Xreferat.com » Рефераты по литературе и русскому языку » Ф.И. Тютчев и немецкий романтизм

Ф.И. Тютчев и немецкий романтизм

эстетики и мировоззрения Шиллера: полемизируя с христианством, он не уставал подчеркивать свое предпочтение античности – как религии красоты и радости, когда вся природа была одушевлена и обожествлена. В таких стихах, как "Боги Греции", "Гимн любви" "Нэния", "Дифирамб", "Певцы древнего мира" мир античности изображается Шиллером потерянным Золотым веком – в противоположность железному веку современности. Скорбной жизни людей противопоставляется Шиллером безмятежная и совершенная жизнь олимпийских богов – царство идеала, гармонии и вечной красоты.

Шиллер считал античность идеальной фазой человеческой истории, культурой, основанной на обожествлении природы и культе чистой красоты, и не уставал оплакивать в своих стихах сие пленительное и навсегда ушедшее время[8] . Но наиболее важным моментом в античном мировоззрении была для Шиллера, с одной стороны, очеловеченность богов, и с другой – возможность уподобления богам самих людей. Из мифологического контекста Шиллер переводит эту идею в философский (именно так осмысляется в стихотворении "Идеал и жизнь" миф о вознесении Геракла после смерти на Олимп). В стихотворении "Триумф любви" объединяющим началом между богами и людьми оказывается Любовь, осмысляемая как философская категория, близкая платоновскому эросу (см. диалоги "Пир", "Федр"). Рефреном этого гимна является ключевая формула:

Selig durch die Liebe

Götter – durch die Liebe

Menschen Göttern gleich!

Liebe macht den Himmel

Himmlischer – die Erde

Zu dem Himmelreich.

Блаженны в любви

Боги – а люди

В любви равны богам!

Любовь делает небо

Еще небесней, а землю –

– небесным царством.]9]

В нынешнее время познать блаженство олимпийцев, приобщиться к вечности может, по Шиллеру, лишь поэт-гений, возносясь до богов на крыльях искусства, что и является сюжетом стихотворения "Дифирамб".

Веселье живет лишь

В Зевеса чертоге,—

Вы с нектаром чашу

Мне дайте, о боги!

Дай ему чашу,

Геба! Поэту

Нектар возлей!

Очи омой ему чудной росою,

Да не трепещет пред Стикса волною,

Да просияет, как бог, меж людей! (пер. В.С. Печерина)

Данные шиллеровские мотивы находят прямое продолжение в лирике Тютчева. Он мыслит рамках шиллеровского противопоставления античности и современности. Во многом к Шиллеру восходит и тютчевский пантеизм. Приобщение человека при жизни к миру небожителей становится главной темой тютчевских стихотворений "Цицерон" и "Два голоса".

Блажен, кто посетил сей мир

В его минуты роковые!

Его призвали всеблагие

Как собеседника на пир.

Он их высоких зрелищ зритель,

Он в их совет допущен был -

И заживо, как небожитель,

Из чаши их бессмертье пил!

Но в стихотворении "Два голоса во второй части человек ставится Тютчевым выше богов-олимпийцев, что означает уже принципиально новый поворот в решении темы, приближающийся к философии стоиков:

Пускай олимпийцы завистливым оком

Глядят на борьбу непреклонных сердец.

Кто ратуя пал, побежденный лишь роком,

Тот вырвал из рук их победный венец.

Таким образом, при сходной постановке мировоззренческой проблемы, Шиллер и Тютчев решают ее по разному: у Шиллера поэт может достичь блаженства вечности через гармонию искусства, то есть путем приобщения к космическому началу, Тютчев же допускает приобщение к божественной сущности природы и ее вечности только при прохождение через стихию хаоса, через "минуты роковые" катаклизмов, смерти и уничтожения.

Образ из шиллеровского "Geisterseher" ("Созерцатель духов") использовал Тютчев для своего стихотворения "Фонтан". Шиллер сравнивает стремление человека к бесконечности со взлетающей кверху струей фонтана, рано или поздно принужденной низвергнуться на землю.

("Разве не так струя каскада с силой устремляется в высоту, которая могла бы ее взметнуть в бесконечные просторы? Но уже в первый момент ее взлета на нее действует сила притяжения, давит огромная масса воздуха, так что описав более или менее высокую дугу, она вновь возвращается на родимую землю. И едва успев упасть, должна она с той же силой взмывать кверху. И такова же сила неизменного стремления к бессмертию, когда человек с самого момента своего возникновения постоянно должен отвоевывать для себя пространство у давящей его необходимости"). Этой параллелью объясняется, почему у Тютчева возникает в "Фонтане" образ "водного луча", совершенно не свойственного русскому языку:

Смотри, как облаком живым

Фонтан сияющий клубится;

Как пламенеет, как дробится

Его на солнце влажный дым.

Лучом поднявшись к небу, он

Коснулся высоты заветной —

И снова пылью огнецветной

Ниспасть на землю осужден.

О смертной мысли водомет,

О водомет неистощимый!

Какой закон непостижимый

Тебя стремит, тебя мятет?

Как жадно к небу рвешься ты1.

Но длань незримо-роковая,

Твой луч упорный преломляя,

Свергает в брызгах с высоты. "Фонтан" <1836>

Но у Тютчева символическая перспектива расширяется: она охватывает не только мысль о бессмертии, а всякая ищущую человеческую мысль.

Тютчев мог вдохновиться также космизмом шиллеровского пейзажа. Мотив полета через вселенную, а точнее – через бездны вселенных в европейской поэзии впервые появляется у Шиллера. Возьмем к примеру его знаменитую оду "Беспредельность" ("Die Grösse der Welt"):

Над бездной возникших из мрака миров

Несется челнок мой на крыльях ветров.

Проплывши пучину,

Свой якорь закину,

Где жизни дыхание спит,

Гдe грань мирозданья стоит. И вихря и света быстрей мой полет.

Отважнее! в область хаоса! Вперед!

Но тучей туманной

По тверди пространной,

Ладье дерзновенной вослед

Клубятся системы планет. (пер. М.Л. Михайлова)

Тот же мотив дерзновенного полета на волшебной ладье в бездну мы найдем в стихотворении Тютчева "Как океан объемлет шар земной…"

Из переводов Шиллера Тютчевым особенно стоит упомянуть о прославленную оду "К радости". Именно тютчевский перевод фигурирует в романе "Братья Карамазовы", где Дмитрий цитирует Шиллера в "исповеди горячего сердца" в качестве своего своеобразного символа веры.

Родство Тютчева с немецкой романтикой чувствуется непосредственно, поэтому мы постарались сгруппировать по темам большое количество материала и отдельных аллюзий, которые – при ясности общей направленности – не всегда могут совпадать дословно.

Как и поэзия немецкого романтизма, лирика Тютчева онтологична: он ищет в искусстве не красивых иллюзий, но глубокой, пусть и страшной правды о первоисточниках природы и жизни. Отдельным и самым главным пунктом сближения с романтиками у Тютчева была философия ночи. Для романтиков ночь являлась фоном для свободной игры духовных способностей человека – фоном, которого не может дать душе солнечный, "картезианский" день. Ночь высвобождает в человеке онтологические глубины, которые иначе недоступны, во тьме оживают силы души и природы, которые днем спят. Из произведений немецкого романтизма, посвященных теме ночи, особенно важны "Ночные бдения", изданные под псевдонимом Бонавентуры (предположительно Шеллингом), и "Гимны к ночи" Новалиса – нечто среднее между лирическими размышлениями и мистическими откровениями, написанные наполовину стихами, наполовину прозой, до сих пор предлагающие исследователям много загадок и неясностей при толковании. Часто встречается также образ ночи в стихах Эйхендорфа, К. Брентано, Н. Ленау, Л. Тика, в повестях Э.Т. Гофмана и т.д.[10]

Неизменно романтические герои бегут дня и тоскуют по ночи ("О ночь, ночь, вернись! Я не могу долее переносить этот свет и любовь"[11] ("Ночные бдения"); "Неужели вновь должно прийти утро? Неужели нескончаема власть земного? Злополучная суета съедает небесное приближение ночи"[12] , – пишет в "Гимнах к ночи" Новалис. И дает "дню" гневную отповедь: "Ты тоже благоволишь к нам, сумрачная Ночь? Что ты скрываешь под мантией своей, незримо , но властно трогая мне душу? Сладостным снадобьем нас кропят маки, приносимые тобою. Ты напрягаешь онемевшие крылья души. Смутное невыразимое волнение охватывает нас — в испуге блаженном вижу, как склоняется ко мне благоговейно и нежно задумчивый лик, и в бесконечном сплетенье прядей угадываются ненаглядные юные черты матери. Каким жалким и незрелым представляется теперь мне свет, как отрадны, как благодатны проводы дня!" еще более красноречив Эйхендорф:

O Trost der Welt, du stille Nacht!

Der Tag hat mich so müd' gemaсht,

Das weite Meer schon dunkelt,

Laß ausruhn mich von Lust und Not,

Bis daß das ew'ge Morgenrot

Den stillen Wald durchfunkelt. ("Der Einsiedler")

О, ты, тихая ночь, утешение мира!

День меня так утомил,

Уже темнеет далекое море,

Дай отдохнуть мне от радостей и нужды,

До той поры, пока вечная заря

Не проглянет сквозь тихий лес.

Новалис еще более возвышен и красноречив: "...Кто хоть однажды омочил уста в кристальной волне, которая, невидимая низким чувствам, струится из темного лона холма, из подножия которого бьет земной поток, кто стоял наверху пограничного холма мира и смотрел вниз, в новую землю, в обитель ночи, — тот воистину никогда не вернется в мирскую сутолоку, в землю, где царит свет и гнездится вечное смятение".

Тютчев выстраивает в своих стихах ту же антитезу с аналогичной ценностной парадигмой:

"О, как пронзительны и дики,

Как ненавистны для меня

Сей шум, движенье, говор, крики

Младого, пламенного дня!..

О, как лучи его багровы,

Как жгут они мои глаза!

О ночь, ночь, где твои покровы,

Твой тихий сумрак и роса!

Тема ночи определяет и философский строй стихотворения "Silentium!": даже при шумном дне снаружи единственное спасение для души – сохранять ночь в самой себе: "чувства и мечты" уподоблены безмолвным "звездам в ночи", которые "заглушит наружный шум, дневные разгонят лучи". У Тютчева, как и у немецких романтиков, формируется целая философия ночи.

Центральным понятием психологии немецкого романтизма является "Die Nacht der Seele" („ночь души", „ночная душа"), описывающее то "ночное" состояние души, когда бессознательное получают преимущество над разумом, и человек интуитивно постигает тайны природы, говорящей с ним языком стихий.

Поскольку человек – порождение природы, его душа подвластна всем природным стихиям, уживающимся в ней. Так, в человеке равным образом присутствует как космическое (светлое, дневное, гармоничное) начало – разум, аполлоническое чувство прекрасного, радость жизни, так и хаотическое (темное ночное) – пучина страстей, дионисийское исступление, упоение опасностью и гибелью. но как считал Тютчев вслед за немецкими романтиками (по крайней мере в первой половине своего творческого пути), хаотическое начало в нем первичнее. Хоть оно и скрыто, редко проявляет себя, но именно оно придает душу силу и глубину, позволяет слиться с первоисточником жизни – природой. У лирического героя Тютчева душа – ночная по своим внутренним сокровенным стремлениям ("Как жадно мир души ночной / Внимает повести любимой", "Душа моя — Элизиум теней…", "Лишь музы девственную душу /В пророческих тревожат Боги снах", "Пускай в душевной глубине /Встают и заходят оне /Безмолвно, как звезды в ночи"). Ночью душа таинственным образом возвращается на родину, в материнское лоно, в некое прасостояние, "И в чуждом, неразгаданном, ночном <...> узнает наследье родовое".

Эйхендорф разрабатывает эту тему следующим образом:

Den Leib, sagt man, verläßt der Geist im Schlaf

Und steigt geheim zur unbekannten Tiefe,

Wo Zukunft und Vergangenheit Eins sind,

Im stillen Schoß der Ewigkeit…

‘Говорят, во сне дух оставляет тело

И тайно нисходит в неизведанную глубину

Где прошлое и будущее сливаются воедино

В тихой утробе вечности’

Похожее состояние описывает Тютчев в своем поразительном стихотворении "Тени сизые смесились…", где описывается мистическое переживание слияния с ночным хаосом – нераздельным первоисточником природной жизни: "Час тоски невыразимой!.. / Всё во мне, и я во всем!.."

Сумрак тихий, сумрак сонный,

Лейся в глубь моей души,

Тихий, томный, благовонный,

Все залей и утиши.

Чувства—мглой самозабвенья

Переполни через край!..

Дай вкусить уничтоженья,

С миром дремлющим смешай![13]

Мистика Тютчева обретает себе духовное соответствие в "гимнах" Новалиса: "…ниспослала мне голубая даль с высот моего былого блаженства пролившийся сумрак — и сразу расторглись узы рожденья, оковы света. Сгинуло земное великолепие вместе с моей печалью, слилось мое горе с непостижимою новой вселенной — ты, вдохновенье ночное, небесною дремой меня осенило; тихо земля возносилась, над нею парил мой новорожденный, не связанный более дух" ("Гимны к ночи"). Это всесоединяющее, всепримиряющее свойство ночи и определяют ее святость у немецких романтиков и у Тютчева.

Ночь приподнимает завесу, скрывающую потаенные основы природы. Причем, как это ни парадоксально, завесой оказывается день, точнее – дневной свет: "На мир таинственный духов, /Над этой бездной безымянной, /Покров наброшен златотканый /Высокой волею богов. /День - сей блистательный покров…". Ночь "свивает" день, как "золотой покров", "накинутый над бездной" ("Святая ночь на небосклон взошла…"). Для нас куда привычней метафора "ночного покрова"[14] И этот образ дня, скрывающего, будто покрывалом, от нас суть явлений, ДО Тютчева мы найдем только в стихах Людвига Тика:

Der neidsche Tag wirft seinen Mantel über,

Verhüllt... das glorreriche Licht…

Завистливый день набрасывает свою мантию,

Скрывающую… прославленный свет

После того, как покров сорван, обнажается "хаос", "бездна", но избранным душам воочию открываются тайны мирозданья: "мир духов": "Живая колесница мирозданья /Открыто катится в святилище небес..."

В небе сияет звездный свод – язык ночного откровения. По словам загадочного Бонавентуры, "ночью мы переходим из мира дневной повседневности в храм – огромный храм неба, где лампады мира светят, как чудесные иероглифы (Бонавентура. "Ночные бдедния"). "Der Sterne heil'ge Bilder prangen so einsam hoch gestellt," – вторит ему Эйхендорф ("Святые образы звезд блистают так одиноко в вышине" - "In der Nacht") . В другом стихотворении небесный свод изображается им же как звездное одеяние Богородицы —

Die Mutter Gottes wacht,

Mit ihrem Sternenkleid

Bedeckt sie dich sacht

In der Waldeinsamkeit

Божья Матерь не спит

В ее звездном плаще,

Плотно им укутывая нас

В лесном одиночестве ("der Umkehrende"

Также и для Тютчева:

Небесный свод, горящий славой звездной,

Таинственно глядит из глубины.

И мы плывем, пылающею бездной

Со всех сторон окружены. ("Как океан…")

… Таинственно, как в первый день созданья

В бездонном небе звездный свод горит.

("Как сладко дремлет сад темно-зеленый…")

Ночью раздаются странные звуки – голоса стихий, в которых проявляет себя жизнь природы. У Тика ночью слышит герой "внезапно глухой вой под ногами, которое жалобными звуками вырывается из-под земли и затем тоскливо отдается вдали. Этот звук пронизывает самые глубины его сердца, как будто нечаянно коснулись незажившей раны, от которой умирающий труп природы хочет изойти в смертной муке". У Гофмана ночной ветер приносит с собой эти мрачные голоса, этот зов издали -- "мне чудилось, будто я слышал в глухом шуме ветра, который врывался хором через разбитое окно, - жалобные, плачущие звуки, как будто моя мать взывала ко мне из необъятной дали" ("Эликсиры Сатаны"). У Эйхендорфа "через море идет голос", "приходит небесный звук". В стихотворении Иоганна Якоби "ветры шепчут глухо и боязливо в песне ночного сторожа, отнимая у робкой души луч надежды" ("In der Mitternacht").

И лирический герой Тютчева слышит ночами те же захватывающие и мучительные голоса – праматери-природы и прародителя хаоса ("О чем ты воешь, ветр ночной, О чем так сетуешь безумно..."; "Слыхал ли в сумраке глубоком /Воздушной арфы легкий звон, /Когда полуночь, ненароком, /Дремавших струн встревожит сон? /То потрясающие звуки, /То замирающие вдруг… / Как бы последний ропот муки, /В них отозвавшися, потух!"; "Жизнь, движенье разрешились /В сумрак зыбкий, в тайный гул"; "Над спящим градом, как в вершинах леса, /Проснулся чудный, еженощный гул. /Откуда он, сей гул непостижимый?").

Погружение ночью в стихию истинного бытия сравнивалось романтиками с плаванием по морской пучине или с приливом и отливом. ("Как океан объемлет шар земной…"). Сам образ ночи оказывается сродни морю, иногда напрямую сравнивается с океаном бытия. "всемощная святая ночь объемлет нас как тихо движимое море" ("Die ganze heilige Nacht umfängt uns wie ein leise bewegtes Meer" – К. Брентано), "Ночь подобна тихому морю" ("Nacht ist wie ein stilles Meer" – Эйхендорф, "Die Nachtblume"). В "Видении" Тютчева "густеет ночь, как хаос на водах", чем подчеркивается изначальное родство двух стихий.

Родство с немецким романтизмом проявляется у Тютчева и при изображении весеннего пейзажа: ручьи, бегущие с гор ("С горы бежит поток проворный…" – "Весенняя гроза"), реющие в небе жаворонки ("И жаворонки в небе уж подняли трезвон" - "Зима недаром злится…") типичны для весеннего ландшафта немецкого романтизма, повторяются постоянно, слегка варьируясь, у того же Эйхендорфа[15]

Наконец, стоит упомянуть тему странничества, столь органичную и распространенную в поэзии немецкого романтизма[16] , а в русской поэзии встречающуюся лишь у Тютчева: „Угоден Зевсу божий странник…" ("Странник"), а также: "Пошли, Господь, свою отраду /Тому, кто жизненной тропой /Как бедный нищий мимо саду /Бредет по знойной мостовой".

Немаловажную роль в художественном

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: