Руси может значить «любовница» и «любовник», но не «любимец». Получается такой перевод: «Сказали Боян и Ходына Святославовы, песнотворцы старого времени Ярослава: “Олега кагана жена! Тяжко ведь голове без плеч, горе и телу без головы”. Так и Русской земле без Игоря».
Автор же этих строк признает оправданным скепсис тех исследователей, кто считал странным неожиданное упоминание автором «Слова…» Ходыны, ранее ни разу не названного, и цитирование изречения, которое, является обычной пословицей: оно не заключается в себе ничего особенного, и в нем не проявляется мудрость изрекшего эти слова.
Этот перечень «темных мест» неполон, - его можно еще долго продолжать. Но не будем растекаться по древу ни мыслию, ни мысию.
Поиск «темных мест» и жажда их прояснить бывают часто (особенно у дилетантов, пораженных «Словом…») неуемными. Стоит напомнить предостережение и призыв И. П. Еремина: «“Ближе к тексту первого издания!” – вот лозунг, которым должны, как мне кажется, руководствоваться и издатели “Слова”, и его переводчики. <…> Все наши усилия должны быть направлены на то, чтобы понять этот текст в том виде, в каком он лежит перед нами. К нему надо подходить бережно, исправляя только те чтения, которые нуждаются в конъектурной правке.
Следует положить конец <…> поправкам там, где это не вызывается необходимостью, т. е. где текст первого издания понятен и сам по себе, без какого-либо вмешательства с нашей стороны».