Миф большого города в реалистической литературе XIX века
Раскольников вышел с Соней на площадь , и при закатном солнце «он встал на колени среди площади, поклонился до земли и поцеловал эту грязную землю с наслаждением и счастием» (VI, с. 405). Все эти драматические эпизоды жизни Раскольникова окружены последними закатными лучами солнца.
Закат создает в произведениях Достоевского грустное настроение, усиливает ощущение трагизма. Лучи закатного солнца неизменно сопутствуют сценам медленного умирания чахоточной Нелли в «Униженных и оскорбленных». При закате солнца умерла старуха – хозяйка его квартиры – в рассказе генерала Епанчина («Идиот»). Закат солнца – этот ощутимый во времени, нервный и трепетный переход от света к мраку, это исчезновение, угасание света – волновал Достоевского и запечатлялся во множестве различных жизненных коллизий героев как эмоциональный фон. «Закат Достоевского – печальный закат20».
Иногда настроение и поведение героев определяет физическая атмосфера, воздух, которым они дышат. «В этом Достоевский сходен со многими русскими реалистами: длинный нос Гоголя был весьма чуток к кухонным запахам петербургских дворов21», или же описания Петербурга у Писемского в «Тысячах душ»: «Спеша уйти, Калинович попал на Сенную, и здесь промокшая и сгнившая в возах живность так его отшибла по носу, что он почти опрометью побежал на другую сторону, где хоть и не совсем благоухало перележавшей зеленью, но все-таки это не был запах разлагающегося мяса».
С первых строк романа «Преступление и наказание» читатель вместе с героем погружается в атмосферу удушья, жары и зловония: «На улице жара стояла страшная, к тому же духота, толкотня, всюду известка, леса, кирпич, пыль и та особенная летняя вонь, столь известная каждому петербуржцу…» (VI, 6). Духота преследует героя на протяжении всего романа: вот Раскольников вышел из дома после убийства ростовщицы: «Было часов восемь, солнце заходило. Духота стояла прежняя; но с жадностью дохнул он этого вонючего, пыльного, зараженного городом воздуха» (VI, с. 70). Такое впечатление, что ветер никогда не посещает Петербург, и эта особенная духота и вонь непрерывно давят на сознание главного героя. В этом городе воспаляется мозг мечтателя, зарождается мысль о праве на жизнь другого. «Дух гордыни питает ее и ведет к преступлениям22».
Необходимо уделить особое внимание архитектурному выражению быта у Достоевского. Его дома приобретают особое значение как обиталище его героев. Дом обрисовывается как обособленный мирок, живущий своей таинственной жизнью, влияющий так или иначе на судьбу своего обитателя. Описание небольшого каменного дома мы находим в «Униженных и оскорбленных». Это дом, где жила мать Нелли. «Дом был небольшой, но каменный, старый, двухэтажный, окрашенный грязно-желтой краской. В одном из окон нижнего этажа, которых всего было три, торчал маленький красный гробик, - вывеска незначительного гробовщика. Окна верхнего этажа были чрезвычайно малые и совершенно квадратные с тусклыми, зелеными и надтреснутыми стеклами, сквозь которые просвечивали розовые коленкоровые занавески» (III, с. 257.). этот дом обрисован так, что его окна смотрят на нас зрячим взором одухотворенного лица.
Характерны для улиц Достоевского «капитальные»дома высокие, холодные, с глухими стенками, которые в короткий срок совершенно исказили образ северной столицы. «Старик и молодая женщина вошли в большую, широкую улицу, грязную (…) и повернули из нее в узкий, длинный переулок, с длинными заборами по обеим сторонам его, упиравшийся в огромную, почерневшую стену четырехэтажного капитального дома…» (I, 269). Он шел по гнилым, трясучим доскам, лежавшим в луже, к единственному входу на этот двор из флигеля дома, черному, нечистому, грязному, казалось, захлебнувшемуся в луже. В нижнем этаже жил бедный гробовщик». (I, c. 272.) («Хозяйка»). В этом описании Достоевский подчеркивает грязь и нищету мрачного и тяжелого быта. Все эпитеты настойчиво указывают на одни и те же черты. И снова мастерская гробовщика как напоминание о неизбежном завершении этой безотрадной жизни.
Вполне отчетливо Достоевский высказал свои мысли о физиономии дома при описании жилища Рогожина. Писатель заставляет заранее узнать его. «Подходя к перекрестку Гороховой и Садовой, он сам удивился своему необыкновенному волнению… один дом, вероятно по своей особенной физиономии еще издали стал привлекать его внимание, и князь помнил потом, что сказал себе: «Это наверное тот самый дом» (VII, с. 170). «У дома Рогожина «лицо» его хозяина, то есть внешние детали поглощаются ощущением «сходства» дома с Рогожиным – субъективной психологической реакцией князя Мышкина23».
Дома Достоевского – «не слепок, не бездушный лик», за их архитектурными очертаниями прозревает он своеобразную душу, полную таинственной жизни. Это отношение к дому как к одухотворенному организму породило в Достоевском совершенно особую возможность войти в личное общение с домом, заключить с ним нечто вроде дружбы. В «Белых ночах» один старенький домик обрисован как «человеческое существо». «Но никогда не забуду истории с одним прехорошеньким светло-розовым домиком. Это был такой миленький каменный домик, так приветливо смотрел на меня, так горделиво смотрел на своих неуклюжих соседей, что мое сердце радовалось, когда мне случалось проходить мимо. Вдруг на прошлой неделе я прохожу по улице и как посмотрел на приятеля, слышу жалобный крик: «А меня красят в желтую краску!» Злодеи, варвары!. Они не пощадили ни колонны, ни карнизов, и мой приятель пожелтел, как канарейка!» (II, с. 103). Город, скрывающий в своих недрах эти дома, насыщенные какой-то сокровенной жизнью, и сам живет как сверхчеловеческое существо
А теперь обратимся к внутреннему убранству этих домов (интерьеру). В описании интерьера Достоевского нет бесстрастной эпичности, они не документальны, как повествования писателей – хроникеров, в них нет и следа любования изображаемыми предметами. Отношение к ним всегда субъективное, отношение притяжения или отталкивания, любви или даже ненависти. Поражает теснота помещений, в которых живут герои Достоевского. «… Комната была узенькая и тесная, приплюснутая перегородкою к двум низеньким окнам. Все было загромождено и заставлено необходимыми во всяком житье предметами; было бедно, тесно…» (I, с. 272). «… направо находилась комната Версилова, тесная и узкая, в одно окно; в ней стоял жалкий письменный стол… а перед столом не менее жалкое мягкое кресло, со сломанной и поднявшейся вверх углом пружиной…» (XII, с. 43). «Маленькая закоптелая дверь в конце лестницы, на самом вверху, была отворена. Огарок освещал беднейшую комнату шагов в десять длиной. Через задний угол была протянута дырявая простыня» (VI, с. 22) (комната Мармеладовых из «Преступления и наказания»). Вспомним описание каморки, где живет Родион Раскольников. Она «походила более на шкаф, нежели на квартиру» (VI, с. 5) – и это отнюдь не все, с чем сравнивает жилище Раскольникова Достоевский. Погружаясь в действие романа все дальше, перед нашим взором вырисовывается «крошечная клетушка, шагов в шесть длиной, имевшая самый жалкий вид со своими желтенькими и всюду отставшими от стены обоями, и до того низкая, что чуть-чуть высокому человеку становилось в ней жутко» (VI, с. 25). А через несколько страниц его каморка и вовсе превращается в гроб! Таким образом обстановка у Достоевского давит на человека, вынуждает порождать в голове какие-то зловещие мысли. Стоит упомянуть описание комнаты Сони Мармеладовой: «Сонина комната походила как будто на сарай, имела вид весьма неправильного четырехугольника, и это придавало ей что-то уродливое…» (VI, с. 24). «Неправильный четырехугольник» - это сравнение наталкивает на мысль о неправильной жизни Сони не по своей вине. Как комната «изранена» строителями, так и Соня «изранена» обстоятельствами жизни, из-за которых она вынуждена торговать своим телом. В романе «Идиот» Ипполит рассказывает, что «мрачный» дом Рогожина «поразил меня; похож на кладбище, а ему (Рогожину), кажется нравится» (VIII, с. 310). Действительно, внутри дома Рогожина темно и неприютно: «.. темные комнаты, какой-то необыкновенной холодной чистоты, холодно и сурово мебелированные старинной мебелью…» Угрюмый Рогожин и живет в доме, навевающем тоску и холод на окружающих.
Отличен колорит Достоевского в описании мебели и внутреннего убранства помещений. Автор высказывает явно негативное отношение к желтому цвету. Р.Г. Назиров называет эту особенность «неадекватностью цвета, его моральной возмутительностью24». Каморка Раскльникова с «желтенькими, пыльными обоями». Это не мимолетный штрих в описании комнаты, эти обои усиливают гнетущее, отталкивающее впечатление, создаваемое комнатой. И «желтоватые, почерневшие» обои в комнате Сони в равной степени создают тягостное впечатление. Ну, а самые трагические эпизоды романа произошли в квартире старушки – ростовщицы с желтыми обоями и желтой мебелью. Даже стулья в комнате следователя Порфирия Петровича были из желтого отполированного дерева. Фактически в «Преступлении и наказании» использован лишь только желтый фон. Этот желтый фон – великолепное, целостное живописное дополнение к драматическим переживаниям героев. Отметим также, что в полицейской конторе, где Раскольников падает в обморок, ему подают «желтый стакан, наполненный желтою водою». «В конечном счете желтый становится отвратительным и нагнетает злую тоску25».
Петербург предстает перед нами равноправным героем произведений Достоевского, он живет и так или иначе влияет на своих обитателей. Интересную в этом смысле характеристику дает Свиригайлов в «Преступлении и наказании»: «Петербург – это город полусумасшедших. Если б у нас были науки, то медики, юристы, философы могли бы сделать над Петербургом драгоценнейшие исследования, каждый по своей специальности. Редко где найдется столько мрачных, резких и странных влияний на душу человека, как в Петербурге!» (VI, с. 391).
Итак, Петербург – трагический и фантастический город. На его улицах случается все что угодно: здесь может зародиться мысль о преступлении и найти свое завершение, а в следующий момент можно стать свидетелем сошествия Христа дабы спасти грешных, живущих в этом «аду бессмысленной и ненормальной жизни». Человеку трудно жить и дышать в этом городе, но, однако, ни у одного из героев не возникает мысль покинуть его: какая-то непреодолимая тайная сила влечет и заставляет остаться в этом «самом умышленном и отвлеченном городе на всем земном шаре».
Глава IV. Варшава Пруса.
Варшава – оригинальный красивый город, бывший в XIX веке во власти Пруссии, Австрии, а с 1814 года ставший столицей Королевства Польского, входящего в состав России. Польшу XIX века называли «бунтовщицей в кандалах», а Варшава в 1830-1831 и 1863-1964 годах была центром освободительных восстаний против гнета царизма. Большая часть города расположена на левом берегу Вислы. Здесь сосредоточено историческое ядро Варшавы – Старе – Място, со множеством памятников польского Возрождения и барокко: знаменитый Костел Святого Яна, колонна Зыгмунта дома с декоративной скульптурой и росписями. Внешний облик города очень красив и оригинален, впрочем, как и сами поляки. Обаяние исторического города, прославленного своей знаменитостью, подчеркивается блестящим обществом. В XIX веке Варшава становится одним из главных центров развития капитализма. Наличие огромного русского рынка было прекрасным условием для его развития.
И этот сложный красивый город со своими архитектурными памятниками и бурным развитием капитализма слагается в новый образ, данный в произведении Болеслава Пруса «Кукла». Объективную реальную картину большого города Прус превращает в некий миф. В «Кукле» Прус, по его словам, хотел «охарактеризовать общественную жизнь, взаимоотношения и типы нескольких поколений26».
В центре романа – современная Прусу Варшава, капиталистический город со всеми его противоречиями, жизнью различных классов: аристократии, буржуазии и трудящихся.
Главная фигура романа – Станислав Вокульский – сложный, противоречивый образ. Именно через его восприятие мы знакомимся с людьми, улицами, зданиями Варшавы, именно благодаря ему появляется миф этого города.
Картины жизни Варшавы сопровождают героя на протяжении всего романа, в одном случае они отражают его эмоциональное состояние, в другом – служат подоплекой тех или иных событий. Вспомним возвращение Вокульского после успешной наживы на войне в свой город. Его встречает «отвратительный мартовский день; скоро уже полдень, но варшавские улицы почти пустынны. Люди сидят по домам или прячутся в подворотнях, или же съежившись бегут, подхлестываемые дождем, смешанным со снегом»27 (III, с. 31). Здесь как бы дается небольшой намек читателю, о том, что ожидает Вокульского в Варшаве, коль его приезд оттеняется такой картиной.
И такие описания встретятся нам не раз. Но пока уделим внимание главному стремлению Станислава – Изабелле Ленцкой, ради которой герой совершает свои поступки.
Изабелла – женщина из «высшего» света, куда стремится попасть Вокульский. Для этого он покупает лошадь и принимает участие в бегах приобретает собственную карету, берет уроки модного тогда английского языка, вызывает на дуэль барона Кшешовского и т.д. Сближение Вокульского с аристократией завершается участием его новых друзей в созданном Вокульским обществе по торговле с Россией.
Писатель подробно знакомит нас с манерами, законами аристократического общества, «подняться на вершины которого и постоянно там пребывать можно лишь с помощью двух крыльев: благородного происхождения и богатства» (III, с. 51).
Вместе с Вокульским мы входим в гостиные, будуары представителей шляхты, видим всю роскошь, обрамляющую их существование. Квартира Ленцких, куда съезжается весь «высший» свет Варшавы, была «солидной обстановки, на фоне которой выгодно выделялись ее обитатели» (III, с. 43). Или же дом графини, где Вокульский ощущает, «что попал в какой-то круговорот, его окружали громадные покои, старинные портреты, звуки тихих шагов. Вокруг была драгоценная мебель, люди, исполненные необычайной, от роду ему не снившейся утонченности» (III, с. 139).
И тут же на страницах романа перед взором читателя, как бы в противовес богатству, предстают картины ужасающей нищеты: «Вокульский вышел на берег Вислы и остановился пораженный. Занимая пространство в несколько моргов, высился холм омерзительных зловонных отбросов, чуть ли не шевелившихся под лучами солнца(…) В канаве и в ямах, на отвратительном холме он заметил жалкие подобия людей. Несколько женщин или воров, две тряпичницы и влюбленная пара – женщина с лицом в прыщах и чахоточный мужчина с провалившимся носом» (III, с. 98).
И Вокульский, глядя на Варшаву, заключил: «Вот она, страна в миниатюре, где все способствует тому, чтобы народ опускался и вырождался. Одни погибают от бедности, другие от разврата» (III, с. 99).
Любовь, возникшая в сердце Вокульского, вдруг вызывает в нем чувство «всеобъемлющего сострадания к людям, к животным, даже к предметам, которые принято называть неодушевленными» (III, с. 103).
Для встречи с Изабеллой Вокульский едет в костел, где устраивается пасхальный сбор пожертвований. И там, глядя на это «огромное здание с башнями вместо труб, в котором никто не живет, только покоится прах умерших» (III, с. 113) Вокульскому вдруг кажется, сто «он узрел три мира: один (давно исчезнувший с лица земли) молился и во славу всевышнего воздвигал величественные здания. Другой, смиренный и нищий, тоже умел молиться, но создавал только лачуги. И третий – он воздвиг дворцы лишь для себя и позабыл слова молитвы, а дома божии превратил в место свиданий» (III, с. 114-115) – и что ни ко одному из этих миров он не может себя отнести, везде он чужой.
Мечтая о любви Ленцкой, герой смотрит на город, который «кишит между рядами домов разноцветной окраски, над которыми величественно вздымаются верхушки храмов. А на обоих концах улицы, как часовые, охраняющие город, возвышаются два памятника. С одной стороны, - (…) король Зыгмунт (…). С другой – неподвижный Коперник с неподвижным глобусом в руке» (III, с. 292). Глядя на Коперника, Вокульский размышляет о его жизни и судьбе, и неожиданное появление Охоцкого на улице успокаивает и дает надежду Станиславу завоевать сердце Изабеллы Ленцкой.
Говоря о домах, комнатах, в которых живут герои Пруса, нельзя не отметить влияние Ф.М. Достоевского. Вспомним описание комнаты Жецкого: «Все в тот же двор выходило унылое окошко, все с той же самой решеткой, на прутьях которой висела чуть ли не двадцатипятилетняя паутина и уж наверняка двадцатипятилетняя занавеска, некогда зеленая, а ныне посеревшая с тоски по солнечным лучам (…) Комната из-за своей продолговатой формы и постоянно царившего здесь полумрака скорее, пожалуй, походила на склеп, чем на жилое помещение» (III, с. 8). А вот гостиная баронессы Кшешовской: «Мебель покрыта темно-серыми чехлами, равно как и рояль и люстра; даже расставленные по углам тумбочки со статуэтками облачены в темно-серые рубашки (...) Мрачная, как склеп, гостиная пани Кшешовской» (III, с. 447). Эти описания напоминают нам каморку Раскольникова, мрачную, тесную, сравниваемую Достоевским с гробом.
Дом барона Кшешовского, который близко общается с Марушевичем, негодяем и мошенником, с зеленоватыми стенами «того же нездорового оттенка, что и желтоватый цвет лица Марушевича» (III, с. 316). Это уже знакомая нам проекция личности, ее влияние на окружающие предметы, как дом Рогожина из романа Ф.М. Достоевского «Идиот», который имеет лицо своего хозяина.
Мотив жары, духоты города, влияющего на Раскольникова в «Преступлении и наказании», обнаруживается и в «Кукле». Вот пан Игнаций Жецкий возвращается с аукциона с чувством досады, которое усиливается «на редкость знойным, пыльным днем: тротуары и мостовые накалились, к жестяным вывескам и фонарным столбам нельзя было прикоснуться, а от ослепительного света у Игнация слезились глаза….» (III, с. 363). У пана Томаша Ленцкого жара вызывает в сознании кошмарные картины: «то он воображал, что окутан сетью интриг, (…) то чудилось, будто он умирает, оставляя разоренную, всеми покинутую дочь» (III, 372). А один из военных друзей Жецкого Махальский заключает: «Я бы повесился, приведись мне целую неделю шататься по вашим улицам! Толчея, пылища, жара! Так только свиньи могут жить, а не люди!» (III, с. 407).
Говоря о погоде, природе Варшавы, необходимо упомянуть о дворцово – парковом комплексе Лазенки, где мы часто встречаем Вокульского. Лазенки отражают чувства героя, его мысли, наталкивают его на совершение различных поступков.
Поначалу герой стремится в Лазенки только потому, что там гуляет вечерами Изабелла. Позже мы видим Вокульского уже одиноко блуждающего по парку, где он предается размышлениям о любви, и, наконец, парк навевает мысль о том, как было бы «приятно почувствовать, когда холодное лезвие бандита пронзает разгоряченное сердце».
Проанализируем состояние природы в тот момент, когда Вокульский впервые гуляет в Лазенках вместе с Изабеллой. «Воцарилось затишье (…) Листья деревьев чуть трепетали, словно их колыхало не движение воздуха, а тихо скользящие солнечные лучи (…). Казалось, замерло все: солнце и деревья, снопы света и тени, лебеди на пруду и рой комаров над ними, замерли даже сверкающие волны на синей поверхности воды» (III, с. 324).
Природа словно затаила дыхание, замерла в ожидании дальнейших событий в жизни героя. Вокульскому почудилось, что «они с панной Изабеллой вечно будут бродить по ярко освещенному лугу, окруженные зелеными куполами деревьев…» Но ведь эта тишина может означать не только спокойствие и хорошую развязку событий. Она скорее напоминает затишье перед бурей, нежели перед ясным днем. И вот уже через несколько страниц читатель видит это предупреждающее изменение природы, которое словно вырывает героя из мечтаний и возвращает вновь на землю: «Ветер подул сильнее, замутил воду в пруду, разметал мотыльков и птиц и нагнал облака, которые все чаще закрывали солнце. «Как тут уныло!» - шепнул он [Вокульский] и повернул обратно» (III, с. 327).
И, наконец, когда ясен итог его любви, когда Станислав прозревает и видит в панне Изабелле всего лишь красивую куклу, он вновь идет в Лазенки. И в нем вдруг рождается какой-то «инстинкт разрушения» и «как рассерженный ребенок, он затаптывает следы своих собственных ног, испытывая при этом удовольствие» (IV, с. 389). Через несколько шагов Лазенки рисуют в его воображении некое видение – «статую таинственной богини», к которой стремится Станислав и осознает, что это ничто иное, как Слава.
«Прогулка словно связала невидимыми узами его будущность с той далекой полосой его жизни, когда он, еще приказчиком или студентом, мастерил машины с вечным двигателем и управляемые воздушные шары» (IV, с. 390).
Вскоре наш герой исчезает со страниц романа. Было ли это самоубийство, или Вокульский уехал в свой Париж к изобретателю Гейсту, чтобы отдаться целиком научной деятельности, - на это Прус не дает ответа. В конце концов это и не так важно. Так или иначе, Вокульскому не нашлось места в том обществе, каким оно изображается в романе.
Итак, Варшава, элегантный город с великолепной архитектурой, развитием капитализма и изысканным обществом с одной стороны, скрывает в недрах своих улиц нищету, преступления, голод. И весь внешний лоск можно сравнить лишь с позолотой, покрывающей дешевый металл пустых, разлагающихся на глазах отношений между людьми. В этом мире нет места герою, который благодаря своему чувству к Изабелле любил этот город с аристократами и бедняками, умел радоваться жизни и прощать, а прозрев, увидев всю лживость, пустоту того, к чему он стремился, герой не видит смысла оставаться здесь, в Варшаве, городе, бегущем за новым временем. И в этой погоне теряются ценные человеческие качества – любовь, дружба, милосердие – а на первый план выдвигаются деньги, положение, власть. Человек либо принимает все как есть и приспосабливается к такой жизни, как Марушевич, либо выглядит живым анахронизмом, верящим в добро и самопожертвование, как Жецкий, либо и вовсе покидает этот город, предавая забвению все, что когда-то было связано с ним, как поступает Станислав Вокульский.
Миф Варшавы, вечно молодой, воскресающей из пепла, усилился и преобразовался в культуре XX века, после трагических испытаний Второй Мировой войны. Основу же этого мифа заложил Болеслав Прус.
Заключение
Мифология большого города создается в эпоху реализма. Это, как уже было замечено ранее, связано с исходом сельского населения в города, достигающие миллионной численности, что привело к оскудению поместного дворянства, уменьшению и исчезновению мелких селений.
Города начинают высасывать все из страны. Бельгийский поэт Эмиль Верхарн, творивший на рубеже XIX – XX вв., рассматривал город как символ зла, порожденного капиталистической цивилизацией. В сборнике стихотворений «Города - спруты» он изобразил образ хищного и алчного города, протянувшего тысячи щупалец к деревням. Резкие перемены образа жизни и ментальности в странах европейской цивилизации XIX века нашли отражение в урбанистической литературе реализма, в которой и складывается миф Большого Города.
Данная дипломная работа была посвящена раскрытию литературного мифа четырех крупных городов XIX века: Парижа, Лондона, Петербурга и Варшавы.
Миф Парижа, убедительно и документально созданный Гюго, Сю и Бальзаком, заключается в том, что Париж – это город – светоч, центр культуры, к которому стремятся все провинциальные честолюбцы. Это город – цивилизатор и растлитель одновременно: одних он разлагает и разъедает, других заставляет осесть на дно, одни исчезают а другие, напротив, выкристаллизовываются, отвердевают и каменеют.
Лондон Диккенса – сердце капиталистической Англии, центр, к которому сходятся жизненные нити со всех концов страны. Это таинственный, загадочный город, покрытый туманом, который, с одной стороны, является укрывателем преступного мира, с другой – олицетворяет холод и отчужденность людей высшего света. Город сочетает в себе контрастные картины роскоши и нищеты, величия и убожества.
В дальнейшем тему Лондона бедняков, с его трущобами и убогими кварталами, продолжил Джеймс Гринвуд в своем романе «Маленький оборвыш». А туманный преступный мир города получил полное отражение в «Рассказах о Шерлоке Холмсе» Артура Конан Дойля.
Петербург Достоевского – трагический и фантастический город. Это не просто столица России а скорее столица мира, «в тесных каморках которой решают судьбу человечества28». Его город живет отдельной самостоятельной жизнью и влияет на чувства, помыслы, поступки людей. Порою он представляется какой-то грезою, сном, который исчезнет после пробуждения, словно подтверждение пророчеству: «Петербургу быть пусту!». На его улицах наравне с князем Христом блуждают преступники и убийцы, обдумывая свои коварные планы. Душно и трудно жить в этом «самом отвлеченном и умышленном городе на всем земном шаре».
Синтезом различных трактовок Петербурга, заключительным аккордом его мифа явился роман Андрея Белого «Петербург», в котором автор стремился свести итоги сделанного до него и дать окончательную разгадку «непостижимого города». «Белый открывает новый вид перспективы – отражающихся друг в друге кривых зеркал, - которая помогает ему увидеть и изобразить фантасмагорию современности29». Действительность, преломленная сквозь эту систему зеркал – чудовищный маскарад, всеобщая провокация.
Варшава, элегантный город с великолепной архитектурой и бурным развитием капитализма, таит в своих недрах нищету, холод лживых пустых отношений между людьми. Город стремится поспеть за новым временем, не обращая внимания на потери ценных качеств, и лишь красивые памятники, костелы, дворцы остаются незыблемыми в этой погоне. Миф Варшавы, вечно молодой, воскресающей из пепла, усилился и преобразовался в культуре XX века, после трагических испытаний Второй Мировой войны. Основу же этого мифа заложил Болеслав Прус.
Заметим удивительную особенность – существуют большие города с огромной историей, богатым наследием, но не имеющие своего мифа. Например, нет четкого мифа у Рима, Берлина, до Михаила Булгакова не было мифа у Москвы, овеянной тайной и фантасмагорией в романе «Мастер и Маргарита».
Тема данной дипломной работы, безусловно, не ограничивается отображением мифа четырех городов.
Существует миф Венеции, основанный в средневековье и эпоху Возрождения и завершившийся к XX веку. Это город великих карнавалов и тайн, изображенных в пьесах Карло Гольдони «Честная девушка», «Слуга двух господ», «Лгун», «Мольер», «Хитрая вдова» и других. Город, в котором убивали из-за угла, и в то же время сурово карали за преступления, помещая в тюрьму Пиомби, покрытую свинцовой крышей. Побег из этой тюрьмы описан в мемуарах Джакомо Казановы. Это знаменитый Мост Вздохов, ведущий бандитов и убийц в вечное царство Аида. И, наконец, это невообразимая красота каналов, узких