Пушкин в Москве

я благоразумнее, чем выгляжу...»

Но брак не состоялся: Софья Пушкина вышла замуж за Панина. Одно время Пушкин был сильно увлечен Екатериной Ушаковой и подумывал о женитьбе на ней. Не менее серьезным было и увлечение поэта Анной Оле­ниной. Однако все его планы кончились неудачей.

В конце 1828 или в начале 1829 года Пушкин на балу у танцмейстера Иогеля познакомился с Натальей Нико­лаевной Гончаровой, которой было тогда шестнадцать лет. Ее изумительная красота, поэтическая внешность очаро­вали его, и он страстно влюбился в молодую девушку, испытывая, по его словам, нетерпение сердца, «пьяного от счастья». Около двух лет продолжались его попытки уговорить будущую тещу Наталью Ивановну отдать за него дочь. Эта скупая до чрезвычайности, злобная и свар­ливая женщина, измученная полоумным мужем, все это время терзала Пушкина, то требуя свидетельства о его политической благонадежности, то без конца жалуясь на свою бедность и невозможность тратиться на приданое (на это Пушнин и рассчитывал: под видом займа он дал ей затем для покупки приданого одиннадцать тысяч). Наталья Ивановна третировала Пушкина, устраивала оскорбительные сцены, иногда доводила его до исступле­ния, но любовь поэта превозмогла все. 16 апреля 1830 года он обратился с письмом к Бенкендорфу, прося выдать ему нечто вроде свидетельства о благонадежности: «Госпожа Гончарова - боится отдать свою дочь за человека, который имел бы несчастье быть на дурном счету у государя...» Бенкендорф вскоре ответил Пушкину письмом, в кото­ром лицемерные уверения в том, что будто бы за поэтом не было полицейского надзора, а было лишь «отеческое попечение», сочетались с намеками на то, что положение Пушкина зависит от него самого: «В нем не может быть ничего ложного и сомнительного, если только вы сами не сделаете его таким». Это и было свидетельством, нуж­ным будущей теще,—Бенкендорф писал; «Я уполномо­чиваю вас, милостивый государь, показать это письмо всем, кому вы найдете нужным». В этом же письме со­общалось: «Его императорское величество с благосклон­ным удовлетворением принял известие о предстоящей вашей женитьбе и при этом изволил выразить надежду, что вы хорошо испытали себя перед тем как предпринять этот шаг и в своем сердце и характере нашли качества, необходимые для того, чтобы составить счастье женщины, особенно женщины столь достойной и привлекательной, как м-ль Гончарова». Последний комплимент был сде­лан в расчете на то, что он дойдет до Натальи Николаев­ны: ведь письмо Пушкин покажет ей и ее матери. Ни­колай всегда замечал красивых женщин, видел он на балу и Наталью Николаевну: впоследствии он сделает так, чтобы она бывала на придворных балах постоянно...

Пушкин не строил себе иллюзии, думая о будущей своей жизни и возможности счастья. В откровенном, ис­полненном горечи и тяжелых предчувствий письме, на­писанном матери будущей жены вскоре после того, как было сделано предложение, Пушкин писал: «Только при­вычка и длительная близость могли бы помочь мне за­служить расположение вашей дочери; я могу надеяться возбудить со временем её привязанность, но ничем не могу ей поправиться; если она согласится отдать мне свою руку, я увижу в этом лишь доказательство спокой­ного безразличия ее сердца. Но будучи всегда окружена восхищением, поклонением, соблазнами, надолго ли со­хранит она это спокойствие? Ей станут говорить, что лишь несчастная судьба помешала, ей заключить другой, бо­лее равный, более блестящий, более достойный ее союз; — может быть, эти мнения и будут искренни, но уж ей они, безусловно, покажутся таковыми. Не возникнут ли у нее сожаления? Не будет ли она тогда смотреть на меня как на помеху, как на коварного похитителя? Не почувствует ли она ко мне отвращения? Бог мне свиде­тель, что я готов умереть за нее; но умереть, для того, чтобы оставить ее блестящей вдовой, вольной на дру­гой день выбрать себе нового мужа, — эта мысль для меня — ад.

Перейдем к вопросу о денежных средствах; я придаю этому мало значения. До сих пор мне хватало моего со­стояния. Хватит ли его после моей женитьбы? Я не по­терплю ни за что на свете, чтобы жена моя испытывала лишения, чтобы она не бывала там, где она призвана блистать, развлекаться. Она вправе этого требовать. Чтобы угодить ей, я согласен принести в жертву свои вкусы, все, чем я увлекался в жизни, мае вольное, полное случайностей существование, И все же не станет ли она роптать, если положение ее в свете не будет столь блестящим, как она заслуживает и как я того хо­тел бы?

Вот в чем отчасти заключаются мои опасения. Трепещу при мысли, что вы найдете их слишком справед­ливыми».

О своих сомнениях и тревогах Пушкин писал прия­телю Н. Н. Кривцову: «Молодость моя прошла шумно и бесплодно. До сих пор я жил иначе как обыкновенно живут. Счастья мне не было. Мне за 30 лет. В тридцать лет люди обыкновенно женятся — я поступаю как люди и, ве­роятно, не буду в том раскаиваться. К тому же я женюсь без упоения, без ребяческого очарования. Будущность является мне не в розах, но в строгой наготе своей. Горести не удивят меня: они входят в мои домашние расчеты. Всякая радость будет мне неожиданностью».

После долгих проволочек мать Натальи Николаевны все-таки дала согласие на брак. Согласилась она, оче­видно, скрепя сердце: Пушкин ничем ей не импониро­вал—не было у него ни высокого чина, ни состояния. Вероятно, отчасти на ее решение повлияло письмо Бен­кендорфа, в котором сообщалось, что царь «благосклонно» смотрит на эту женитьбу.

В прозаическом наброске 1830 года «Участь моя ре­шена. Я женюсь...». ( с элементами явно автобиографичес­кими (подзаголовок «С французского»—условный), мно­гие детали совпадают с фактами жизни Пушкина, а кое-что соответствует его размышлениям о женитьбе в письмах этой поры. Здесь рассказано о переживаниях жениха в ожидании «решительного ответа», о том, как «мать заговорила о приданом», о невесте же одно за­мечание: «Наденька подала мне холодную, безответ­ную руку». О думах Натальи Николаевны Пушкину в то время, видимо, ничего не было известно. Вероятно, он предполагал, что она выполняет волю матери или, вы­ходя за него, рада выбраться из кошмара, который царил в доме родителей. Судя по свидетельствам современни­ков, Наталья Николаевна была не только необычайно кра­сива, но и добра. Насколько она была умна, способна ли была оценить Пушкина как поэта? Нам это неизвестно, но все-таки обращает на себя внимание тот факт, что в пись­мах к ней Пушкин никогда не пишет ни о своих твор­ческих замыслах, ни о литературе вообще. М. А. Корф, враждебно относившийся к Пушкину, злорадствовал:

«Прелестная жена, которая любила славу своего мужа более для успехов своих в свете, предпочитала блеск и бальную залу всей поэзии в мире...» Но не будем задер­живаться на характеристике жены Пушкина, — он ее любил, любил преданно и самозабвенно.

18 февраля 1831 года венчание Пушкина с Н. Н. Гончаровой в Москве в церкви Старого Вознесения на Никитской улице.

«Исполнились мои желанья. Творец

Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадонна,

Чистейшей прелести чистейший образец».

« Мадонна».1830 год.

В мае Пушкины уехали в Петербург, затем в Царское Село. Жизнь молодоженов первое время была безоблач­ной. На прогулках все обращали внимание на поэта и его жену, блистающую красотой. Пушкин чувствовал себя счаст­ливым, но вскоре его жизнь сильно осложнилась. Женитьба не устранила душевного неуюта.

Так закончился самый длительный период жизни поэта в Москве. В последующие годы – с 1831 года по 1836 год – Пушкин кратковременно посещал Москву. За это время поэт был в Москве тоже во­семь раз, поэтому я упомяну о них коротко, в хронологическом порядке.

В эти приезды Пушкин — в самом тесном кругу друзей. Его выезды только в театры да в Московский университет. Пушкина уже не увлекала светская жизнь Москвы. Его интересовала ли­тературная жизнь столицы, заботили издательские дела.

1831 год, 3 декабря. Отъезд Пушкина в Москву по денежным делам.

1831 год, 27 декабря. Возвращение в Петербург.

1832 год, 17 сентября. Приезд Пушкина в Москву.

«Я приехал в Москву вчера, в среду. Велосифер, по-русски поспешный дилижанс... поспешал, как чере­паха, а иногда даже, как рак. В сутки случилось мне сделать три станции. Лошади расковывались, и неслы­ханная вещь — их подковывали на дороге. 10 лет езжу я по большим дорогам, отроду не видывал ничего подобного. Насилу дотащился в Москву.

...Приехал в Москву, поскакал отыскивать Нащо­кина, нашел его попрежнему озабоченным домашними обстоятельствами. Он ездил со мною в баню, обедал у меня. Завез меня к княгине Вяземской; княгиня завез­ла меня во французский театр, где я чуть было не за­снул от скуки и усталости. Приехал к Оберу и заснул в 10 часов вечера... Видал Чаадаева в театре, он звал меня с собою повсюду, но я дремал... Не можешь во­образить, какая тоска без тебя. Я же все беспокоюсь, на кого покинул я тебя!

А. С. Пушкин—Н. Н. Пушкиной. 22 сентября 1832 год.

«Здесь я живу смирно и порядочно, хлопочу по де­лам, слушаю Нащокина и читаю мемуары Дидро. Был вечер у Вяземской... Сегодня еду слушать Давыдова-профессора; но я ни до каких Давыдовых, кроме Де­ниса, не охотник — а в Московском университете я оглашенный. Мое появление произведет шум и соблазн, а это приятно щекотит мое самолюбие».

А. С. Пушкин—Н. Н. Пушкиной. 27 сентября 1832 год.

«Когда Пушкин вошел с министром Уваровым, для меня точно солнце озарило всю аудиторию: я в то вре­мя был в чаду обаяния от его поэзии... Перед тем од­нажды я видел его в церкви, у обедни, — и не спускал с него глаз. Черты его лица врезались у меня в па­мяти. И вдруг этот гений, эта слава и гордость Рос­сии—передо мной в пяти шагах!.. Читал лекцию Давы­дов, профессор истории русской литературы. — «Вот вам теория искусства», — сказал Уваров, обращаясь к нам, к студентам, и указывая на Давыдова, — «а вот и само искусство», — прибавил он, указывая на Пуш­кина. Он эффектно отчеканил эту фразу, очевидно за­ранее приготовленную. Мы все жадно впились глазами в Пушкина. Давыдов оканчивал лекцию. Речь шла о «Слове о Полку Игоревом». Тут же ожидал своей очереди читать лекцию после Давыдова и Каченовский. Нечаянно между ними завязался, по поводу «Слова о Полку Игоревом», разговор, который мало-помалу перешел в горячий спор. — «Подойдите ближе, гос­пода, — это для вас интересно», — пригласил нас Ува­ров, и мы тесной толпой, как стеной, окружили Пуш­кина, Уварова и обоих профессоров. Не умею выра­зить, как велико было наше наслаждение — видеть и слышать нашего кумира.

Я не припомню подробностей их состязания, — помню только, что Пушкин горячо отстаивал подлин­ность древне-русского эпоса, а Каченовский вонзал в него свой беспощадный аналитический нож. Его щеки ярко горели алым румянцем, а глаза бросали молнии сквозь очки. Может быть, к этому раздражению много огня прибавлял и известный литературный антагонизм между ним и Пушкиным. Пушкин говорил с увлече­нием, но, к сожалению, тихо, сдержанным тоном, так что за толпой было трудно расслышать. Впрочем, меня занимал не Игорь, а сам Пушкин».

И.А.Гончаров.

1832 год, 10 октября. Отъезд Пушкина из Москвы в Петербург.

1833 год, с 25 по 29 августа. Пушкин в Москве.

1833 год, середина ноября. Пушкин, проезжая Москву, едет в Петербург.

«Пушкин привёз с собой несколько тысяч новых стихов»

П. А. Вяземский – И. И. Дмитриеву. 23 декабря 1833 года.

1834 год, 25 августа. Пушкин едет из Петербурга в Москву.

1834 год, сентября. Посещение Болдина.

1834 год, середина октября. Пушкин в Москве.

1836 год, 29 апреля. Отъезд Пушкина в Москву для занятий в архивах и по делам «Современника».

1836 год, с 3 по 20 апреля. Пушкин гостит у П. В. Нащокина.

«Вот уж три дня, как я в Москве, и все еще ничего не сделал. Архива не видал, с книгопродавцами не сторговался.

Пошли ты за Гоголем и прочти ему следующее: видел я акте­ра Щепкина, который ради Христа просит его приехать в Моск­ву прочесть «Ревизора». Без него актерам не спеться... С моей стороны, я то же ему советую: не надобно, чтоб «Ревизор» упал в Москве, где Гоголя более любят, нежели в Петербурге».

Пушкин—жене. 6 мая 1836 г.

1836 г., 17 мая. Пушкин у М. С. Щепкина. Уговаривает ар­тиста писать свои воспоминания и пишет начало его «Записок».

«У Щепкина хранится лист бумаги, на котором великий художник Пушкин своею ру­кою написал следующее:

«17 мая 1836 года, Москва. Записки актера Щепкина.

Я родился в Курской губернии, Обоянского уезда, в селе Красном, что на речке Пенке...»

С. Т. Аксаков. «Несколько слов о М. С. Щепкине».

20 мая. 1836 года Пушкин выехал из Москвы навсегда. Он горячо любил Москву:

«В изгнанье, в горести, разлуке,

Москва! Как я любил тебя,

Святая родина моя».

Редкий человек не считает прекрасным место, где прошло его детство. «Древняя столица», «Первопрестольный град», «Матушка наша», «Москва моя», «Родина», «сердце России», - этими словами Пушкин всю жизнь сопровождал упоминания о городе, где он родился. Позже он восторгался красой и величием Петербурга, но Москва воспринималась им как нечто интимное, близкое, и в этом, конечно, сказывались впечатления детства, долгих прогулок по улицам, площадям, переулкам с няньками, с крепостным дядькой Никитой Козловым, когда мальчик лазил на колокольню Ивана Великого, видел разный люд, наблюдал колоритные уличные сцены. Он знал допожарную и Москву, постройки, погибшие в 1812 году, в том числе и в Кремле, видел сооружения древнего российского зодчества и новые дворцы-особняки – «чертоги богачей», возведенные искусными мастерами России и зарубежных стран. Но память возвращается не к архитектуре и не к отдельным достопримечательностям, а к тому единственному и неповторимому, что было духом и стилем жизни.

…Ты скачешь в мирную Москву,

Где наслажденьям знают цену,

Беспечно дремлют наяву

И в жизни любят перемену.

Разнообразной и живой

Москва пленяет пестротой,

Старинной роскошью, пирами,

Невестами, колоколами…

Всеволжскому, 1819 год.

Такой для Пушкина была Москва. А вот некоторые воспоминания современников А. С. Пушкина о Москве.

В 1799 году – в год рождения Пушкина - была издана серия гравированных видов Москвы, исполненных по оригиналах французского художника Жерара Делабарта, жившего в России в 1787 – 1810 годах. Его привлекает в первую очередь Кремль, но древняя архитектура часто служит фоном для изображения колоритных сцен из русской жизни. Полужанровые картины Делебарта имели большой успех и неоднократно воспроизводились в гравюрах. Красная площадь, благоустроенная по указу Екатерины II, насаждавшей во всех русских городах петербургский классицизм, в конце 1790-х годов была обрамлена симметричными торговыми рядами (по про­екту Кваренги). На ней как на сцене с ку­лисами разворачивается у Делабарта «разно­образная и живая» московская жизнь: пляшут мужики, маршируют солдаты, едет карета, запряженная цугом, бродят куры, валяется сено, на тюках лежат крестьяне.

Такая вольность была совершенно невоз­можна на Петербургской площади. Когда А. Брюллов рисует не парадную Дворцовую, а торговую Сенную площадь, то возы с сеном он ставит в строгом порядке, а в центре про­резает пространство прямой, как линейка, до­рогой для проезда карет.

«Подновинское предместье» Делабарта рассказывает о том, как и москвичи умели веселиться: у стен Новинского монастыря на «святой неделе» устраивались знаменитые гу­лянья, на которые съезжалась вся Москва: «С раннего утра звуки труб и огромных ба­рабанов извещают проходящих, что храмы ве­селья и забав будут открыты даже до ночи. Здесь пастушеская свирель затянула народ­ную песню, и к ней присоединился громкий хор цыганок, там паяц до надсады кричит публике, приглашая всех смотреть представ­ления, «каких никогда еще не видано»! Зре­лища сменяются одно другим, толпы густеют;

кареты, служа на ту пору вместо подвижных лож, останавливаются...» (из московского пу­теводителя 1824 г.). На гуляньях у Новин­ского монастыря не раз видели Пушкина.

Под Петербургом тоже бывало раз в год знаменитое Екатерингофское гулянье. Но, когда художник Гампельн на десятиметровой ленте изобразил весело и живо то, что там происходило, императрица выразила неудо­вольствие низким содержанием этого про­изведения.

Не менее характерно отражены нравы мо­сквичей в двух других сюжетах Делабарта:

«Ледяные горы во время масленой недели», где для катанья приспособлены склоны Крем­левского холма, и «Вид Серебренических бань», рисующий патриархальную общую рус­скую баню на реке Яузе.

«Первые впечатления, Юсупов сад»,— пи­шет Пушкин в автобиографии. Старая усадьба князей Юсуповых не была исключе­нием для Москвы. Дом Пашкова, стоящий на высоком холме, был таким же представителем московской независимости.

«Не знаю, носил ли он в народе особую кличку, но дети прозвали его волшебным замком,— писал П. А. Вяземский.— На горе, отличающийся самобытной архитектурою, красивый и величавый, с бельведером, с садом на улицу, а в саду фонтаны, пруды, лебеди, павлины и заморские птицы; по праздникам играл в саду домашний оркестр. Как, бывало, ни идешь мимо дома, так и прильнешь к же­лезной решетке; глазеешь и любуешься; и всегда решетка унизана детьми и простым на­родом».

Усадьба Юсупова, Пашков дом были сим­волами старой Москвы, это о них писал Пуш­кин: «невинные странности москвичей были признаком их независимости» («Путешествие из Москвы в Петербург»).

В 1800—1810-х годах создаются замеча­тельные полотна первых русских видописцев Ф. Я. Алексеева и его ученика М. Н. Воробь­ева. Торжественные панорамы Кремля, Крас­ной площади, набережных Москвы-реки зву­чат как гимн древней русской столице. Не случайно одно из лучших русских произведе­ний Алексеева — «Вид московского Кремля и Каменного моста» (1810-е гг.) было награ­вировано С. Ф. Галактионовым для украше­ния титульного места отдельного издания сти­хотворения Жуковского «Певец в Кремле» (М., 1816), написанного в честь победы рус­ских над Наполеоном.

Личным чувством наполнены стихи Пуш­кина «Воспоминания в Царском Селе» 1814 г.:

Края Москвы, края родные!

И вы их видели, врагов моей отчизны!

И вас багрила кровь и пламень пожирал!

И в жертву не принес я мщенья вам и жизни;

Вотще лишь гневом дух пылал!

В 1825 году выходят серии литографиро­ванных видов Москвы, исполненных по аква­релям О. Кадоля. Французский художник стремится показать новую Москву: отреставрированные башни Кремля, ампирные до­ма и подражающие Петербургу площади. На пустынном Тверском бульваре мы ви­дим модную петербургскую публику. Вспом­ним Гоголя: «В Петербурге, на Невском про­спекте, гуляют в два часа люди, как будто сошедшие с журнальных модных картинок, выставленных в окна, даже старухи с такими узенькими талиями, что делается смешно; на гуляньях в Москве всегда попадается в самой середине людной толпы какая-нибудь матуш­ка с платком на голове и уже совершенно без всякой талии» («Петербургские записки 1836 года»).

На французских литографиях все пригла­жено, подтянуто и совершенно лишено мо­сковского духа.

В 1830-х годах Москва европеизируется еще больше. Немецкий живописец Э. Гертнер, чтобы передать своеобразие Москвы, показы­вает исторические ценности: Кремль, Камен­ный мост, Красную площадь, Покровскую церковь. Выполненные по оригиналам Гертнера литографии совершенны с точки зрения передачи архитектуры, но сухи и не живо­писны. Лишь в случайных деталях проскаль­зывает московская непосредственность: оди­нокая фигура дворника с метлой на Красной площади; семья Олсуфьевых перед колоколь­ней Ивана Великого в Кремле.

К 1830-м годам относятся ностальгические заметки Пушкина об уходящей Москве: «Но куда девалась эта шумная, праздная, безза­ботная жизнь? Куда девались бары, пиры, чудаки и проказники — все исчезло... Ныне в присмиревшей Москве огромные боярские до­ма стоят печально между широким двором, заросшим травою, запущенным и одичалым садом... улицы мертвы... «Горе от ума» есть уже картина обветшания, печальный анахронизм... Бедная Москва!» («Путешествие из Москвы в Петербург»).

Симпатии Пушкина не относятся к совре­менной ему Москве, он любит Москву своего детства, вольную и беспечную, ту, что принято называть грибоедовской.

Именно в это время начинают русские, чаще всего московские художники камерного таланта, выискивать те непарадные уголки Москвы, где сохранился ее допожарный дух. Это серия видов Симонова монастыря К. Рабуса, виды Кускова и Останкина Н. Подключникова и В. Раева. Поиски старых корней и есть залог ду­ховного возрождения. «Город — механизм; по­стоянно заново рождающий свое прошлое, которое получает возможность сополагаться с настоящим как бы синхронно. В этом отно­шении город, как и культура,— механизм, противостоящий времени» (Ю. М. Лотман. «Символика Петербурга и проблемы семиоти­ки города»).

Полной контрастов была дворянская Москва. Она, по характеристике К. Батюшкова, представляла «редкие противоположности в строениях и нравах жителей. Здесь роскошь и нищета, изобилие и крайняя бедность, набожность и неверие, постоянство дедовских времен и ветреность неимоверная, как враждебные стихии, в вечном несогласии». Рядом с газетными извещениями и афишами о зрелищах пестрели объявления о беглых крепостных с подробным описанием примет…

В «Путешествии из Москвы в Петербург» Пушкин вспоминал: «Невинные странности москвичей были признаком их независимости. Они жили по-своему, забавлялись как хотели, мало заботясь о мнении ближнего. Бывало, богатый чудак выстроит себе на одной из главных улиц китайский дом с зелёными драконами, с деревянными мандаринами под золочёными зонтиками. Другой выедет в Марьину рощу в карете из кованого серебра 84-й пробы. Третий на запятки четвероместных саней поставит человек пять арапов, егерей и скороходов и цугом тащится по летней мостовой. Щеголихи, перенимая петербургские моды, налагали и на наряды неизгладимую печать».

Славились дома московских богачей и особой «увеселительной прислугой» - сказочниками, певцами, шутами. Об одном из таких шутов – Иване Савельиче – Пушкин упоминает в письме к С. А. Соболевскому в 1828 году. По свидетельствам современников, этого шута – И. Сальникова, крепостного князя В. Хованского, - знала вся Москва: наречённый дураком, а на самом деле человек с острым умом, он появлялся на улицах в бархатном кафтане, шитым серебром и золотом, в красных чулках, то пешком, то в одноколке, неизменно сопровождаемый толпами мальчишек. Не подобными ли развлечениями и забавами навеяны пушкинские сочувственные строки о поэте, который улыбается «забаве площадной и вольности лубочной сцены».

В статье «Путешествие из Москвы в Петербург» Пушкин вспоминает и московские праздники, балы, роговую музыку в рощах Свирлова и Останкина, домашние театры. О развлечениях москвичей мы узнаём, в дополнение к этому описанию, просматривая ветхие страницы «Московских ведомостей» 1807 – 1811 годов – единственного источника сведений о повседневной жизни города. Здесь извещения о таких сенсациях, «как большой опыт воздухоплавания в Нескучном саду», о «представлениях физических, уранографических и фатасмагорических», о приезде итальянца Курти, - он привёз с собой «некоторое собрание разных иностранных живых зверей, которые еще никогда здесь виданы не были», - о демонстрации на Малой Лубянке «электрических машин», о

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: