Xreferat.com » Рефераты по литературе и русскому языку » А. Фет и эстетика "чистого искусства"

А. Фет и эстетика "чистого искусства"

(1889 года) об этом свидетельствует. Именно началом эпохи реформ датирует Фет свое резкое расхождение с демократической критикой: "Быть писателем, хотя бы и лирическим поэтом, по понятию этих людей, значило быть скорбным поэтом. Так как в сущности люди эти ничего не понимали в деле поэзии, то останавливались только на одной видимой стороне дела: именно на его непосредственной бесполезности" [35].

Предисловие Фета - последняя, завершающая публичная декларация эстетики "чистого искусства". Здесь много принципиально важных заявлений. Прежде всего причину раскола в русской поэзии, начиная с 60-х годов, Фет видит в позиции демократического лагеря. Дважды появляется слово "остракизм", которому подвергалось "чистое искусство". Свою же позицию Фет убежденно считает оборонительной от тех, кто требует от поэзии непосредственной пользы: "Понятно, до какой степени им казались наши стихи не только пустыми, но и возмутительными своей невозмутимостью и прискорбны отсутствием гражданской скорби". И далее: "Слова ненависти, в течение стольких лет раздававшиеся вокруг наших стихов, и не снятый с них и поныне остракизм были бы понятны, если бы среди единогласного тенденциозного хора они, подобно стихам Тютчева и гр. Алексея Толстого, звучали порицанием господствующего направления; но ничего подобного в них не было, и они подверглись гонению, очевидно, только за чистоту своего служения" [36]. В принципе это действительно так, и Фет был наиболее "чистым поэтом" "чистого искусства", но острое несогласие с поэзией некрасовской школы все же не раз проникало в его стихи.

Из четырех стихотворений Фета, посвященных Музе, в "Вечерние огни" вошли два более поздних. И хотя пленительно-женственный образ Музы 50-х годов здесь сохранен, акцентирована полемическая позиция поэта, неподвластного "буйству толпы":

Пришла и села. Счастлив и тревожен,

Ласкательный твой повторяю стих;

И если дар мой пред тобой ничтожен,

То ревностью не ниже я других.

Заботливо храня твою свободу,

Непосвященных я к тебе не звал,

И рабскому их буйству я в угоду

Твоих речей не осквернял.

()

"Свобода" (независимость творческая, свобода вдохновения) - главное, определяющее понятие в поэзии "чистого искусства". Чаще всего Фет говорит именно о "свободном искусстве", предпочитая такое определение "чистому искусству" и "искусству для искусства" (последнее еще в 1855 году отверг Боткин: "Нет науки для науки, нет искусства для искусства - все они существуют для общества" [37]). Все же Фет иногда пользуется определением "искусство для искусства", как, например, в стихотворении, предположительно обращенном к Тургеневу:

К чему пытать судьбу? Быть может, коротка

В руках у парки нитка наша!

Еще разымчива, душиста и сладка

Нам Гебы пенистая чаша.

Зажжет, как прежде нам во глубине сердец

Ее огонь благие чувства, -

Так пей же из нее, любимый наш певец:

В ней есть искусство для искусства.

("Ты прав: мы старимся...", .)

Сразу же после Предисловия к третьему выпуску "Вечерних огней" помещено стихотворение "Муза" с эпиграфом из Пушкина, ставшим своего рода девизом защитников "чистого искусства". "Мы рождены для вдохновенья, / Для звуков сладких и молитв". Здесь сама Муза обращается к поэту:

Пленительные сны лелея наяву,

Своей божественною властью

Я к наслаждению высокому зову

И к человеческому счастью.

Когда бесчинствами обиженный опять,

В груди заслышишь зов к рыданью, -

Я ради мук твоих не стану изменять

Свободы вечному призванью.

(1887)

Быть может, самый сильный упрек, который адресует Фет "псевдопоэту":

Влача по прихоти народа

В грязи низкопоклонный стих,

Ты слова гордого: свобода

Ни разу сердцем не постиг.

И наконец, в одном из последних стихотворений Фета (2 марта 1891 года) - все о том же:

Кляните нас: нам дорога свобода,

И буйствует не разум в нас, а кровь,

В нас вопиет всесильная природа,

И прославлять мы будем век любовь.

Как мы уже видели, эти художественные принципы в высокой степени соответствовали натуре Фета. Стихотворение "Муза" (1887) оканчивалось словами Музы, обращенными к поэту:

К чему противиться природе и судьбе? -

На землю сносят эти звуки

Не бурю страстную, не вызовы к борьбе,

А исцеление от муки.

Фет не противился "природе и судьбе", будучи убежден в своем призвании чистого лирика, "чистокровного поэта", как называл его Полонский: "Моя поэзия - не без примеси рефлекций, - писал он Фету 29 марта 1888 года. - Поэзия Майкова - не без примеси чего-то поучающего - дидактического и патриотического ты один pur sang - чистокровный поэт - и по преимуществу лирик. Выходя за пределы лиризма, в драму или в эпос, - ты уже вне дома. Стих твой тяжелеет - не поет - и в особенности не умеет разговаривать. - Тут уж извини, брат, - мы оба тебе не уступим". В письме от 25 октября 1890 года Полонский опять с восхищением пишет Фету о его лирическом даре: "Внутри Вергилия, Горация, Овидия, Теренция, Марциала - и других - сидит гениальный римлянин - отчего же он не перешел в тебя, несмотря на то, ты с ними беспрестанно беседуешь? - Не потому ли, что тот идеально-восторженный лирик, который сидит в тебе, никого - чужого - к себе не подпускает. Ну, сам посуди - есть ли хоть что-нибудь античное в твоем стихотворении "Упреком, жалостью внушенным"?!!!!!! Я по своей натуре более идеалист и даже фантазер, чем ты, - но разве я - или мое нутро, может создать такой гимн неземной красоте - да еще в старости!"

Тот "идеально-восторженный лирик", о котором говорит Полонский, "не подпускал к себе" как "чужого" и самого Фета во многих сторонах его жизни, личности и общественных убеждений. Здесь торжествовал единственный эстетический принцип - служение Красоте.

Полонского, знавшего Фета смолоду, поражала одновременно и цельность и противоречивость его натуры. Он горячо выразил это в том же письме Фету: «Что ты за существо - не постигаю. Ну скажи, ради Бога и всех ангелов его - и всех чертей его, откуда у тебя берутся такие елейно-чистые, - такие возвышенно-идеальные, - такие юношественно-благоговейные стихотворения, - как "Упреком, жалостью внушенным". Стихи эти так хороши, что я от восторга готов ругаться. Гора может родить мышь, - но чтобы мышь родила гору, - этого я не постигаю. - Это паче всех чудес, тобою отвергаемых. Тут не ты мышь, - а мышь - твоя вера, ради которой Муза твоя готова

...себя и мир забыть

И подступающих рыданий

Горячий сдерживать порыв.

Какой Шопенгауэр, - да и вообще, какая философия объяснит тебе происхождение или тот психический процесс такого лирического настроения! - Если ты мне этого не объяснишь, - я заподозрю, что внутри тебя сидит другой - никому не ведомый - и нам, грешным, невидимый человечек, окруженный сиянием, с глазами из лазури и звезд, и - окрыленный. - Ты состарился, а он молод! - Ты все отрицаешь, а он верит! - Ты видишь в женщине - как бы ни была она прекрасна, - нужник - а он видит в ней красоту души и упивается ее чистотою! - Ты презираешь жизнь, а он, коленопреклоненный, зарыдать готов - перед одним из ее воплощений - перед таким существом, от света которого Божий мир теперь в голубоватой мгле".

Во всей переписке Фета (а его многолетними корреспондентами были и Л. Толстой, и Тургенев, и Боткин, и Страхов) нет такой проницательной обобщающей характеристики его противоречивой личности. Важно, что характеристика эта дана не только поэтом, но и близким другом Фета на протяжении долгих лет жизни, и, по-видимому, была принята Фетом безоговорочно. Он откликнулся на письмо Полонского сразу и очень сердечно (в письме от 28 октября 1890 года).

Будучи также и живописцем, Полонский сумел красочно обрисовать своеобразие художественного мира Фета, определившееся еще в юности. "Когда еще я был студентом, - писал Полонский Фету 16 июля 1888 года, - я, как мне помнится, говорил тебе, что твой талант - это круг, мой талант - линия... Правильный круг - это совершеннейшая, т.е. наиболее приятная для глаза форма но линия имеет то преимущество, что может и тянуться в бесконечность и изменять свое направление". Разумеется, и Фет менялся: его поздняя лирика значительно сложнее и глубже ранних стихов, но, пользуясь сравнением Полонского, можно сказать, что вся эта сложная эволюция происходила в пределах того "круга", который оставался поэтическим миром Фета. "Все, что ты пишешь, - вытекает из глубины тебе присущего миросозерцания", - добавляет здесь же Полонский.

В этом фетовском миросозерцании идеалом всегда оставался Пушкин, и оценка самых разных общественных явлений соизмерялась с отношением к Пушкину. В письме от 14 августа 1888 года Полонский напоминал Фету об обличительных стихах, написанных когда-то при его участии в защиту Белинского от памфлета М. Дмитриева: "Что вам Пушкин? Ваши боги / Вам поют о старине / И печатают эклоги / У холопьев на спине". Цитируя эти стихи, Полонский восклицал: "Каким тогда был ты либералом!"

Примечательно, что когда антикрепостнические мотивы Фета сменились на антинигилистические, когда идеологическими противниками поэтов "чистого искусства" стали "утилитаристы", одним из главных и гневных упреков оставался все тот же: "Что вам Пушкин?" Позднее Полонский напоминал Фету: "Это, впрочем, было в то благословенное время, когда нарождались Зайцевы-Писаревы и целая ватага их последователей - когда начали с тебя и кончили Пушкиным? - Повалили, забросали грязью - и глядели на всех, как победители!" (3 апреля 1890 года).

Для поэзии "чистого искусства" Фет был фигурой харизматической, поскольку был не только "чистым поэтом" "чистого искусства", но и единственным великим поэтом этого направления (Тютчев не принадлежал к нему всецело). "Жрецом чистого искусства" назвал Фета Тургенев в письме к нему из Парижа 5-7 ноября 1860 года. Сказано это не без некоторой иронии: Тургенев последовательно защищает искусство от всяких ограничений, провозглашаемых во имя художественности и творческой свободы: "Я пришел к заключению, что мы с вами одних и тех же мнений (имеются в виду конкретные эстетические оценки отдельных произведений. - Л. Р.), только за вами водится обычай взваливать всякую чепуху на ум, как сказано у Беранже:

C'est la faute de Voltaire,

C'est la faute de Rousseau" [38]

Вот и "Минин" [39] не вытанцовался по причине ума, а ум тут ни при чем; просто силы - таланта не хватило. Разве весь "Минин" не вышел из миросозерцания, в силу которого Островский сочинил Русакова в "Не в свои сани не садись" (5/17 марта 1862 года).

В ответ на не дошедший до нас отзыв Фета об "Отцах и детях" Тургенев замечал: "Вы приписываете всю беду тенденции, рефлексии, уму, одним словом. А по-настоящему надо просто было сказать: мастерства не хватило Тенденция! А какая тенденция в "О и д" - позвольте спросить?" (6/18 апреля 1862 года).

Подобно тому как Достоевский в свое время упрекал защитников "чистого искусства" в том, что, ратуя за свободу творчества, они стремятся лишить этой свободы своих идейных противников, Тургенев пишет Фету 10 октября 1865 года: "Поэт, будь свободен! Зачем ты относишься подозрительно и чуть не презрительно к одной из неотъемлемых способностей человеческого мозга, называя ее ковырянием, рассудительностью, отрицанием, - критике? Я бы понимал тебя, если бы ты был ортодокс, или фанатик, или славянофильствующий народолюбец - но ты поэт, ты вольная птица Ты чувствуешь потребность лирических излияний и детской радостной веры - качай! Ты желаешь под каждое чувство подкопаться, все обнюхать, разорить, расколотить, как орех, - валяй! Главное, будь правдив с самим собою и не давай никакой, даже собственным иждивением произведенной системе оседлать твой благородный затылок! Поверь: в постоянной боязни рассудительности гораздо больше именно этой рассудительности, перед которой ты так трепещешь, чем всякого другого чувства. Пора перестать хвалить Шекспира за то, что он - мол, дурак".

Горячий этот спор шел, однако, несколько по касательной к существу вопроса. Фет никогда не хвалил Шекспира подобным образом. Шекспир и Гете были его кумирами. Но как мы уже видели, он был убежден, что в искусстве должны существовать не рационалистические, а поэтические идеи. И все же в некоторых редких случаях Фет считал оправданным прямое выражение идеи в поэзии, особенно когда это касалось сущности самой поэзии. Прочитав в "Русском вестнике" "Разговор" Полонского, Фет написал ему 16 ноября 1889 года: "Разговор" твой дидактическое, но вместе с тем вполне законное произведение, какие писали самые вдохновенные лирики, как Пушкин - "Книгопродавец и поэт" - и Мюссе - "Дюран и Дюпон" (диалог "Дюран и Дюпон" Фет перевел).

Несмотря на остроту полемики, Тургенева и Фета продолжали связывать не только многолетние дружеские отношения, не только понимание значительности сделанного каждым в литературе, но и близость эстетических оценок. "Я с вами спорю на каждом шагу, - писал Тургенев Фету 19/31 марта 1862 года, - но в ваш эстетический смысл, в ваш вкус верю твердо". Однако постепенно эта близость оттесняется непримиримыми разногласиями общественно-политического характера и наступает разрыв отношений на целых четыре года, после которого они возобновляются в большой степени формально. Историю конфликта с Тургеневым Фет правдиво и сдержанно отразил в "Моих воспоминаниях", опубликовав письмо Тургенева от 30 октября (11 ноября) 1874 года: "Не могу, однако, не выразить своего удивления вашему упреку г-ну Каткову в либерализме! После этого вам остается упрекнуть Шешковского в республиканизме и Салтычиху в мягкосердечии. Вас на это станет, чего доброго! Вы чрезвычайно довольны всем окружающим вас бытом: ну и прекрасно! Помните, как двадцать лет тому назад вы в Спасском, в самый разгар Николаевских мероприятий, огорошили меня изъявлением вашего мнения, что выше положения тогдашнего российского дворянина, - и не только выше, но и благороднее и прекраснее, - ум человеческий придумать ничего не может А такие антецеденты делают все возможным, - все, кроме хотя бы мгновенного соглашения между нами двумя по какому бы то ни было вопросу" [40].

Приводя это письмо, Фет обнаружил постоянную готовность открыто представлять читателю свои взгляды, несмотря на то, что иные из них могли восприниматься как ретроградные и компрометировать автора. В одном из писем Страхову (27 мая/8 июня 1879 года) он признавался: "Хотите верить или не верить. Я никогда не лгу и ненавижу ложь".

Гораздо более глубокими и духовно близкими были отношения Фета с Л. Толстым. Еще в самом конце 50-х годов, в период раскола в редакции "Современника", они обдумывали (имея в виду и участие Боткина как теоретика искусства) возможность издания своего журнала, свободного от революционно-демократической идеологии. Журнал не состоялся, но жизнь не развела Толстого и Фета: долгие годы они оставались друзьями и единомышленниками. 27 июня 1867 года Толстой писал Фету: "От этого-то мы и любим друг друга, что одинаково думаем умом сердца, как вы называете. (Еще за это письмо вам

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: