Xreferat.com » Рефераты по литературе и русскому языку » Миф большого города в реалистической литературе XIX века

Миф большого города в реалистической литературе XIX века

землею, подобно густым облакам дыма. Трава была мокрая, тропинки и низины покрыты жидкой грязью; с глухим воем лениво налетали порывы сырого тлетворного ветра. (…) Ветер стал более резким и пронизывающим, когда первые проблески рассвета, - скорее смерть ночи, чем рождение дня, - слабо забрезжили в небе. Оливер по-прежнему лежал неподвижный, без чувств...» (IV. С.245)

Туман и холод сопутствуют преступному миру, словно покрывая его грязные дела. Создается впечатление, что хорошая, теплая ясная погода, которая застает Оливера и его друзей в деревне, вовсе не бывает в Лондоне! Но автору важно изобразить именно холодный, туманный, грязный Лондон, ведь только здесь могут обитать люди, подобные Сайксу и Фейджину, здесь паутина преступлений затягивает вас в свои сети, но, несмотря на все это, именно сюда попадают добрые люди (Оливер, мистер Браунлоу, Роз…), без которых весь мир может захлебнуться в море жестокости и зла.

Описание туманов составляет неизменную особенность пейзажного искусства Диккенса, о чем можно получить представление по характерному пейзажу из «Мартина Чезвилта»: «Утро было серое, холодное, темное и хмурое; тучи были такие же грязно-серые, как земля, и укороченная перспектива каждой улицы и переулка замыкалась пеленой тумана, словно грязным занавесом». (X, с.18) Или аналогичный пейзаж из «Николаса Никльби»: «Была ранняя весна, сухое туманное утро. Несколько тощих теней сновало по мглистым улицам, и изредка вырисовывались сквозь густой пар грубые очертания какой-нибудь возвращающейся домой наемной кареты… С наступлением дня ленивая мгла сгущалась». (VI, с.193)

Изображения туманов многократны и устойчивы в произведениях Диккенса. В «Оливере Твисте» туман – укрыватель преступного, воровского мира, в «Холодном доме» он олицетворяет Верховный Суд.

В романе «Холодный дом» Диккенс рисует кварталы Лондона, окружающие судебную палату. Они всецело поглощены процессом. Перед читателем предстает заросшая паутиной и заставленная всякой рухлядью лавка Крука, символизирующая рутину судебной палаты. Изображение суда лорда-канцлера тесно связано с образом стелющегося тумана и липнущей, вязкой грязи. Джентльмены, представляющие Верховный суд, появляются на страницах книги после описания ноябрьской погоды в Лондоне»: «Несносная ноябрьская погода. На улицах такая слякоть, словно воды потопа только что схлынули с лица земли (…) Дым стелется, едва поднявшись из труб, он словно мелкая черная изморозь, и чудится, что хлопья сажи – это крупные снежные хлопья, надевшие траур по умершему солнцу. Собаки так вымазались в грязи, что их и не разглядишь; лошади забрызганы по самые уши». (XII, с. 11) Туман, грязь, сырость олицетворяют в романе Диккенса английский Верховный суд. Описание ноябрьского дня в то же время представляет аллегорическую картину мрачного, как бы окутанного гнилым туманом, отжившего судебного института. «Сырой день всего сырее, и густой туман всего гуще, и грязные улицы всего грязнее у ворот Тэмпл-Бара (…) Как ни густ сегодня туман, как ни глубока грязь, они не могут сравниться с тем мраком и грязью, в которых блуждает и барахтается Верховный суд, величайший из нераскаянных грешников перед лицом неба и земли». (XVII, с.12)

Отношение Диккенса к практике Линкольнинской палаты раскрывается в повторяющемся образе окутанного туманом, утопающего в грязи Лондона. «Туман везде. Туман в верховьях Темзы, где он плывет над земными островками и лугами; туман в низовьях Темзы, где он клубится между лесом мачт и прибрежными отбросами города. Туман на Эссекских болотах, туман на Кентских возвышенностях. Туман ползет в камбузы угольных бригов; туман лежит на реях и плывет сквозь снасти больших кораблей; туман оседает на бортах баржей. Туман слепит глаза и забивает глотки гринвичским пенсионерам (…); туман проник в чубук и головку трубки (…); туман жестко щиплет пальцы на руках и ногах (…) На мостах какие-то люди, перегнувшись через перила, заглядывают в Туманную преисподнюю и, сами окутанные туманом, чувствует себя как на воздушном шаре, что висит среди туч». (XVII, с.11) В одном абзаце слово «туман» встречается 13 раз, перед нашим взором как бы предстала развернутая поэма о лондонском тумане. «Признанный мастер городского пейзажа, Диккенс подчиняет его развивающемуся действию своих романов и тесно связывает с судьбами героев10». После смерти Крука «каменный лик призрака», где он жил, «выглядит истомленным и осунувшимся». (XVII, 283) Одинокий выстрел нарушает тишину спящего города в ночь убийства Талкингхорна. Он поднял на ноги всех в околотке: и прохожих и собак. Чей-то дом «даже затрясся». «Церковные колокола, словно тоже чем-то испуганные, начинают отбивать часы. Как бы вторя им, уличный шум нарастает и становится громким, как крик… Весь город превратился в огромное звенящее стекло». (XVII, с. 162) Для Эстер дом, где живет леди Дедлок, «черствый и безжалостный свидетель мук ее матери». Словно предчувствуя трагическую гибель своей хозяйки, дом этот «напоминает тело, покинутое жизнью». (XVII, с.310) Холодный дом, который Джарндис унаследовал после самоубийства, «был так разорен и запущен», что новому владельцу «почудилось, будто дом тоже пустил себе пулю в лоб…» (XIII, 210)

В другом романе Диккенса «Домби и сын» туманный серый Лондон олицетворяет «холод человеческих отношений11». Здесь перед взором читателей встают чопорные улицы, на которых стоят особняки богачей, деловитое Сити, где энергично стучит пульс современной «деловой» коммерческой Англии.

Представляя нам Домби, Диккенс показывает его в неразрывной связи с окружающей средой. Оживший внешний мир никогда не остается нейтральным. Здесь не существует «равнодушной природы» или бесстрастного фона. Свойства характера Домби передаются дому, в котором он живет, даже улице, на которой стоит этот дом. Жилище Домби носит отпечаток его личности, вкусов, всех его склонностей. Дом его «огромен и пуст» снаружи и внутри. Это «печальный дом», в котором солнце бывает редко, «в час первого завтрака, появляясь с водовозами и старьевщиками». (XVIII, с. 38) Из каждого его камина несутся запахи, «как из склепов и серых подвалов», а «каждая люстра, закутанная в полотно, напоминала слезу, падающую из потолочного глаза». Дом «величествен», как и его хозяин.

Чтобы усилить впечатление о Домби, автор также прибегает к картинам природы: «Был серый осенний день с резким ветром. Мистер Домби олицетворял собою ветер, сумрак и осень этих крестин». (XIII, с. 73)

Отношение к предметам и зданиям у Диккенса субъективно, оно может меняться в соответствии с настроениями героя. Подобное изменение внешнего мира под впечатлением своего несчастья ощущает молодой Уолтер, спешащий по улицам Лондона, чтобы спасти дядю от возможного суда, ареста и тюрьмы. «Все как будто изменилось… Дома и лавки были не те, что прежде… Даже само небо изменилось, и, казалось, на нем был начертан исполнительный приказ». (XIII, с. 149-150)

Слияние безрадостных внешних впечатлений и внутреннего, психологического подтекста этих впечатлений мы видим в следующем примере: «Рассвет с его бесстрастным, пустым ликом, дрожа, подкрадывается к церкви, под которою покоится прах маленького Поля и его матери, и заглядывает в окна. Холодно и темно. Ночь еще припадает к каменным плитам и жмурится, мрачная и тяжелая, в углах и закоулках здания». (XIII, с.294)

Итак, холод, туман, сырость Лондона в «Домби и сыне» олицетворяет характер, склад жизни главного героя, относящегося к классу деловых могущественных людей, а также его отношения к другим людям: будь то представители его среды, родственники или бедняки.

Читая роман «Крошка Доррит», мы попадаем вместе с его героями в долговые тюрьмы Лондона.

Первое же упоминание о Лондоне вызывает у нас гнетущее чувство. «Был лондонский воскресный вечер – унылый, тягостный и душный (…) Не на что кинуть взгляд, кроме улиц, улиц, улиц. Негде подышать воздухом, кроме улиц, улиц, улиц. Нечем разогнать тоску и неоткуда набраться бодрости». (XX, с.43) В этом романе, как и в «Приключениях Оливера Твиста», Диккенс сравнивает воздух в деревне и городе, показывая огромную разницу: «В деревне воздух после дождя наполнился бы благоуханной свежестью, и на каждую упавшую каплю земля откликнулась бы новым и прекрасным проявлением жизни. В городе дождь только усиливал дурные, тошнотворные запахи да переполнял водостоки мутной, тепловатой, жирной от грязи водой». (XX, с. 74)

Постепенно читатель подходит к описанию долговой тюрьмы Маршанси: «Это был длинный ряд строений казарменного вида (…) Внутри этой темной и мрачной тюрьмы, предназначенной для несостоятельных должников, находилась другая, еще более тесная и мрачная тюрьма, предназначенная для контрабандистов». (XX, с. 80) Нужно заметить, что при описании задворок тюрьмы почти всегда Диккенс повествует о погоде Лондона, которая подчеркивает печальное положение людей, находящихся здесь. «Вечер был темный, и ни фонари, зажженные на тюремном дворе, ни огоньки, мерцавшие в окнах тюремных строений за убогими занавесками, не в силах были разогнать тьму». (XX, с. 111) «Рассвет не слишком торопился переползти через тюремную стену и заглянуть в окна; а когда это, наконец, случилось, он, к сожалению, явился не один, а с проливным дождем». (XX, с. 122)

А какое тягостное впечатление оставляет ночной Лондон в сердце Крошки Доррит! «Зрелище позора, нищеты, беспринципности, безобразная изнанка жизни великой столицы; сырость, холод, быстрый бег облаков в небе и томительная медлительность мрачных ночных часов». (XX, с. 232)

Лондон словно чувствует уныние Артура Кленнэма после посещения Министерства Волокиты: «Дождь лил упорно, барабанил по крыше, глухо ударяя в размокшую землю, шумел в кустарнике. Дождь лил упорно, уныло. Ночь будто плакала».

Но если грязь, туман и холод присутствуют везде, где идет описание жизни бедных или же арестантов долговой тюрьмы, то и в домах богатых и состоятельных людей мало веселого. Вспомним несколько примеров из романа. Дом матушки Артура Кленнэма: «Это был старый, закопченный почти до черноты кирпичный особняк, одиноко стоявший в глубине двора (…). Теперь вид этого сооружения, замшелого от времени и почерневшего от дыма, не внушал особого доверия». (XX, с. 47) А вот впечатление, оставленное у Артура, после взгляда на дом Кристофера Кэсби, владельца доходных домов: «Дом также мало изменился, как и дом моей матери, - думал Кленнэм, - и снаружи он такой же мрачный».

А когда в романе заходит речь о Министерстве Волокиты, где занимаются тем, что «не делают того, что нужно», то упоминания о погоде содержат только такие эпитеты, как «промозглый, серый, грязный». «Наконец сырой промозглый ветер завершился сырой промозглой ночью…» (XX, с. 161) И дом, где живет представитель Министерства Волокиты Тит Полип, - «неудобный, с покосившимся парадным крыльцом, немытыми тусклыми оконцами и темным двориком (…) Если говорить о запахах, то дом был точно бутылка с крепким настоем навоза, и лакей, отворявший Артуру дверь, словно вышиб из бутылки пробку». (XX, с. 147-148)

Такие серые картины лондонской жизни прослеживаются на протяжении всего романа. Ясный, солнечный день наступает только в день бракосочетания счастливой пары – Артура Кленнэма и Эмми Доррит, которым Диккенс заканчивает свое повествование о Крошке Доррит.

Итак, Лондон живет на страницах романов тысячею жизней! Лондон Диккенса – это таинственный, загадочный город, покрытый пеленой тумана, который в одних случаях служит укрытием для преступного воровского мира, а в других – олицетворяет холод и опустошенность людей высшего света. Лондон – сердце капиталистической Англии, центр, к которому сходятся жизненные нити со всех концов страны. Роскошь и нищета, величие и убожество – такова контрастная картина, созданная художником.

В лабиринте кривых узких улиц можно наткнуться на воров, мошенников, убийц (Фейджин, Сайкс, Каркер), а можно повстречаться с добрыми отзывчивыми людьми (мистер Браунлоу, Роз, Кленнэм). Вся изнанка беднейших кварталов заставляет содрогаться читателей, она дает полное представление о жизни тех, кто вынужден обитать на этом «дне».

Тему бедноты, изображение нищенской жизни англичан продолжил Джеймс Гринвуд в романе «Маленький оборвыш». А туманный, преступный, загадочный мир получил полное отражение в «Рассказах о Шерлоке Холмсе» Артура Конан Дойля.

Ф.М. Достоевский был увлечен творчеством Диккенса. Свое представление о Лондоне он дал в «Зимних заметках о летних впечатлениях» в главе ВААЛ. Он описал Лондон как громадный и своеобразный центр капитализма, где бедность не прячет себя, а «смелость предприимчивости, кажущийся беспорядок» являются «буржуазным порядком в высочайшей степени»12. (V, с. 69). Эта великая столица крупнейшей страны, с «визгом и воем машин», отравленной Темзой, этим воздухом, пропитанным каменным углем, с великолепными скверами и парками соседствует вместе со «страшными углами города, как Вайтчапель, с его полуголым, диким и голодным населением». (V, с. 69). Царство Ваала (капитализма) творит здесь свои чудеса: оно возвеличивает город, имеющий колоссальное экономическое значение для всей страны и тут же опускается в самые грязные, убогие трущобы, где существует бедный люд, за счет которого процветает столица.

Описание ночного Гай-Маркета, квартала, «где тысячами толпятся публичные женщины», вынужденные таким образом зарабатывать на жизнь, приводит читателя в ужас. И здесь, «в этой толпе толкается и пьяный бродяга, сюда же заходит и титулованный богач» (V, с. 71). Богатство и нищета соседствуют в Лондоне, противореча, но не исключая друг друга.

Таким представился Достоевскому Лондон, центр капитализма, где его «гордый и мрачный дух снова и снова царственно проносится над исполинским городом» (V, с. 77).

Диккенс явился ближайшим предшественником Достоевского в изображении большого города. Следующая глава нашей работы будет посвящена Петербургу Достоевского.

Глава III. Петербург Достоевского.


Каждая эпоха в истории русского общества знает свой образ Петербурга. Каждая отдельная личность, творчески переживающая его, преломляет этот образ по-своему. Для поэтов XVIII века: Ломоносова, Сумарокова, Державина – Петербург предстает как «преславный град», «Северный Рим», «Северная Пальмира». Им чуждо видеть в городе будущего какое-то трагическое предзнаменование. Лишь писатели XIX века придали образу города трагические черты. Откуда они возникли и почему так укоренились в сознании Пушкина, Некрасова, Гоголя, Достоевского? Несомненно, одну из главных ролей в этом сыграла петербургская легенда, появившаяся в эпоху петровских реформ: «Петербургу быть пусту!» Город, построенный на костях сотен тысяч людей, - греховный, и природа обязательно отомстит за мученические смерти подневольных строителей города. Появление и дальнейшее развитие петербургской легенды представлено в работе Р.Г. Назирова «Петербургская легенда и литературная традиция.13» В ней автор отмечает, что «русская литература XVIII века чужда духу легенды. Пушкин же не просто следует легенде, он «вмешивается в нее, обнажая нерв – протест, выразившийся в знаменитой кульминации «Медного всадника», где личность маленького человека противостоит великому герою, воплощенному в величественном памятнике, который оживает в момент сюжетного взрыва, что делает фигуру героя ужасающей.14». Итак, Пушкин создал новый образ Петербурга – города трагической красоты и безумия.

Петербург Гоголя – город двойного бытия – «гнетущей прозы и чарующей фантастики.15» Содержание образа Петербурга у Гоголя составляет преимущественно быт. Этот город оказывается «заколдованным местом.» В ряде новелл Петербург выступает городом необычных превращений, которые совершаются на фоне тяжелого прозаического быта. Правда и мечта переливаются одна в другую, грани между явью и сном стираются. В «Невском проспекте» город назван «фантасмагорией» Главным действующим лицом является Невский проспект. Он описывается во все часы своего суточного превращения. «Какая быстрая совершается на нем фантасмагория в течение одного только дня.» Новелла заканчивается заключительным взглядом на улицу мечты и обмана: «Он лжет во всякое время, этот Невский проспект, но более всего тогда, когда ночь сгущенной массой наляжет на него и отделит белые палевые стены домов, когда весь город превратится в гром и блеск, мириады карет валятся с мостов, форейторы кричат и прыгают на лошадях, и когда сам демон зажигает лампы для того только, чтобы показать все не в настоящем виде». Город – призрак, в котором все обман – таков Петербург Гоголя.

Совершенно исключителен Петербург Достоевского. Его не привлекала красота классической архитектуры города, воспетая Пушкиным. Вспомним строки из «Преступления и наказания», когда Раскольников смотрит на дворец – «необъяснимым холодом веяло на него всегда от этой великолепной панорамы; духом немым и глухим полна была для него эта пошлая картина…» Это описание напомнило строки лирического стихотворения Пушкина «Город пышный, город бедный», но у Достоевского это совершенно другой город. Его Петербург – «город мокрого снега, бездомных собак, шарманщиков и нищих16», это «самый умышленный и отвлеченный город на всем земном шаре» (V, с.101), который иногда представляется сном, волшебной грезою.

Впервые сравнение города со сновидением мы встречаем в повести «Слабое сердце»: «…Казалось, наконец, что весь этот мир, со всеми жильцами его, сильными и слабыми, со всеми жилищами их, приютами нищих или раззолоченными палатами – отрадой сильных мира сего, в этот сумеречный час походит на фантасмагорическую, волшебную грезу, на сон, который в свою очередь тотчас исчезнет и искурится паром к темно-синему небу» (II, 48). Затем то же самое ощущение Достоевский описывает в «Петербургских сновидениях», но уже от лица автора. Образ города – миража Достоевский дает в «Подростке»: «Мне 100 раз среди этого тумана задавалась странная, но навязчивая греза: «А что, как разлетится этот туман и уйдет кверху, не уйдет ли с ним вместе и весь этот гнилой, скользкий город, подымится с туманом и исчезнет как дым, и останется прежнее финское болото, а посреди его, пожалуй, для красы, бронзовый всадник, на жарко дышащем, загнанном коне?» (XV, с. 44). В этом мы видим интерпретацию легенды «Петербургу быть пусту!», рожденную в мыслях героев Достоевского.

Петербург присутствует в 20 произведениях Федора Михайловича, иногда как фон, но чаще как действующее лицо. Его город живет человеческой жизнью: просыпается, жмурится, улыбается, мерзнет, болеет… «Было сырое туманное утро. Петербург встал злой и сердитый, как раздраженная светская дева, пожелтевшая от злости на вечерний бал. Он был сердит с ног до головы. (…) Весь горизонт Петербурга смотрел так кисло, так кисло… Петербург дулся. Видно было, что ему страх как хотелось (…) куда-нибудь убежать с места и ни за что не стоять более в Ингерманландском суровом болоте» («Петербургская летопись»).

Достоевский одухотворяет Петербург до значения живого героя развернувшейся драмы. «Это первый подстрекатель Раскольникова и невидимый соучастник преступления17». Петербург со своей ирреальностью, миражностью может стать последней точкой в безумии человека. Именно в этом городе происходят фантастические в своей прозаичности события многих произведений Достоевского, зреют безумные идеи, совершаются преступления – «… все это до того пошло и прозаично, что граничит почти с фантастическим» («Подросток»). Рисуя свои картины взаимодействия человека и города, Достоевский описывает все в мельчайших подробностях, следя за тончайшими изменениями в их «общении». «… господин Голядкин, вне себя, выбежал на набережную Фонтанки (…). Ночь была ужасная, ноябрьская, - мокрая, туманная, дождливая, снежливая, чреватая флюсами, насморками, лихорадками, жабами, горячками всех возможных родов и сортов – одним словом всеми дарами петербургского ноября (…). Шел дождь и снег разом» («Двойник») (I, 138). Здесь в эту ночь начинается раздвоение Голядкина.

Тщетно блуждают герои Достоевского по городу, пытаясь обрести душевный покой, Питер замкнут и надменен. «… Скучно по Фонтанке гулять! Мокрый гранит под ногами, по бокам дома высокие, черные, над головой тоже туман. Такой грустный, такой темный был вечер сегодня» («Бедные люди») (I, с. 85). Унылое настроение Девушкина после этой прогулки не освежается, а усугубляется. Многие герои Достоевского специально будут ходить по угрюмым петербургским улицам, чтобы «тошнее стало» (Ордынов, Раскольников, Версилов).

Описывая городские пейзажи Петербурга, Достоевский не живописует ясных дней, синего неба или красот городских построек, площадей и улиц. Этого Петербурга Достоевский словно не знал. В его описаниях город – постоянно и неизменно туманный, дымный, сырой, холодный и пасмурный. «Было так сыро и туманно, что насилу рассвело; в десяти шагах, вправо и влево от дороги, трудно было разглядеть хоть что-нибудь из окон вагона» («Идиот») (VII, с. 5.).

Грязно-серый, черно-дымчатый городской пейзаж был уже не в новинку для того времени: Гоголь в «Невском проспекте» выбрал такую палитру для описания столицы Российской империи: «Досадный рассвет неприятным своим тусклым сиянием глядел в его окна. Комната в таком сером, таком мутном беспорядке», но пейзаж Достоевского призван для усиления психологического подтекста, его пейзаж – это «состояние души» героя: «В невыразимой тоске я подходил к окну, отворял форточку и вглядывался в мутную мглу густо падающего мокрого снега» («Записки из подполья») (V, с. 110). Пейзаж подчеркивает в данном случае печаль и грусть героя. «Я отдернула занавес; но начинающийся день был такой печальный и грустный, как угасающая жизнь умирающего. Солнца не было. Облака застилали небо туманною пеленою; оно было такое дождливое, хмурое, грустное» («Бедные люди») (I, с. 49).

Туман становится неотъемлемым компонентом его пейзажей. Вот пример из «Униженных и оскорбленных»: «Ихменев быстрым, невольным жестом руки указал мне на туманную перспективу улицы» (III, с. 219). Вспомним, что Свидригайлов покончил с собой на берегу канала, когда «молочный, густой туман лежал над городом». Достоевский говорит иногда о цвете тумана – то желтоватом, то сероватом – и пишет: «… лица были бледно-желтые, под цвет тумана». А в «Скверном анекдоте» мы читаем: «Утро было морозное, мерзлый желтоватый туман застилал еще дома и все предметы» (V, с. 43). Этот мутный и туманный облик города чем-то близок, чем-то притягателен для Достоевского, о чем и размышляет Подросток: «Утро было холодное, и на всем лежал сырой молочный туман. Не знаю почему, но раннее деловое петербургское утро, несмотря на чрезвычайно скверный свой вид, мне всегда нравится…» (XVI, с. 75). Достоевский описывает мутность, дымчатость и туманность Петербурга с такой неизменностью, словно и солнечный свет там редкость: «Когда на небе было такое ясное, такое непетербургское солнце…» «Тяжелая, безрадостная природа корреспондирует с тягостностью и трагичностью предстоящих событий18». Используя эти краски, Достоевский описывает картины большого города, полные гнетущей тоски, например, в воспоминаниях Нелли из «Униженных и оскорбленных»: «… в мрачном, угрюмом городе, с давящей, одуряющей атмосферой, с зараженным воздухом, с драгоценными палатами, всегда запачканными грязью, с тусклым, бледным солнцем и с злыми, полусумасшедшими людьми» (III, с. 321).

Но писатель не ограничивается дымчато-туманным, грязновато-серым колоритом. Часто он вводит в пейзаж в качестве сильнейшего фона – цвет черный, как в «Униженных и оскорбленных»: «Мы все еще сидели и молчали, я обдумывал с чего начать. В комнате было сумрачно, надвигалась черная туча, и вновь послышался отдаленный раскат грома» (III, с. 360).

Особенно обильны эти черные пятна в городских пейзажах. Постройки выглядят не только погрязневшими, но и почерневшими, например, в «Хозяйке»: Мурин и Катерина повернули «в узкий, длинный переулок, с длинными заборами, упиравшийся в огромную почерневшую стену четырехэтажного капитального дома…» (I, с. 286). Или в другом месте: «… стали встречаться колоссальные здания под фабриками, уродливые, почерневшие, красные, с длинными трубами» («Хозяйка») (I, с. 267). Дома черны от копоти: «Мокрый гранит под ногами, по бокам дома высокие, черные закоптелые…» (I, с. 85); и психологическая подоплека черного цвета: «теперь же разглядите-ка, что в этих черных, закоптелых, больших капитальных домах делается…» (I, с. 88). Соединив все оттенки, все краски и знакомые уже нам эпитеты, Достоевский создает цельную, необычайно живописную картину Петербурга: «… Он (Ихменев) быстрым невольным жестом руки указал мне на туманную перспективу улицы, освещенную слабо мерцающими в сырой мгле фонарями, на грязные дома, на сверкающие от сырости плиты тротуаров, на угрюмых, сердитых и промокших прохожих, на всю эту картину, которую охватывал черный, как будто залитой тушью, купол петербургского неба» (III, с. 212). В этом пейзаже переход: сначала свет и светлые пятна фонарей, затем пейзаж темнеет, появляются туманные улицы и грязные дома и, наконец, черный купол неба в качестве сильнейшего тона.

В этой картине все краски, все тона, вся палитра Достоевского. Этот пейзаж, намеченный Гоголем, был развит до исключительной выразительности и полноты Достоевским и стал устойчивым и неизменным фоном в его романах.

Говоря о пейзаже, необходимо также заметить особое отношение Достоевского к закату солнца. Этому посвящена целая глава в книге С.М. Соловьева «Изобразительные средства в творчестве Ф.М. Достоевского19», в которой автор объясняет пристрастие к закатному пейзажу Достоевского в результате сильных, изначальных, глубоких впечатлений от заката, столь значительных, что они не исчерпались в одной книге и пронизывают много произведений писателя.

В «Бедных людях» обостренно воспринимает закаты солнца Варенька Доброселова: «Я больно, раздражительно чувствую, впечатления мои болезненны. Безоблачное, бледное небо закат солнца, вечернее затишье – все это, - я уже не знаю, - но я как-то настроена была вчера принимать все впечатления тяжело и мучительно…» (I, с. 46). Ордынов в «Хозяйке», одолеваемый тоской, бродит по Петербургу: «… длинным переулком он вышел на площадку, где стояла приходская церковь. Он вошел в нее рассеянно (…). Лучи заходящего солнца широкою струею лились вниз сквозь узкое окно купола и освещали морем блеска один из приделов (…). В припадке глубоко волнующей тоски и какого-то подавленного чувства Ордынов прислонился к стенке…» (I, с. 267). Тоскливым переживаниям сопутствуют здесь закатные лучи.

В «Преступлении и наказании» 5 сцен происходят в лучах закатного солнца. Наиболее драматическим переживаниям Раскольникова с первых же страниц сопутствует свет заходящего солнца. Вот его первое появление у старухи – ростовщицы: «Небольшая комнатка, в которую прошел молодой человек, с желтыми обоями, геранями (…) была в эту минуту ярко освещена заходящим солнцем. «И тогда, стало быть, также будет солнце светить!..» - как бы невзначай мелькнуло в уме Раскольникова…» (VI, с. 8.). Само убийство Раскольникову мерещится в тревожном освещении закатного солнца. После совершенного убийства Раскольников вышел из дома: «Было часов восемь, солнце заходило». Пейзажи в «Преступлении и наказании» усиливают значимость каждой сцены, делают их напряженнее.

Страданиям Раскольникова всегда и всюду сопутствует это бередящее и пламенеющее закатное солнце. После признания Соне в убийстве Раскольников отправляется бродить по городу: «… внутренняя, беспрерывная тревога еще поддерживала его

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: