Русская литература после 1905
Б. Михайловский
Отражение революционного подъема 1904—1906, протест против царской расправы с революционным движением, против правительственного и черносотенного террора обозначали максимум радикализма в мелкобуржуазной литературе. Разоблачение царской армии в «Поединке» (1905) Куприна, изображение войны как безумия и ужаса в «Красном смехе» (1905) Л. Андреева выражали «неприятие» русско-японской войны, протест против политики и режима самодержавия. Оппозиционно-радикальные настроения, растущее революционное брожение отражались в драмах Чирикова, в записках Вересаева «На войне», в повести Гусева-Оренбургского «Страна отцов» (1905) и др., протест против контрреволюционного террора в ряде рассказов Арцыбашева, в «Рассказе о семи повешенных» (1908) Андреева, против действий черной сотни в «Крамоле» Телешова, против еврейких погромов у Юшкевича, Айзмана, Ан-ского, Н. Осиповича. В ряде очерков и рассказов Кипена изображены не только ужасы погромов и казацкого усмирения революции, но и картины уличных боев, забастовок, рабочих собраний и т. д.
Революционная волна 1905 подхватила и ряд писателей из лагеря буржуазии, дворянства и реакционной мелкой буржуазии. Под воздействием кратковременной оппозиционности буржуазии, а также в порядке революционной мимикрии Бальмонт, Минский, Сологуб пишут фальшивые «революционные» стихи, «солидаризируются» с делом рабочих.
Гуманистический протест против контрреволюционного террора был лебединой песнью мелкобуржуазного радикализма.
Осознание ведущей роли пролетариата в революции, перспектива перерастания буржазно-демократической революции в социалистическую окончательно отбрасывает мелкую буржуазию в лагерь контрреволюции. Подавляющее большинство мелкобуржуазных писателей примыкает к буржуазнодворянскому блоку, выполняя гл. обр. миссию развенчания революции. Ряд мелкобуржуазных писателей отходит от горьковского «Знания» к кругу арцыбашевского изд-ва «Земля», натуралисты смыкаются с мистиками, символистами в кругу андреевского изд-ва «Шиповник». Дискредитирование революции осуществлялось различными средствами. Прямую проповедь отречения, отчаяния, безверия, разочарования в революции содержали «То, чего не было» (1912) и «Конь бледный» (1909) эсера Б. Ропшина (Савинкова). Пасквили на революционеров и революцию содержались в романе З. Гиппиус «Чортова кукла», в драме «Царь-Голод» Л. Андреева, в ряде произведений Ремизова, Сологуба и др. Андреев, с одной стороны, морально дискредитирует революционеров, ведет их к отречению, признанию несостоятельности своих идеалов («Тьма», 1907), или показывает их «перерождающимися» в уголовников («Сашка Жегулев», 1911), с другой стороны, апологизирует предательство в образе Иуды («Иуда Искариот», 1907). С отречением от революции связана существенная черта литературы эпохи реакции — это дегуманизация, развенчание человека, отрицание в человеке всяких альтруистических, моральных, общественных побуждений, утверждение эгоизма как единственного двигателя человека. Если для революционного гуманизма Горького слово «человек» звучало гордо, то для литературы реакции становятся лозунгом слова Арцыбашева «человек от природы подл». Ряд произведений Андреева («Бездна»), Ремизова, Сологуба, Сергеева-Ценского, Арцыбашева и др. раскрывают в Человеке зверя, изображают торжество физиологии, низменных инстинктов, голоса пола над высшими, моральными побуждениями, голосом разума, сознательной воли. В годы реакции мутным потоком хлынула сексуальная литература, приобретавшая характер порнографии не только у бульварных ремесленников, но и у именитых мастеров. Смакуется с пикантными подробностями гомосексуализм («Крылья» Кузмина, «33 урода» Зиновьевой-Аннибал и др.), садизм и др. половые извращения (Сологуб). С физиологизмом сочетается психопатологизм в трактовке человека (Сологуб, Сергеев-Ценский и др.). Большое распространение получает мещанская беллетристика, разрабатывающая темы адюльтера, «свободной любви» и т. п. (М. Криницкий, А. Вербицкая, Е. Нагродская и др.), бульварная литература уголовщины и сыска («Нат Пинкертон» и др.). Весьма показательны для настроения эпохи реакции герои Арцыбашева (роман «Санин», 1907), А. П. Каменского («Леда», «Люди» и др.), «нигилисты» новой формации, отрицая всякие общественные идеалы, презирая труд, науку, они возводят в принцип цинический эгоизм, требуют полной свободы для осуществления «хотя бы и злых» вожделений «естественного человека», восстают против стесняющих условностей быта, «мещанской морали», прозы будней, в частности брака, во имя ничем не стесняемого паразитического наслаждения жизнью, всяческой, особенно половой, распущенности. Философскую базу под настроения эпохи реакции подвел Л. Шестов проповедью цинического скепсиса, аморализма. При помощи Ницше он борется с «моральным идеализмом» социалистов, марксистов, издевается над теми, кто «плакал над страдающим народом» и «требовал порядков», прославляет эгоизм, жестокость, ренегатство и приспособленчество. Герои Шестова это те, которые не хотят «быть врачом у безнадежно больного» (революционного движения) и, «покидая старые идеалы, идут навстречу новой действительности, как бы ужасна и отвратительна она ни была»; по Шестову, «в их отречении — источник новой поэзии». На период реакции падает расцвет популярности Сологуба, пессимизм, фатализм, квиетизм, сатанизм которого заострялся против революционного действия, неизбежно оказывающегося у него бессмысленным, безрезультатным, порождающим лишь зло. Важным знамением времени явился сборник «Вехи» (1908), эта, по определению Ленина, «энциклопедия либерального ренегатства» (Сочин., т. XIV, стр. 218), обозначившая «крупнейшие вехи на пути полнейшего разрыва русского кадетизма и русского либерализма вообще с русским освободительным движением» (там же, стр. 217). В своей борьбе со всяческими проявлениями материализма и демократии эта группа буржуазных идеологов (С. Н. Булгаков , Н. А. Бердяев, М. О. Гершензон, П. В. Струве и др.), бывших «легальных марксистов», смыкалась с богоискательством группы соловьевского толка (Мережковским, В. Ивановым и др.). Одной из основных тем для «Вех», так же как и для мелкобуржуазной литературы эпохи реакции, было «отречение от освободительного движения недавних лет и обливание его помоями» (Ленин). Принося покаяние в своих (весьма умренных) оппозиционных увлечениях предреволюционных тел, вехисты призывали «на выучку к капитализму», пели дифирамбы «мудому мещанству Европы».
1. Реакционный экспрессионизм. — «Властителем дум» периода реакции стал Л. Н. Андреев, первый в Р. л. представитель экспрессионизма, яркий выразитель анархического мелкобуржуазного бунтарства. Андреев начинает свой путь с традиционного мелкобуржуазного гуманизма, жаления «маленьких людей» («Петька на даче», «В подвале» и др.), вскрытия проблесков человечности в «угнетатело» (городовой в рассказе «Бергамот и Гараська», 1898), с сатиры на мещанский быт, с психологического и бытового реализма, иногда с налетом гротеска («Большой шлем», 1899). Но от мелких зарисовок частных явлений он быстро переходит к постановке больших «проклятых вопросов». Трактовка этих вопросов дается Андреевым в плане упадочного асоциального индивидуализма и определяется идейными установками мелкой буржуазии, подавляемой развитием капитализма, но и испытывающей страх перод пролетарским социализмом. Капиталистическое жизнеустроение возводится Андреевым во всеобщий закон человеческой и космической жизни, становится роком, царящим над миром; социальное зло становится лишь частным случаем «зла» биологических, космических законов. Анархистский максимализм Андреева, уводя от реальной социальной борьбы, поднимает знамя бунта против рока, мира, общества в целом, против индустриальной, урбанистической культуры (не против капитализма) как таковой, во имя одинокого, неповторимого Я, во имя этического сознания, предъявляющего к мирозданию свои требования. Основные темы Андреева — это трагедия максималистского бунта, его крушение, бессилие, обесценивание всех ценностей. Бунт анархиста Саввы («Савва», 1907) во имя «голого человека на голой земле» против религии и устоев современного общества приводит лишь к укреплению этих устоев. Гордый человеческий разум оказывается бессильным перед непознанным, перед таинственными силами, управляющими миром («Анатэма», 1909), его заполняет бессознательное, повергают в безумие иррациональные силы души («Мысль», 1902, «Черные маски», 1907). Темные инстинкты прорывают тонкую оболочку культуры и сознания в человеке, стихийные биологические силы затопляют его «я» («Бездна», «В тумане», 1902), филантропический альтруизм порождает лишь зло (трагедия Лейзера в «Анатэме»). Страх перед темными силами бытия переходит в гимны хаосу («Океан», 1911). Так нигилистическая квазидиалектика Андреева от «абсолютного» бунта, неприятия мира ведет к пессимистическому примирению с ним в отчаянии, в сознании безысходности, всесилия слепого рока, бессмысленности порочного круга жизни («Жизнь человека», 1906, «Стена», 1901). От проблесков сочувствия революции («К звездам, 1905) Андреев переходит к дискредитированию революционеров («Тьма»), к клевете на революцию, изображая ее как дело люмпенпролетариев, как стихийную оргию разрушения («Царь-Голод», 1907; «Так было», 1905).
«Грандиозные» и пустые обобщения Андреева уводят его от конкретных, реальных образов к гиперболизму, схематизму, аллегоризму, олицетворению идей. Опустошающая абстрактность мысли в сочетании с напряженным эмоционализмом приводит к патетической риторике, господствующей в драмах Андреева. Основной упор делается им на сгущенную выразительность плакатного типа. У Андреева нет религиозности символистов, их мира «realiora», но его творчество обволакивает атмосфера таинственного, иррационального, трагической фантастики, гротеска, кошмаров, психопатологии. Характерный для Андреева жанр — повесть-исповедь, «записки», изображающие поток индивидуального сознания, борьбу различных внутренних сил («Мысль», «Мои записки» и др.). Острая конфликтность, волюнтаристический напор, патетический эмоционализм влекут Андреева к драме-трагедии, как к основному жанру.
В период реакции экспрессионизмом, подобным андреевскому, окрашены драмы Юшкевича («Голод», «Miserere», 1911). Повышенный эмоционализм, напряженная декламация, патетическая риторика безысходного страдания, внебытовой, отвлеченный, условный язык, схематизм персонажей, мгновенные вспышки и срывы воли, смена крайних состояний, атмосфера безумия, отчаяния, мистицизма, искание смерти или спасения в эротике — характерные черты этих экспрессионистических драм Юшкевича, отразивших бессильное отчаяние еврейской мелкой буржуазии периода реакции и погромов.
2. Акмеизм. — К 910-м гг. на авансцену литературы выступил акмеизм, отразивший новый этап в истории буржуазно-дворянского блока, его укрепление на базе ликвидации всяких элементов оппозиционности буржуазии, решительную контрреволюционную направленность, известную удовлетворенность буржуазии и дворянства столыпинскими реформами, настроения промышленного подъема 1910—1914, усиление агрессии военно-феодального империализма, подготовку к мировой войне. Противопоставляясь символизму, отразившему идеологию того же блока на предыдущем этапе, акмеизм, по существу, был лишь перестройкой применительно к новым условиям. Акмеизм характеризовался более тесной спайкой чисто буржуазной и юнкерской идеологии и усилением элементов буржуазного сознания в качестве ведущих.
Основными отличиями акмеизма от символизма было ослабление метафизического дуализма, реабилитация материального, «земного» мира как объекта экспансии империалистического человека и отказ от социальной демагогии, от либерализма, революционной мимикрии, «народничества», от претензии на «всенародное» искусство, открытое наступление империалистической буржуазии, оправившейся после революционных потрясений и уверенной в своей силе. В акмеизме свертывалась идеология «религиозной общественности», эсхатологических чаянии и т. п. и ведущей становилась линия брюсовской неоклассики.
Первой манифестацией акмеизма явилась в 1910 декларация М. А. Кузминым кларизма (в органе акмеистов журн. «Аполлон»). К 1912 группа акмеистов объединилась в кружке «Цех поэтов» во главе с С. Городецким и Н. Гумилевым , статьи которых в журн. «Гиперборей» служили декларацией акмеизма. В круг акмеистов входили А. А. Ахматова, О. Мандельштам , В. И. Нарбут, М. Зенкевич, Г. Иванов, Г. Адамович и др. К кларизму Кузмина примыкал С. А. Ауслендер, а также именовавшие себя символистами-неоклассиками Б. Садовской и Ю. Верховский.
В пределах акмеизма следует различать две линии. Ранее зародившийся кларизм отражал известную успокоенность буржуазии после подавления революции, жажду безмятежного наслаждения жизнью, «этим миром», гедонистические настроения периода «процветания», продолжая линию вивёрского импрессионизма. В акмеизме, особенно в идеологии «адамизма», заострялись агрессивные настроения империалистического наступления. Основная реформа акмеизма состояла в борьре «за этот мир, звучащий, красочный, имеющий формы, вес и время», в защите его от эмблематической деформации символизма. Этому устремлению отвечал культ вещи как таковой и телесности, физиологизм. Место мистической любви занимает остро чувственная эротика. Переживание не столько раскрывается в своей психологической данности, сколько выражается в жесте, в позе, в физиологическом процессе (Ахматова). Эмоция всегда предметно обусловлена, направлена на определенный предмет. Восторженное погружение в «божественную физиологию» (Мандельштам) грубой, тяжелой плоти характерно для поэзии Нарбута, Зенкевича. Однако тяга к «земному» ни в какой мере не означала перехода акмеистов к реализму и материализму. Буржуазная литература империалистической эпохи не могла реалистически показывать капиталистическую действительность или оказаться на позициях материализма. Покидая идеалы «соборности» и возвращаясь к индивидуализму, акмеизм в то же время от философии объективного идеализма возвращался к субъективному идеализму. Если религиозно-метафизические концепции и не пропитывают акмеистский показ мира, то все же потустороннее сохраняет для акмеистов свою реальность, оставаясь непознаваемым, служит объектом обрядово-бытовой религиозности (Ахматова, Кузмин). Порывание акмеизма к реальному, вещному, эмпирическому — это та же попытка прагматизма, оставаясь на почве субъективного идеализма, прорваться к материальному миру, к реальности посредством интуитивизма, своеобразной реабилитации «наивного реализма». Так же как у прагматистов, религиозная вера сохраняется акмеистами на базе агностицизма и скептицизма (Кузмин, Гумилев и др.). Акмеистская апология «земного мира», фетишизация вещей имела своей основой полное приятие капиталистической действительности. «После всяких неприятий мир бесповоротно принят акмеизмом во всей совокупности красот и безобразий» (Городецкий). Полнота безраздельного приятия мира подчеркивалась у кларистов эстетизацией всех мелочей быта, у Нарбута и Зенкевича восторженной «аллилуйей» всякой твари, грубому быту, всяческой грязи, слизи, «совокупности безобразий». Одно из существенных противоречий акмеизма — утверждение капиталистической действительности и невозможность ее правдивого, реалистического показа — разрешалось в пышном и изощренном изукрашивании этой действительности. Вместо эмблематической деформации предметов символизмом акмеизм производил декоративно-орнаментальную деформацию предметов и опустошение действительности. Особенно наглядно декоративизм выступает в кларистской струе. Пассивному гедонистическому созерцанию кларистов мир видится как красочный, причудливый узор из вещей, событий. Кларизм, изукрашивая действительность, рисует ее иллюзорно-бесконфликтной, лишенной противоречий, чему соответствует отсутствие у акмеистов драматического жанра. Отказываясь от анализа действительности, кларизм дает суррогат романа в стилизованной (в духе романа XVIII в. и др.) авантюрной повести, в которой изобилие событий, приключений внешнего движения связывается с отсутствием внутреннего движения, внутренней обусловленности событий, которые образуются сцеплением случайностей. Полное господство «Lust zu fabulieren», радостно фантазирующего повествования устраняет всякий анализ изображаемого, лишает персонажей психологической наполненности, своеобразия характеров, превращает их в марионетки, которыми движет веселый рок, радостные случайности. Для них характерны выключение внутренних конфликтов, переживаний, рефлексии, бездушная отдача себя чистой и инстинктивной действенности, нерассуждающая вера. Новелла у акмеистов превращается в стилизованный анекдот. Так же как люди и события, предметы в акмеизме лишаются, так сказать, третьего измерения, внутренней наполненности. Показывается лишь эстетическая оболочка явлений, вещественность имеет характер декоративно-плоскостной, становится орнаментальным натюрмортом из «мелочей прелестных и воздушных». Акмеисты чуждаются социальной проблематики, мало изображают современность, которая у них представлена не индустриальным городом, а тихими уголками, овеяными отблесками прошлого. Зато часто объектом изображения является идеализованный мир дворянской усадьбы, «императорский» Петербург. Возрождается жанр эпикурейских идиллий, анакреонтики. В этом плане культивируются традиции молодого Пушкина и поэтов пушкинской плеяды. Кларистский декоративизм получает наиболее ясное выражение в стилизаторстве, в котором он подхватывает ретроспективистскую линию поэзии А. Белого, Эллиса. Кларисты обращаются к тем эпохам, в которых они видят осуществленным идеал «веселой легкости бездумного житья», эстетизированного угасания аристократии среди утонченных наслаждений и празднеств, — к рококо, XVIII в. во Франции и Италии, к Александрии, к России конца XVIII — нач. XIX вв. Однако пасторально-маскарадная атмосфера кларизма не безоблачна, наслаждение жизнью отравляется сознанием своей обреченности, угрозой надвигающейся гибели. Упадочно-надрывные ноты особенно часто звучат в поэзии Ахматовой. (Мотивы скорби, обреченности, предчувствия гибели были оборотной стороной активно-агрессивных настроений Гумилева, Мандельштама.) В поэзии Кузмина постоянно проходят мотивы мимолетности всех радостей, хрупкости прекрасного земного мира. Осознание вивёрства как «пира во время чумы» особенно ясно в некоторых новеллах Ауслендера, где галантные празднества французской аристократии XVIII в. свершаются на фоне революции. Кларизм остается на почве сенсуализма, но он стремится «оздоровить» импрессионизм классицистическими принципами меры, гармонии равновесия, раздельности, отчетливости, рационального оформления материи. Не живописное колеблющееся пятно, а плоскостная декоративная линейность характерна для кларизма, не полутона и переливы, а сопоставление множества ярких тонов. Декоративизм кларистов однороден с эстетическим сенсуализмом Уайльда , Ренье .
Другая собственно акмеистская группа, отражая не столько жажду наслаждении успокоенной буржуазии, сколько ее агрессию, тяготела к