Традиции Гоголя в творчестве Булгакова
Последующие сны на яву продемонстрировали Максудову, как из его романа очень просто получается пьеса: «…из белой страницы выступает что-то цветное. Присматриваясь, щурясь, я убедился в том, что это картинка. И более того, что картинка эта не плоская, а трехмерная. Как бы коробочка, и в ней сквозь строчки видно: горит свет и движутся в ней те самые фигурки, что описаны в романе». Другие сны были провидческими для героя. В первом он видит себя правителем с кинжалом на поясе, «которого явно боялись придворные, стоящие у дверей»; проснувшись Максудов получает конверт из театра о репетиции «Черного снега», репетиции, о которой герой уже и не мечтал.
Вся последующая жизнь Максудова сосредоточилась только на долгожданной постановке пьесы, и даже сны были переполнены декорациями, лесами, «на которых актеры рассыпались, как штукатурки»; пьеса снилась то «снятой с репертуара», то «провалившейся», то «имеющей огромный успех». Все эти сны стали предвестниками проволочек с постановкой пьесы, а последний сон открыто предсказывает несбыточность мечты Максудова увидеть свое произведение идущим на сцене независимого театра: «наичаще снился вариант: автор, идя на генеральную забыл надеть брюки. Первые шаги по улице он делал смущенно, в какой-то надежде, что удастся проскочить незамеченным, и даже приготовлял оправдание для прохожих… Но чем дальше, тем хуже становилось, и бедный автор понимал, что на генеральную опоздал…» [16,664]
В гоголевской манере строит Булгаков и сон Алексея Турбина ("Белая гвардия"), сон, в котором дана развернутая экспозиция событий немецкой оккупации 1918 года на Украине.
Интерес Булгакова к Гоголю приобретает новое качество в 30-е годы, когда Булгакова особенно занимает проблема "писатель и общество". Героями трех романов становятся писатели. Его волнует судьба писателя-сатирика, тема эта генетически связана с творчеством Гоголя.
Гоголь для Булгакова - национальная гордость русского народа, его величие, его духовная сила. Булгаков словно бы постоянно сверялся с мыслью Гоголя, с его взглядом на вещи, особенно на характеры. Булгакова глубоко волновали драматические коллизии жизни великого русского художника.
Именно в это период перед Булгаковым неожиданно, в силу внешних обстоятельств, встала задача сценической интерпретации "Мертвых душ", но решалась она писателем так, словно он всю жизнь готовился к этой работе.
"...Здравствуйте, Николай Васильевич, не сердитесь, я Ваши Мертвые души в пьесу превратил. Правда, она мало похожа на ту, которая идет в театре, и даже совсем не похожа, но все-таки это я постарался", - Михаил Булгаков из письма В. Вересаеву.
1930 год - исходной мыслью Булгакова было: "Мертвые души" инсценировать нельзя". Нельзя, пользуясь сложившимся опытом, приспособить лироэпический повествовательный текст нуждам зрелищного искусства. Надо писать полноценную пьесу по мотивам гоголевской поэмы, но и по законам драматургии.
Работа началась с того, что прежде всего, "разнес всю поэму по камням. Буквально в клочья". Стремясь выстроить сквозное драматическое действие, связывая его не столько с авантюрным сюжетом поэмы, сколько с образом мыслей "Первого в пьесе" (ипостась самого Гоголя), которому доверялись все важнейшие гоголевские суждения о жизни, обобщения и лирические комментарии, Булгаков нарушил начальный сюжетный порядок смены эпизодов, смонтировал речевую характеристику героев из их собственной и авторской речи, в ряде случаев вложил слова одного персонажа в уста другому. При этом, разумеется, строго соблюдалась общая гоголевская мысль и "дух" (стиль) гоголевского творчества.
Главной особенностью пьесы было то, что ее центральным действующим лицом стал не ловкий приобретатель Чичиков, а печальный лирик Гоголь, персонифицированный в образе Первого. Исходная мысль Булгакова была простой и дерзкой: Гоголь писал поэму в Риме, видел родину издалека и в резком контрасте с яркими итальянскими впечатлениями. Этот контраст должен был ожить в драматическом конфликте, создать фон главного содержания, именно того, которое исторгло когда-то из груди первого слушателя поэмы гротескное: "Боже, как грустна наша Россия!" И поэтому первый набросок будущей пьесы Булгакова: "Человек пишет в Италии! В Риме (?!) Гитары. Солнце. Макароны." - это, конечно, не реалии сюжета, - это своего рода код настроения, шифр гоголевской фантасмагории или, как называет ее Булгаков, "гоголианы". [38,105]
В действии драмы и без Чтеца должен был воплотиться дух гоголевского творчества, где так чудно переплелись патетика и задушевный лиризм, глубокая грусть и раскованный смех. Избранный драматургом стиль гротеска, который чаще всего обслуживает вид трагикомедии, делал произведение Булгакова родственным смеющемуся "сквозь слезы" Гоголю.
В тексте "Мертвых душ" есть и перефразированные отрывки из "Невского проспекта" ("Но как только сумерки упадут на дома и улицы и будочник, накрывшись рогожею, вскарабкается на лестницу зажигать фонарь..." и др.). А восклицания "О, Рим!", которым перемежаются абзацы, соответствуют тем восклицаниям, которые разбросаны по многим письмам Гоголя: "Боже, боже, боже! О мой Рим. Прекрасный мой, чудесный Рим" (письмо к Плетневу от 27сентября 1839г. из Москвы); "О, Рим мой, о мой Рим! - Ничего я не в силах сказать... Но если б меня туда перенесло теперь, боже, как бы освежилась душа моя! Но как, где найти средства!" (письмо Жуковскому в январе 1840г. из Москвы). Монолог формируется, таким образом, из разных произведений, с переменою третьего лица на первое, с синтаксическими упрощениями, с включениями небольших частей собственного текста и т.д. Это лишний раз доказывает близость поэтики Гоголя Булгакову.
Кроме этой работы "с Гоголем", Булгаков-драматург сделал весомый и оригинальный взнос в новую сферу драматургии - киносценарии, написав один за другим в 30-е годы два киносценария по мотивам гоголевских "Мертвых душ" и "Ревизора". Но ни тот, ни другой до экрана не дошли.
В начале (1920-е гг.) и в конце (1936-1937гг.) своего творческого пути М.А.Булгаков обращается к жанру записок, который использовал в свое время и Н.В.Гоголь, жанру дневниковой исповеди. В «Записках сумасшедшего» Гоголя сознание героя туманится, речь сбивается, мысли путаются по нарастающей к концу произведения, и происходит это из-за пустой бессловесной 42-летней жизни «маленького человека» – титулярного советника, обязанность которого - чинить перья директору! Булгаковские «Записки на манжетах» с самого начала строятся из сбивчивых мыслей, «тумана», «жара» в голове героя и окружающей действительности. И если причина подобного состояния и объясняется Булгаковым – тиф, то она явно не исчерпывающая и лежит гораздо глубже: герой бежит в бессознательное от жизни, от «ненавистного Тифлиса», от «проклятых кавказских гор». Обоих героев роднит оторванность от людей (одиночество при большом окружении), тоска: «Я забился в свой любимый угол, темный угол, за реквизиторской». [15,43]
«Записки покойника», «Записки на манжетах» и «Записки сумасшедшего» кроме общности жанра объединяет схожесть душевного состояния героя-повествователя. Гоголевский мелкий чиновник постепенно сходит с ума и мнит себя Фердинандом VIII – королем Испании, автор-герой «Записок на манжетах» прячется в бессознательное состояние (болезнь, сон) от изнуряющей новой действительности, Максудов же с самого начала своих записок покойника объявляет: «Я вообще человек странный и людей немного боюсь». И выход, который находят герои, чтобы порвать с неустраивающей их жизнью самый крайний: для одного – это сумасшедший дом, для другого – побег из Тифлиса, для третьего – самоубийство.
Для передачи чувств героя «Записок покойника» в момент решения покончить свою жизнь самоубийством М.А.Булгаков использует сильный гоголевский образ смерти, воплощенный в серой кошечке Пульхерии Ивановны из «Старосветских помещиков». У Н.В.Гоголя серая беглянка появляется «худая, тощая» перед хозяйкой на несколько мгновений и затем исчезает уже навсегда, оставив Пульхерию Ивановну с ясной уверенностью: «Это смерть моя приходила за мной!»
Для Максудова «дымчатый тощий зверь», некогда «подобранный в воротах», был таким же единственным живым существом, которого «интересовала» судьба хозяина. Кошка защищает героя от «жалкого страха смерти», вызванного приступами неврастении, своим тихим мяуканьем и встревоженным взглядом. С ее же смертью Максудов связывает свои ощущения безысходности, тщетности надежд, мысль о самоубийстве.
Но «Записки на манжетах» и «Записки покойника» М.А.Булгакова близки и другому произведению Гоголя – «Театральному разъезду».
Первая проблема, которую ставит Гоголь в «Театральном разъезде» – это проблема «писатель и общество». Но намного глубже здесь звучит проблема восприятия художественного произведения, проблема автор и его читатель, зритель, вопрос, актуальный по сей день в нашей науке. «Театральный разъезд» – наглядное доказательство того, насколько разным может быть прочтение одного текста. Гоголь хотел решить для себя вопрос – почему не принят, не понят был его «Ревизор». На его взгляд «естественным чутьем», чувствованием произведения обладает простой человек из народа («двое в армяках» в «Театральном разъезде»), потому что «он не отуманен теориями и мыслями, надерганными из книг, а черплет их из самой природы человека». Те же, для кого писалась комедия – образованные люди, чиновники, правители, в чьих руках судьбы народные, чья обязанность, по Гоголю, честно служить на своем месте – они не восприняли призыв писателя, «не услышали могучей силы честного, благородного смеха». Лишний раз убеждается Гоголь: единичны «высоко самоотверженные» чиновники в России, да и те «забились в глушь», еще реже встречаются государственные мужи с благородными стремлениями; и с горечью писатель восклицает: «Боже! сколько приходит ежедневно людей, для которых нет вовсе высокого в мире! Все, что ни творилось вдохновением, для них пустяки и побасенки; созданья Шекспира для них побасенки; святые движения души – для них побасенки». [30,325]
Свои «Записки покойника» Булгаков начинает тем же приемом, который использует Гоголь в «Театральном разъезде»: отказ от авторства при явной, прослеживающейся в произведении автобиографичности. В примечании Гоголь пишет: «Само собой разумеется, что автор пьесы лицо идеальное. В нем изображено положение комика в обществе, комика, избравшего предметом осмеяние злоупотребление в кругу различных сословий и должностей.» Но ни у кого из читателей не вызывает сомнения, что мысли Автора пьесы – это мысли самого Гоголя и речь идет о его комедии «Ревизор». Также и М.А.Булгаков с первых строк романа спешит оговориться: «Предупреждаю читателей, что к сочинению этих записок я не имею никакого отношения и достались при весьма странных и печальных обстоятельствах». И опять- таки слишком многое в личности и судьбе вымышленного Максудова указывает на самого Булгакова. Приведем наиболее яркие и бесспорные примеры.
Начнем с того, что герой характеризуется как страдающий неврастенией и «страхом смерти» - об обострении этой болезни у Булгакова к концу 30-х гг. (время написания романа) мы уже говорили выше, так же как о неоднократных попытках самоубийства. Горькие слова Максудова: «Сколько раз в жизни мне приходилось слышать слова «интеллигент» по своему адресу», вызывают в памяти воспоминания Н.А.Земской по поводу закрепившегося за маленькими Булгаковыми звания «интеллигентских детей». [44,693] Практически идентичным является и творческий путь Максудова – от написания романа, переработки его в пьесу, до отношений с театром и лично с Иваном Васильевичем – напоминающий тот период биографии Булгакова, который связан с созданием романа «Белая гвардия», сочинением по нему «Дней Турбиных», тяжелыми взаимоотношениями со МХАТом и К.С.Станиславским, долгой, мучительной проволочкой постановки пьесы. То, что под максудовским «Черным снегом» Булгаков подразумевал свою «Белую гвардию», сомнения не вызывает, достаточно следующей зарисовки из романа в романе: «… зачем на страницах наступает зимняя ночь над Днепром, зачем выступают лошадиные морды, а над ними лица людей в папахах. И вижу я острые шашки, и слышу я душу терзающий свист.
Вот бежит, задыхаясь, человечек. Сквозь табачный дым я слежу за ним, я напрягаю зрение и вижу: сверкнуло сзади человечка, выстрел, он, охнув, падает навзничь, как будто острым ножом его спереди ударили в сердце. Он неподвижно лежит, и от головы растекается черная лужица. А в высоте луна, а в дали цепочкой грустные, красноватые огоньки в селении».[3, 569]
И дальше: «Я вижу вечер горит лампа. Бахрома абажура. Ноты на рояле раскрыты. Играют «Фауста». Вдруг «Фауст» смолкает, но начинает играть гитара. Кто играет? Вон он выходит из дверей гитарой…» Не остается ни тени сомнения, что здесь перед нами дорогой Булгакову Дом – Дом Турбиных, за стенами которого кипят революционные бури. Хронология событий Булгаковым также сохранена. Как и пьеса Максудова, «Дни Турбиных» были поставлены через год после опубликования романа. В том же году, позднее, ставится «Зойкина квартира» М.А.Булгакова – и ее корни можно найти в «Записках покойника»: «Однако из-под полу по вечерам доносился вальс, один и тот же…, и вальс этот порождал картинки в коробочке, довольно странные и редкие. Так, например, мне казалось, что внизу притон курильщиков опиума, и даже складывалось нечто, что я развязно мысленно называл – «третьим действием». Именно сизый дым, женщина с асимметричным лицом, какой-то фрачник, отравленный дымом, и подкрадывающийся к нему с финским отточенным ножом человек с лимонным лицом и раскосыми глазами. Удар ножом, поток крови. Бред, как видите!» [ 3,659]
Дальнейшие переклички «Записок покойника» («Театрального романа») с «Театральным разъездом» также четко прослеживаются. Автор пьесы у Гоголя прячется в сенях, чтобы услышать отзывы о своем произведении. Первые же разговоры, которые удается ему подслушать у выходящих из театра зрителей вообще не имеют отношения к его пьесе: «прилично одетые» господа обсуждают между собой прелести молоденькой актрисы, новый ресторан, работу портного, который «претесно сделал панталоны» и т.д. На конкретный вопрос о комедии последовал невнятный ответ: «Да, конечно, нельзя сказать, чтоб не было того… в своем роде… Ну конечно, кто ж против этого и стоит, чтоб опять не было и… где ж, так сказать… а впрочем… (Утвердительно сжимая губами) Да, да».
Те же невнятные характеристики своего романа услышал и Максудов, при этом «жены… осовели от чтения», «журналисты ничего не сказали, но сочувственно кивнули, выпили», а «дамы не кивали, не говорили, начисто отказались от купленного специально для них портвейна и выпили водки». [16,539] Не на высоте оказались и литераторы в обоих произведениях. Подслушивая, как гоголевский Автор, Максудов в реакции «друзей»-писателей на афишу своим именем обнаружил только обидную зависть и злость: «Вдруг Ликоспастов стал бледен и как-то сразу постарел. На лице его выразился неподдельный ужас. Агапенов прочитал, сказал: «Гм…» Толстый неизвестный заморгал глазами…» [16,587]
Проблема судьбы талантливого писателя в Советской стране не раз поднималась Булгаковым. Михаил Афанасьевич, выбрав для себя путь творчества, часто задавался вопросом: «Как существовать при помощи литературы» в новообразовавшемся государстве? Этот вопрос он решал всю жизнь, пытаясь найти ответ на него в своих произведениях: «Записках на манжетах», «Богеме», «Записках покойника», «Мастере и Маргарите».
Очень ярко изобразил Булгаков писательский мир уже в раннем произведении «Записках на манжетах». Галерею открывает поэтесса : «Черный берет. Юбка на боку застегнута, и чулки винтом. Стихи принесла.
Та, та, там, там.
В сердце бьется динамо-снаряд.
Та, та, там.» [15,38]
Затем идет цех местных поэтов: «юноша в синих студенческих брюках; да, с динамо-снарядом в сердце, дремучий старик, на шестидесятом году начавший писать стихи, и еще несколько человек». Потом был еще один – «явление из Тифлиса»: «молодой человек, весь поломанный и развинченный, со старушечьим морщинистым лицом, приехал и отрекомендовался: дебошир в поэзии. Привез маленькую книжечку, похожую на прейскурант вин. В книжечке – его стихи:
Ландыш. Рифма: гадыш.
С ума сойду я, вот что!..» [15,39]
Как ни абсурдно, именно такие бесталанные личности неплохо себя чувствовали в литературе, а талантливые писатели, чтобы прожить, должны были сочинять «революционные пьесы из туземной жизни»: «Через семь дней трехактная пьеса была готова. Когда я перечитал ее у себя, в нетопленой комнате, ночью, я, не стыжусь признаться, заплакал! В смысле бездарности это было нечто совершенно особенное, потрясающее». Получив за это сочинение 200 тысяч, сгорая от стыда за него, автор бежит, бежит домой: «…Вы, беллетристы, драматурги в Париже, в Берлине, попробуйте1 Попробуйте, потехи ради, написать что-нибудь хуже! Будьте вы так способны, как Куприн, Бунин или Горький, вам это не удастся. Рекорд побил я. В коллективном творчестве. Писали же втроем: я, помощник поверенного и голодуха. В 21-м году, в его начале…» [15,46-47]
В "Жизни господина де Мольера" и "Театральном романе" у Булгакова появляется столь любимый Гоголем читатель-собеседник. Рисуя портрет молодого Мольера, Булгаков замечает: "О, поверьте мне, при этих условиях у него будет трудная жизнь, и он наживет себе много врагов!" В "Театральном романе" автор прямо обращается к аудитории: "Ничего нет хуже, товарищи, чем малодушие и неуверенность в себе".
В "Театральном романе" автор делает отступление, напоминающее гоголевские лирические с их точностью наблюдения и социального анализа. Причем в отступлении о "молодых людях" Булгаков не маскирует их родословной от мастерски описанных Гоголем офицеров, представляющих в Петербурге какой-то средний класс общества: "Они любят потолковать о литературе... Они не пропускают ни одной публичной лекции, будь она о бухгалтерии или даже о лесоводстве. В театре, какая бы ни была пьеса, вы всегда найдете одного из них..."
Сравним у Булгакова: "Существуют такие молодые люди, и вы их, конечно, встречали в Москве. Эти молодые люди бывают в редакциях журналов в момент выхода номера, но они не писатели. Они видны бывают на всех генеральных репетициях, во всех театрах, хотя они не актеры, они бывают на выставках художников, но сами не пишут. Оперных примадонн они называют по имени и отчеству, по имени же и отчеству называют лиц, занимающих ответственные должности, хотя с ними лично и незнакомы. В Большом театре на премьере они, протискиваясь между седьмым и восьмым рядами, машут ручкой кому-то в бельэтаже, в "Метрополе" они сидят за столиком у самого фонтана, и разноцветные лампочки освещают их штаны с раструбами". [3,565]
Булгаков был мастером сатирического портрета, но при этом он напоминает об истинном назначении писателя: после сатирической или комической картины следуют горькие слова лирического героя, заставляющие читателя задуматься, смех сменяется состраданием к герою, а затем чувством протеста. В целом "Театральный роман" производит впечатление поэтическое. Здесь продолжено присущее Гоголю двойное осмысление действительности: комическое и высоко лирическое.
"Театральный роман" изображает два мира - театральный и литературный. "Театральный разъезд" Гоголя посвящен этой же теме. Оба художника, преданные литературе и высоко оценивающие роль Театра, откликнулись на глубоко пережитое: Гоголь - на постановку "Ревизора", Булгаков - на затянувшуюся на несколько лет и затем признанную в печати неудачной постановку "Мольера".
В "Театральном романе" слово Гоголя вливается (то усиливаясь, то затихая) в воспроизводимую Булгаковым иную, отделенную от гоголевского мира, реальность как равноправное с авторским. Автор романа ведет диалог со своим собратом, приглашая помериться и жизненным материалом, и ухваткою в его освоении, - диалог, заключающий в себе и акт уважения "учителю", и почтительный, но не смиренный вызов.
Если вспомнить "бормотание" булгаковского героя, заболевшего после вечеринки ("Я вчера видел новый мир, и этот мир был мне противен. Я в него не пойду. Он - чужой мир. Отвратительный мир! Надо держать это в полном секрете, тсс!"), то представляется еще один, более плоский, но несомненно также присутствующий в тексте аспект того широкого включения гоголевского материала, которое мы наблюдали. Гоголь становится единственным союзником рассказчика в его столкновении с "отвратительным миром". Он незримо укрывает его "своей чугунной шинелью, под которой не так слышен шум и веселье все шире и шире идущего "пира". Осваивая этот "чужой мир" гоголевским словом Максудов находит в себе силы противостоять ему.
Еще в ранней прозе русская литература предстает как внутренняя опора героя в его сопротивлению алкоголизму. Она является как знак нормы, помогающий опознать нарушение этой нормы, осознать его и противопоставить ему некие ценности, и эта функция ее очевидна и в "Театральном романе".
Свободная разработка гоголевского слова в романе сложно соединила в себе самоутверждение автора-рассказчика и утверждение им непрерывности традиции русской литературы. "Классические" гоголевские приемы, сделаны достоянием современности, полемически выдвинуты вперед - как не оттесненные и не превзойденные тою современной прозой, которую читает Максудов, думая о своем втором романе и желая узнать, "о чем они (современники) пишут, как они пишут, в чем волшебный секрет этого ремесла". И этот мотив начинает служить как бы ключом к расшифровке значения сильного гоголевского элемента в "Театральном романе". Ничего не разъясняя, Булгаков самим способом рассказа указывает на того, кто стал не только для его героя, но и для него самого живым ориентиром в работе над тем романом, который начат был четыре года спустя после завершения первого ("Белой гвардии"), а закончен лишь перед самой смертью.
Не нужно доказывать, какое огромное впечатление оказали на Булгакова "мощный лет фантазии" Гоголя и интерес к персонажам, им изображенным.
Булгаков обратился к наиболее фантастической из петербургских повестей Гоголя, чтобы передать атмосферу учрежденческого быта Москвы 20-х годов. Так "Нос" промелькнул в первых произведениях Булгакова («Записки на манжетах», «Дьяволиада»).
В последнем творении, романе "Мастер и Маргарита", значительная часть эпилога варьирует концовку "Носа": нелепые слухи, распространяемые в обеих столицах, критическое отношение к ним "почтенных и благонамеренных людей" в повести - и "наиболее развитых и культурных людей" в романе; опыты магнетизма в "Носе" - и шайка гипнотизеров и чревовещателей в "Мастере и Маргарите"; и, наконец, любопытство толпы обывателей, стекающихся к магазину Юнкера поглазеть на нос, претворившееся у Булгакова в волнение многочисленных охотников за котами (толпа в театре).
Лень ума, отсутствие воображения, живучесть предрассудков - вот что иронически высмеял