Роль моральной оценки в характеристике героев «Тихого Дона» М. А. Шолохова
Любовь Аксиньи к Григорию похожа на пламя, и силу ее переживаний сравнивает Шолохов с «полымем».
Так на луговом покосе в тот день, когда они в первый раз сблизились, Григорий прижимает к себе Аксинью, «послушную, полыхающую жаром»2. Или вот, например, «Аксинья ходила на цыпочках, говорила шепотом, но в глазах, присыпанных пеплом страха, чуть приметно тлел уголек, оставшийся от зажженного Гришкой пожара...»3
Всякий раз при мысли о нем, при встрече с ним она словно бы загорается. Вот Аксинья увидела Григория, и «жаром осыпала кровь виски»4. В лесу, при Петре и Аникушке, она останавливает Мелехова, недавно женившегося, отзывает в сторону. «Стыд и радость выжигали ей щеки, сушили губы»5. Или вот другой раз она встретилась с ним, осыпая его поцелуями, «у нее на щеках все сильнее проступал полыхающий жаром румянец, и словно синим дымком заволакивались зрачки»6. Постаревшая Аксинья после возвращения Григория из Красной армии глядит в зеркало и с удивлением видит свой «молодые, с огоньком глаза»1. Счастье встречи с любимым так велико, что оно как - будто возвращает ей молодость. Сравнение с огнем, «полымем» отражает всю силу неостывающей любви к Григорию.
Внутренне богатство Аксиньи Михаил Александрович выражает при помощи сравнений, сопоставлений с природой. При помощи таких сопоставлений он передает не только прекрасное в образе, но и изменения, происходящие с героиней.
Так постаревшая, много выстрадавшая героиня сравнивается с увядшим, но еще прекрасным ландышем. Аксинья присела отдохнуть под кустом боярышника и «уловила томительный и сладостный аромат ландыша. Пошарив рукой, она нашла его. Он рос тут же, под непроницаемо-тенистым кустом. Широкие, некогда зеленые листья все еще ревниво берегли от солнца низкорослый горбатенький стебелек, увенчанный снежно-белыми поникшими чашечками цветов. Но умирали покрытые росой и желтой ржавчиной листья, да и самого цветка уже коснулся смертельный тлен: две нижних чашечки сморщились и почернели, лишь верхушка – вся в искрящихся слезинках росы – вдруг вспыхнула под солнцем слепящей пленительной белизны.
И почему-то за этот короткий миг... вспомнилось Аксинье молодость и вся ее долгая жизнь. Что ж, стара, видно, стала Аксинья... Станет ли женщина смолоду плакать оттого, что за сердце схватит случайное воспоминание?»2
Писатель создает глубоко психологический образ постаревшей героини. В описании гибнувшего цветка («листья его умирали, чашечек коснулся смертельный тлен») есть указание на трагическое будущее Аксиньи.
Героиня меняется не только внешне, меняется ее внутренний мир. Любовь ее вырастает, становится человечнее, страсть, владевшая героиней, со временим соединяется с материнской нежностью: «Аксинья испытывала к нему еще большую любовь и почни материнскую нежность»1. Свою материнскую любовь она переносит на детей Григория, после смерти Натальи она заменяет им мать, и это еще больше возвышает и облагораживает героиню.
В четвертом томе книги в Аксинье пропадает то «порочное», что неоднократно подчеркивается писателем. Она доказала всей своей жизнью любовь и верность Григорию: «И о чет бы ни думала, что бы ни делала, всегда неизменно, неотрывно в думках своих была около Григория, - говорит писатель об Аксинье, - Так ходит по кругу в Чигире слепая лошадь, вращая вокруг оси поливальное колесо...»2
Ничего в мире не хотела видеть Аксинья кроме своего любимого, из-за него жила всегда в страшном напряжении и волнении, никогда не задумываясь над тем, на чьей стороне он воевал. По первому его зову могла расстаться с чем и кем угодно, лишь бы быть рядом с ним. И в последний раз, когда он ночью пришел за ней, она без колебаний и даже с радостью собралась и пошла, сама не зная куда. На вопрос Григория: «Ну? Едешь? – она отвечает: «А как бы ты думал?... Сладко мне одной? Поеду, Гришенька, родненький мой! Пеши пойду, поползу следом за тобой, а одна больше не останусь! Нет мне без тебя жизни... Лучше убей, но не бросай опять!»1 Видя ее опухшие от слез но сияющие счастьем глаза, Григорий, усмехаясь, подумал: «Собралась и пошла, как-будто в гости... Ничего ее не страшит, вот молодец баба...»2
Но и эта, последняя, попытка Аксиньи наконец-то обрести счастье обернулась для нее гибелью. Вдали от хутора нашла она свое пристанище.
Образ этой героини изумителен в своем драматизме, прямоте и страстности чувства.
8. Михаил Кошевой как идеологический антипод Григория Мелехова.
Образ Михаила Кошевого отражает то, как революционные изменения жизни влияли на развитие характера героя на изменения, его нравственных качеств.
В первой книге, где изображается мирная жизнь, Михаил Кошевой – друг Григория Мелехова, участник кружка Штокмана почти не показан в действии. Автор только набрасывает его портрет. «Был он коренаст, одинаково широк в плечах и бедрах, оттого казался квадратным; на чугунно крепком устое сидела плотная, в кирпичном румянце, шея, и странно выглядела на этой шее красивая в посадке небольшая голова с женскими очертаниями матовых щек, маленьким упрямым ртом и темными глазами под золотистою глыбою кучерявых волос...»1 Мужественные черты сочетаются здесь с нежными чертами. Михаил Шолохов подчеркивает детскость, ласковость Кошевого. Так, например, он ласков в обращении с женщинами. Когда Валет в разговоре героем называл Марью Богатыреву распутной, «Михаил, томительно и нежно улыбаясь, поправил его: - Не распутная, а веселая»2.
Но простой, веселый деревенский парень в течение бурных лет резко меняется и из второстепенного образа превращается в одного из главных героев.
Повествуя о событиях 1918 года, автор отмечает, что за годы войны «лицо Михаила возмужало и как бы вылиняло...»1 Когда Григорий Мелехов встречается с Кошевым, которого не видел более полутора лет, он не без удивления разглядывает «...посуровевшее лицо бывшего друга...»2
С годами изменяются глаза Михаила. В первой книге у него «...красивое темноглазое лицо...», «...темные глаза...»3, в третьей книге Григорий, здороваясь с ним, «...засматривается в голубые его глаза...»4
После убийства Штокмана, когда до Михаила дошел слух о зверской расправе в хуторе Татарском с Иваном Алексеевичем, Шолохов описывает героя: «Голубыми и холодными, как лед, глазами смотрел на станичника, спрашивал: «Поборолся с советской властью?» - и, не дожидаясь ответа, не глядя на мертвеющее лицо пленного, рубил. Рубил Безжалостно...»5
У Михаила, который вернулся с фронта, потухшие, мутные глаза. Но они «оживились», когда он увидел Дуняшку. «Ильинична с удивлением заметила, что потухшие глаза «душегуба» теплели и оживлялись, останавливаясь на маленьком Мишатке, огоньки восхищения и ласки на миг вспыхивали в них и гасли...»1 Когда же Григорий, вернувшись с фронта домой вслед за Кошевым, хотел обнять его, он «увидел в безулыбчивых глазах его холодок, неприязнь...»2
В приобретенной Кошевым с годами манере сжимались губы, стискивать зубы, «...в упрямой складке, которая ложилась у него промеж бровей...»3, в твёрдой походке, в пристальном взгляде, который он всаживал в собеседника, заставляя того потупиться...»4, и в том, как «рывком вскидывал свои глаза, и они смотрели прямо в зрачки врага, вонзались в них...»5 во всём этом видно ожесточение Михаила Кошевого.
Герой не сразу научился действовать уверенно, ранее не раз он испытывал чувство растерянности и стыд. Когда, например, Валет сообщил, что восставшие казаки разбили под станицей Мигулинской красную гвардию, «по лицу Михаила... скользнула растерянность, он сбоку глянул на Валета, переспросил:
Как теперь?»6
У Михаила, который униженно просит отарщика Солдатова не выдавать его, - «растерянно бегали глаза...»7.
Возвращаясь из Вешенской в хутор Татарский, и не зная ещё, что там происходит, Кошевой колеблется: «Что делать? А если и у нас такая заваруха? Кошевой затосковал глазами...»1 Позднее, когда он спасся от грозившей ему в хуторе смерти, «вспомнил, как брали его в плен, беззащитность свою, винтовку, оставленную в сенях, - мучительно до слёз покраснел...»2.
Чувство растерянности в различных его оттенках выражают не только глаза, движения Кошевого, но и тон его голоса.
Когда, например, Михаил узнаёт от встречного красноармейца, что хутор Горбатов, в который он направляется, занят белыми, он расспрашивает этого солдата недоумённо и растерянно. «Как же на Бобровский проехать? – растерянно проговорил Михаил...»3.
В первых трёх книгах «Тихого Дона» растерянность Кошевого проявляется иной раз так резко, как не проявляется растерянность Григория Мелехова. Тем контрастнее выглядят его действия, когда он уверен в своей силе и превосходстве.
Так, например, приступая к обязанности председателя хуторского ревкома, герой не испытывает ничего, кроме раздражения: «Злой донельзя на себя и на все окружающее, Мишка встал из-за стола, оправил гимнастёрку, сказал, глядя в пространство, не разжимая зубов: «Я вам, голуби, покажу, что такое советская власть!»1
Сдержанно и решительно ведёт он себя, явившись в дом дезертира. Михаил, «спокойно улыбаясь», просит его выйти «на минутку»2.
Когда Ильинична укоряет его за убийство деда Гришаки, Мишка «добродушно улыбнулся и сказал: «Станет меня совесть точить из-за такого барахла, как этот дед...»3
Беспощадность Кошевого происходит не от природной жестокости, как, например, у Митьки Коршунова, а диктуется и объясняется им классовой борьбой. Матери, убитого им, Петра Мелехова, Мишка говорит: «...Не с чего моим глазам зажмуряться! А ежели Петро меня поймал, что бы он сделал? Думаешь, в маковку поцеловал бы? Он бы тоже меня убил...»4
Чувство классовой ненависти господствует у этого героя над всеми другими проявлениями души. Он всё готов сделать ради советской власти.
Так, например, Михаил Кошевой отвечает на сетования земляков о нехватке соли: «Наша власть тут ни при чём... Тут одна власть виновата: бывшая кадетская власть! Это она разруху такую учинила, что даже соль представить, может, не на чем! Все железные дороги побитые, вагоны – то же самое... долго рассказывал старикам о том, как белые при отступлении уничтожали государственное имущество, взрывали заводы, жгли склады, кое-что он видел сам во время войны, остальное вдохновенно придумывал с единственной целью – отвести недовольство от родной советской власти. Чтобы оградить эту власть от упрёков, он безобидно врал, ловчился, а про себя думал: «Не дюже большая беда будет, ежели я на сволочей и наговорю немножко. Все одно они сволочи, и им от этого не убудет, а нам явится польза...»1
Даже Дуняшке, единственно родному человеку, Кошевой делает суровое предупреждение из-за того, что та нелестно отозвалась о красных: «ежели ишо раз так будешь говорить – не жить нам с тобой вместе, так и знай! Твои слова - вражьи...»2 Всё это характеризует фанатизм, бескомпромиссность его позиций.
С другой стороны Михаил Шолохов не скрывает иронии, изображая этого героя. Так, например, повествует автор о наивной удали, которой блеснул Мишка, возвращаясь летом 1919 года в родной хутор:
«...Испокон веков велось так, что служивый, въезжавший в хутор, должен быть нарядным. И Михаил, еще не освободился от казачьих традиций, даже будучи в Красной Армии. Собрался свято соблюсти старинный обычай... Он отвинтил с углов кровати полые внутри шары, привесил их на шелковых шарах к уздечке... Несмотря на то, что зрение коня страдало от блеска... Михаил не снял с уздечки ни одного шара...»3
Юмором проникнуты также сцены, когда Михаил впервые отправляется в хуторской ревком исполнять свои обязанности председателя: «...походка его была столь необычна, что кое-кто из хуторных при встрече останавливался и с улыбкой смотрел ему вслед...»1
Для изображения образа Кошевого автор использует внутренние монологи героя. Монолог раскрывает то, что думает говорящий, и что не связано с произносимыми словам. Таков, например, диалог с Мишаткой.
«- Сделаю, тезка, ей богу сделаю, только отойди трошки, а то как бы тебе стружка в глаза не попала, - уговаривал его Кошевой, посмеиваясь и с изумлением думая: «Ну до чего похож, чертенок... вылитый батя! И глаза и брови, и верхнюю губу также подымает... Вот это работенка!»2 Здесь прямая речь и внутренний монолог помогают представить одновременное добродушие и изумление на лице Кошевого без каких-либо указаний со стороны автора.
Хотя с годами внешний облик героя изменяется, что-то женственное и ребяческое в Кошевом остается. Так, например, слушая, как Штокмана с невозмутимым видом рассказывает какую-то смешную историю, Михаил «...смеется детским, заливчатым смехом, захлебываясь, и все норовил заглянуть под башлык Штокману...»3 Когда он, жестоко избитый повстанцами, узнал от матери о восстании, об убийстве Фильки, Тимофея и о бегстве Алексея Ивановича, Штокмана, Давыдки, - «за долгое время в первый раз заплакал Михаил, по-ребячьи всхлипывая...»1
Но все это не вносит в образ Кошевого необходимой гармонии, и в сознании читателей он так и остается отрицательным героем. Михаил Кошевой – это воплощение преданности партии, но по шкале человеческих ценностей он оказывается ниже Григория. Однажды, услышав, что Михаилу угрожает смерть от рук казаков, Григорий, не думая о собственной опасности, мчится к нему на помощь: «...Кровь легла промеж нас, но ить не чужие мы?»2 Если он постоянно колеблется в политической борьбе, то это происходит потому, что он верен себе, человеческому достоинству, порядочности.
Каковы бы были намерения Шолохова при изображении этого героя, из него едва ли получится светлый образ нового советского человека.
9. Федор Подтелков – «человек особой, правильной породы».
Б. Дайреджиев в своей книге «О «Тихом Доне» пишет: «Коммунисты «Тихого Дона» не такие, какими их привыкли и хотим видеть в литературе, каких мы знаем по общественной и государственной деятельности внутри страны...»1
Конечно, коммунисты в изображении Шолохова отличаются от того описания, к которому привыкла советская литература 20-30х годов. К этому времени писатели уже располагали опытом исследования психологии вожаков – это всегда были люди слова, дела, большого мужества, несгибаемой воли. Михаил Александрович внес свои черты в складывающуюся традицию изображения характера большевика. Эта черта состоит в его реалистичности, объективности. Важнее для него не перечислять достоинства, а постичь человеческую природу героя. Достигает он этого различными приемами и средствами, используя в том числе, «прием «зеркального отражения», когда то или иное событие или действующее лицо дается через восприятие разных людей, что служит средством характеристики, как воспринимаемого, так и воспринимающего и создает ощущение объемного изображения».2
Так, например Федора Подтелкова дан Шолоховым в восприятии Григория Мелехова: «В комнате сидел... здоровый, плотный казак... Ссутулив спину, он широко расставил ноги в черных суконных шароварах, разложив на круглых широких коленях такие же широкие рыжеволосые руки... На большом, чуть рябоватом выбритом лице его светлели заботливо закрученные усы, смоченные волосы были приглажены расческой... Он бы производил приятное впечатление, если бы не крупный приподнятый нос за глаза. На первый взгляд, не было в них ничего необычного, но, присмотревшись, Григорий почти ощутил их свинцовую тяжесть. Маленькие, похожие на картечь, они светлели из узких прорезей, как из бойниц, приземляли встречный взгляд, влеплялись в одно место с тяжелым упорством... Подтелков почти не мигал, - разговаривая, он упирал в собеседника свой невеселый взгляд, причем куценькие обожженные солнцем ресницы его все время были приспущены и недвижны. Изредка лишь он опускал пухлые веки и снова рывком поднимал их, нацеливаясь картечечками глаз, обегавшими все окружающее».1
«Глаза-картечины» не только доносят силу воли, упорство Подтелкова, но и вносят ощущение тяжеловесности, злобы. В вся его портретная характеристика говорит о том, что в этом человеке скрыты портретные черты. Рисуя Федора Подтелкова в начале повествования, Шолохов намечает яркого, волевого, смелого человека, способного на дружбу, умеющего ответить шуткой на шутку, не роняющего своего достоинства перед белыми генералами. Но постепенно автор показывает, как «хмелем била власть» в голову простого от природы казака. Мужество, высокомерие, месть переплелись в этом человеке. Власть дала ему чувство превосходства, безнаказанности, и он сознательно идет на террор, оправдывая свои действия целесообразностью: «Лес рубят – щепки летят... крови боятся нечего, ежели ты революционер...»2
Облик этого человека раскрывается в сцене убийства пленных офицеров. «Подтелков, тяжело ступая по проваливающемуся снегу, подошел к пленным. Стоящий впереди всех Чернецов глядел на него, презрительно щуря светлые отчаянные глаза, вольно отставив левую ногу, покачивая ею, давил белой подковкой верхних зубов прихваченную изнутри розовую губу. Подтелков подошел к нему в упор. Он весь дрожал, немигающие глаза его ползали по изрытвленному снегу, поднявшись, скрестились с бесстрашным, презирающим взглядом Чернецова и обломились его тяжестью ненависти:
- Попался... гад! – клокочущим низким голосом сказал Подтелков и ступил шаг назад: щеки его сабельным ударом располосовала кривая улыбка.
- Изменник казачества! Под-лец! Предатель! – сквозь стиснутые зубы зазвенел Чернецов.
Подтелков мотал головой, словно уклоняясь от пощечин, - чернел в скулах, раскрытым ртом всасывая воздух.
Последующее разыгралось с изумительной быстротой. Оскаленный, побледневший Чернецов, прижимая к груди кулаки, весь наклоняясь вперед. Шел на Подтелкова. С губ его, сведенных судорогой, соскакивали невнятные, перемешанные с матерной руганью слова. Что он говорил – слышал один медленно пятившийся Подтелков.
- Придется тебе... ты знаешь? – резко поднял чернецов голос.
Слова были эти услышаны и пленными офицерами, и конвоем, и штабными.
- Но-о-о-о – как задушенный захрипел Подтелков, кидая руку на эфес шпаги.
Сразу стало тихо. Отчетливо заскрипел снег под сапогами Минаева, Кривошлыкова и еще нескольких человек, кинувшихся к Подтелкову. Но он опередил их, всем корпусом поворачиваясь вправо, приседал, вырвал из ножен шашку и, выпадом рванулся вперед, со страшной силой рубанул Чернецова по голове...
Подтелков рубанул его еще раз, отошел постаревшей грузной походкой, на ходу вытирая покатые долы шашки, черневшие кровью.
Ткнувшись о таганку, он повернулся к конвойным, закричал выдохшимся, лающим голосом:
- Руби-и-и их... такую мать!! Всех! Нету пленных... в кровину, в сердце!!
Лихорадочно застукали выстрелы».1
«Автор «Тихого Дона» максимально обострил эпизод гибели Чернецова, сделал противостояние жестче, чем оно было в действительности. Ведь исторически Чернецов фактически погиб при попытке к бегству, а большинство его дружинников спаслось. В «Тихом Доне» Чернецов никак не мог надеяться спастись от вооруженного Подтелкова, и расправа над ним и всеми сорока офицерами здесь выглядит лишенной всякой рациональной основы».2
Действия Подтелкова не сглаживаются автором, он осуждает их и в чертах портрета («щеки его сабельным ударом располосовала кривая улыбка») и в натуралистической детализации описания расправы над пленными. Если через эту смертельную схватку можно разглядеть какие-то человеческие черты в образе Чернецова, то Подтелкову здесь присущи злобы, мстительность.
Шолохов изображает Федора в острых ситуациях, наполненных драматизмом, когда проверяются его человеческие качества. Такой сценой является эпизод гибели отряда Подтелкова, захваченного белоказаками. В этой ситуации герой проявляет твердость духа. Даже люди мужественные и смелые в последнюю минуту надламывались. Когда стали подводить к яме, то один из красноармейцев «запрокидывался, чертил землю безжизненно висящими ногами и, цепляясь за волочивших его казаков, мотая залитым слезами лицом, вырываясь, хрипел:
- Пустите, братцы! Господи неповинный я!»1
Подтелков же не дрогнул пред смертью, лишь поседел. Так, Лагутин, вглядываясь в него говорит: «- Поседел ты за эти деньки… Ишь песик-то тебе как покропило…
- Небось поседеешь, - трудно вздыхает Подтелков; вытирая пот на узком лбу, повторяет: - Небось поседеешь от такой приятности… Бирюк – и то в неволе седеет, а ить я – человек».2
Сцена казни Подтелкова и Кривошлыкова, их соратников выглядит, как своего рода возмездие. И не случайно с той же интонацией и почти в тех же выражениях несколько месяцев спустя другие судьи решают судьбу героя:
«Февралев, старик – старообрядец Милютинской станицы, вскочил, как подкинутый пружиной.
- Расстрелять! Всех! – Он по-оглашенному затряс головой; оглядывая всех изуверским косящим взглядом, давясь слюной закричал: - Нету им, христопродавцам, милости! Жиды какие из них есть – убить!… Убить!… Распять их! В огне их!»1
Шолохов правдиво показывает жестокость того и другого лагеря, будь то фанатизм казака-старовера или фанатизм большевика, он не приемлет их в обеих случаях, т.к. это порождает нетерпимость, стремление убить того, кто думает не как ты. Неслучайна предсмертная речь Подтелкова: «Мы за трудовой народ, за его интересы дрались с генеральской псарней, не щадя живота, и теперь вот гибнем от вашей руки! Но мы вас не клянем!…»2 Перед смертью герой приходит к мысли о необходимости прощения, а не мести. Нет сомнения, что эта мысль совпадает и с мыслью автора.
10. Бунчук – герой, сломанный революцией.
Одним из убежденных идейных борцов против старого режима является Илья Бунчук. Он предан своему делу до последнего вздоха, и это отражается даже в его внешнем облике, в котором будто сосредоточились приметы многих его предшественников – «железных комиссаров»: «загнутые челюсти… глаза, ломающие встречный взгляд»1. Автор передает серость, будничность героя: «…все было обычно в нем»2, выделяет его среди других только упрямство и какая-то злость. И дальше, по мере развертывания сюжета даны некоторые штрихи, которые дополняют его портрет: жестокий взгляд, сумрачный вид, земляной румянец лица, виски со вздувшимися венами, «в штатском чувствовал себя неуверенно и неуютно»3. Так мелкими мазками художник создает яркий тип рабочего-революционера, отвыкшего от мирной жизни, для которого все сосредоточено на классовой борьбе. Зная идейную непоколебимость Бунчука, бросают на него самые опасные и трудные дела: агитацию среди бурлящих солдатских масс, боевую подготовку ополченцев на фронте, наконец, назначают комендантом Революционного трибунала, осуществляющего расстрелы «классовых врагов». Во имя торжества революционной идеи он был готов на любое дело. Ненависть к старому режиму не беспочвенна у Бунчука. Так Илья вспоминает встречу в Петрограде с тринадцатилетней дочерью своего друга, убитого на войне: «Вечером иду по бульвару. Она – этот угловатый, щуплый подросток – сидела на крайней скамье, ухарски раскинув тоненькие ноги, покуривая. На увядшем лице ее – усталые глаза, горечь в углах накрашенных, удлиненных преждевременной зрелостью губ. «Не узнаете дяденька?» - хрипло спросила она, улыбаясь с профессиональной заученностью, и встала, совсем по детски беспомощно и горько заплакала, сгорбясь, прижимаясь головой к локтю Бунчука.
Он чуть не задохнулся от хлынувшей в него ядовитой, как газ, ненависти, бледнея, заскрипел зубами, застонал»1. Бунчук верит в то, что советская власть принесет будущее его земле, по которой «…может, сын мой будет ходить, которого нет»2, поэтому он с таким фанатизмом отстаивает ее.
Терпеливо герой сносит все оскорбления, которыми осыпает его арестованный офицер – корниловец Калмыков:
«- Подлец!…
Бунчук, уклонившись от плевка взмахом поднял брови, долго сжимал левой рукой кисть правой, порывавшейся скользнуть в карман.
- Иди… - насилу выговорил он…
- Ты предатель! Изменник! Ты поплатишься за это! – выкрикивал он, часто останавливаясь, наступая на Бунчука.
- Иди! Прошу… - всякий раз уговаривал тот».
Но только Калмыков начинает порочить имя Ленина, герой не выдерживает и, «протяжно заикаясь», кричит: «Становись к стенке!» С безжалостной яростью, почерневшим лицом стреляет он в офицера. «Пуля вошла ему в рот. За водокачкой, взбираясь на ступенчатую высоту, взвилось хриплое эхо. Споткнувшись на втором шагу, Калмыков левой рукой обхватил голову, упал. Выгнулся дугой, сплюнул на грудь черные от крови зубы, сладко почмокал языком. Едва лишь спина его выпрямилась, коснулась влажного щебня, Бунчук выстрелил еще раз. Калмыков дернулся, поворачиваясь на бок, как засыпающая птица, подвернул голову под плечо, коротко всхлипнул»1. Как страшна эта картина! Смерть всегда неприглядна у Шолохова, кто бы ни умирал. А если это – смерть насильственная, то в натурализме ее описания всегда содержится немой укор убийце.
Объясняя затем свою беспричинную жестокость, ярый революционер говорит: «- Они нас или мы их!… Середки нету. На кровь - кровью. Кто кого… Понял? Таких как Калмыков, надо уничтожать, давить как гадюк! Злым будь!»2 А затем, наблюдая, как двое красноармейцев расстреливают пленного офицера, герой говорит «…чуть вызывающе: - Вот это мудро! Убивать их надо, истреблять без пощады!… Сгребать с земли эту нечисть! И вообще – без сантиментов, раз дело идет об участи революции»3. Для Бунчука не может быть метаний, нет середины, нет отдельных людей, главное для него - конечный результат. После этих злобных слов идут авторские слова: «…На третий день он заболел»1. Будто заболел герой не от тифа, а от накопившейся в нем ярости, ненависти и как-будто в наказание.
Анна Погедко, которую Илья встретил в пулеметной команде, ухаживает за ним во время болезни. Между ними возникает любовь, основывается она не только на взаимной симпатии, но и на их общем стремлении к победе советской власти. Причастность к делу революции налагает на них некую ответственность, они сдерживают свои чувства. Так, например, первый раз поговорив с Анной, Илья думает о ней не иначе, как о «умной девушке, хорошем товарище»2, встретясь после долгой разлуки, они начинают говорить не о том, как они соскучились друг по другу, а о делах: «О мы там качнули дело! Сколотили целый отряд в двести одиннадцать штыков. Вели организационную и политическую работу…»3 В советской критике установилось мнение, что чувству, зародившемуся между героями, «не хватает того полного изображения, с которым выписаны… отношения Григория и Аксиньи, Григория и Натальи…»4 Действительно, мало между влюбленными чувственности, порывистости.
Выздоровев, Бунчук вновь возвращается «в строй», и партия, выказывая ему полное доверие, назначает его на новую должность – коменданта при трибунале Донского ревкома. Председатель предупреждает его: «Работа грязная, но нужно сохранить и в ней целенькое сознание… человечность…»1. «Целеньким» сохранить сознание на этой работе трудно, и «за неделю Бунчук высох и почернел, словно землей подернулся. Провалами зияли глаза, неровно мигающие веки не прикрывали их тоскующего блеска».2
Анна просит Илью: «Уйди оттуда! Погибнешь ты на этой работе»3. В последующем за этим разговоре проявляется весь фанатизм Бунчука: «Истреблять человеческую пакость – грязное дело. Расстреливать, видишь ли, вредно для здоровья и души… На грязную работу идут либо дураки и звери, либо фанатики. Так, что ли? Всем хочется ходить в цветущем саду, но ведь – черт их подери! – прежде чем садить цветы и