Русские критики о Л.Н. Толстом
Г.И. Успенскому принадлежит еще и мысль об обязанности интеллигенции по отношению к народу, вся беда которого состоит в том, что «народная жизнь после освобождения крестьян не была с должной серьезностью и решимостью организована и что молодое поколение культурного общества не было привлечено к этому большому делу» (С. 116). Л.Е. Оболенский не согласен с такой позицией. Его интересует то, что могло бы внести «культурное общество» в организацию масс, если оно, по словам самого Глеба Ивановича, «благовоспитанно только с внешней стороны», а внутри «не считает даже зло злом». Что же могло это общество внести в народную жизнь, если людей, которые бы «смогли организовать эту жизнь так, чтобы не было «расстройства», не было в 60-е годы. В этом Л.Е. Оболенский убежден. Иначе бы появились бы новые Базаровы, Кирсановы. Подтверждает он это еще и тем фактом, что и у самого Г.И. Успенского почему-то не было таких героев, да и ни у кого из писателей того времени. Были и «вполне преданные народу личности», но их было немного, «вокруг кишели целые стаи врагов». Да и почти не было среди «лучших людей» тех, которые бы «осознавали вполне ясно, чего требует народная жизнь».
Затем Л.Е. Оболенский обращается к более частным проблемам разобщения интеллигенции и народа. Путей его уничтожения нет, т.к. причиной этого, как полагает критик, является то, что «современная действительность дает такую пеструю массу противоречивых мнений, что свести нас, русских, к какому-нибудь согласию нет никакой возможности» (С. 117). «У нас что ни человек, то партия! – восклицает он. – Каждый мнит0 себя реформатором, поэтом, художником, публицистом; чуждое мнение возбуждает досаду и полемику уже потому одному, что оно чужое, а не мое» (С. 118).
На основе всей массы выше сказанного можно утверждать, что Л.Н. Толстой писал на злобу дня, тем самым шокируя людей, вызывая бурю эмоций и порождая различные точки зрения. Авторы их могли быть солидарны с писателем, а могли и вступать в споры. Весь калейдоскоп, по сути, оказался представлен на страницах российских литературных журналов. «Русское богатство» не было исключением среди них.
Глава вторая
Философия Л.Н. Толстого в понимании Л.Е. Оболенского
Л.Е. Оболенский один из тех критиков, которым уделяли не заслужено мало внимания. Его деятельность на литературно-критической ниве, бесспорно, значительна и интересна. Свои работы он посвящал рассмотрению творчества И.С. Тургенева, Г.И. Успенского, Н.Н. Некрасова, Ф.М. Достоевского, Л.Н. Толстого, М.Е. Салтыкова-Щедрина, Вс.М. Гаршина, А.П. Чехова, М. Горького и многих других русских писателей. Его интересовали вопросы искусства, науки, общественной жизни. По мнению Л.Е. Оболенского, все должно твориться на благо общества. И искусство в этом плане не было для него исключением «Искусство есть предмет общественного спроса и предложения»1. Он всегда воспринимал искусство как «выражение психического характера человека и движений его души»2. Для него искусство – синтез личного и социального. А критика, в том числе и литературная, должна быть прежде всего объективна И, следуя своему главному принципу быть правдивым Л.Е. Оболенский никогда не принадлежал к определенному литературно-критическому направлению. В его творчестве прослеживаются прежде всего традиции народнической критики. Но в своем стремлении к объективности он не ограничивал себя рамками взглядов каких-то литературно-критических течений и направлений, он их синтезировал. И какой метод лежит в основе всех работ Оболенского. В том числе, и посвященных Л.Н. Толстому.
Сразу надо сказать об особом отношении Л.Е. Оболенского к Л.Н. Толстому. Именно ему он посвятил целый цикл статей на страницах своего журнала, материалы которого послужили основой для создания Оболенским книги о Л.Н. Толстом.3 Писал о нем и до, и после «Русского богатства». Способствовало этом и более тесное общение – они состояли в переписке. Палитра оценок художественных произведений и публицистических трактатов Л.Н. Толстого у Оболенского богата: от самых восторженных до резко отрицательных. Довольно красноречиво об этом говорит его письмо к автору великой книги под названием «Война и мир»: «…Одно время (было такое время) я начинал разлюблять Вас, мое сердце отматнулось от Вас. И это от того, что Вы показались мне in concaeto ниже того образа, который у меня когда-то сложился о Вас. Так дети, узнав, что сказки, которым они верили не существуют реально, мучатся этим и сперва начинают бранить действительность. Каждый из людей (вероятно, каждый?) создает себе сказку из любимых людей, философов, поэтов и потом на них же сердится, что они люди, а не сказка.
Нечто вроде этого было со мной относительно Вас. О деталях говорить не стоит, т.е. о деталях этого полудетского разочарования в сказке под заглавием «Лев Толстой». Но теперь, в новом Вашем «Откровении», я опять нашел не только мою «прежнюю сказку о Вас, но сказку гораздо более чудную, глубокую, милую, светлую…Я не могу подыскать слова!..» Я знаю, я чувствую, что тот, кто писал «Воскресенье» это тот, кто был в моей душевной сказке о нем: иначе он не мог бы написать этого. Но только этот новый несравненно, бесконечно лучшее того прежнего во всех отношениях…»
(16 декабря 1899г.)
Также предельно честен и искренен Л.Е. Оболенский и со своим читателем. Все его статьи написаны в особой манере непосредственного обращения к адресату. Точка зрения самого критика уже сложилась, теперь осталось только убедить в ее правильности читателей. И он занимается разъяснением, доказательством своего понимания вопроса, он никак не его навязыванием. Читатель для Оболенского был всегда другом.
В том же ключе писал Оболенский и о Л.Н. Толстом.
Но есть и своя особенность статей, посвященных толстовскому творчеству. Все они являются ответом тому или иному критику, затронувшему проблему трактовки мировоззренческой стороны творчества Л. Толстого. В самой первой своей статье "Идеалы нашей жизни и литературы"5, посвященной этому великому художнику-мыслителю, Оболенский делает предупреждение: "каждая новая его работа освещает с новых и новых сторон его воззрения, поражая критика, готового уже напасть на какую-либо сторону, таким неожиданным освещением или дополнением прежнего, что приготовленное возражение оказывается ненужным"6. В своих дальнейших работах Л.Е. Оболенский продолжает полемику с критиками, нападавшими на Л.Н. Толстого, особенно с А.М. Скабичевским. Постепенно критик пришел к решению написать крупномасштабное исследование, посвященное идеям Л. Толстого, постараться помочь читателю не ошибиться или исправить ошибку в понимание такого общественно-культурного явления, как Л.Н. Толстой. Но сначала целью Оболенского становится обобщение и опровержение всех нападок прессы на писателя-философа. А потом уже занятие непосредственным разбором его идей. О том, что это становится делом его жизни, он объявляет в статье "Русская мыслебоязнь и критики Л.Н. Толстого"7, хотя несколько статей, посвященных идейным поискам Л. Толстого, он уже опубликовал к тому времени.
В ранее упомянутой статье " Идеалы современной жизни и литературы"8 Оболенский пишет о том, что нельзя считать учение Толстого какой-то схемой, системой по задуманному плану, он называет его "лирической поэмой собственного духа, лирической историей этого духа с его постепенными переходами от сомнений к отчаянию и от отчаяния к синтетической истине". (С. ) По Оболенскому, Толстой нашел источник своих духовных мытарств и из-за этого не отвернулся от души, познать которую он и стремится, но это для него станет возможным через осознание смысла жизни. Тем самым критик затрагивает вопрос о морали Л. Толстого, о которой говорит как о вере, состоящей из чувства "истины жизни из самой жизни, своей и чужой". (С. ) А для этого, по мнению Оболенского, нужно быть не только художником, но и мыслителем, нужно суметь свести все элементы человеческой жизни воедино, объединить "в одну общую точку все части громадного храма жизни". (С. ) Далее он излагает принципы этой морали: истинность народной жизни, необходимость осознания того, что человеку не следует делать, а природа сама подскажет, что нужно делать, христианские формулы поведения. Толстовское понимание смысла жизни Оболенский называет "чуждым всякого мистицизма и метафизики", (С. 230), говоря, что оно полностью приложимо к жизни, что "его моральные правила тем более поразительны, что они легки, просты, понятны и обращаются как будто только лично к каждому". (С. 231) Оболенский отвергает достаточно популярную точку зрения связанную с тем, что "Толстой хочет только личного совершенства, не заботясь о других", (С. 230) утверждал, что в понимании писателя человек не может сделать ничего хорошего другим, "если сам не знает этого хорошего, а как же можно ему знать хорошее, если ведет сам нехорошую жизнь". (С. 231) А именно за углубление в анализировании собственной жизни критики порицали Л.Н. Толстого. На это Оболенский замечает, что "таким путем по Л. Толстому мы избежим и общественного зла, которое коренится в нас самих." (С. ) Иллюстрацией для такого понимания идей Л. Толстого Оболенский избирает "Анну Каренину". Он пишет: "Идея "Анны Карениной", очевидно, состоит в том, что "мораль и есть закон самой жизни, т.е. сама жизнь в ее нормальном течении". (С. 226) А концентрацию этой морали видит в эпиграфе .
В 4-ом номере "Русского богатства" за 1886 год появилась статья "Лев Толстой о женском вопросе, искусстве и науке."9 Написана она была по поводу заметки А.М. Скабичевского в газете "Новости" на готовящийся к печати труд Толстого о женском вопросе. Своей статьей Оболенский выносит на обсуждение проблему отношения Толстого к науке. А явление женского труда служит всего лишь иллюстрацией. Согласно Оболенскому, Толстой в своей работе развивает мысль об интеллигентском труде, но никак не отрицает науку и искусство, как полагал Скабичевский, указывает, что Толстым, наоборот, признавалась необходимость науки и искусства наряду с пищей, одеждой и т.д., но он был убежден, что они не станут таковыми, пока не будут приняты "теми людьми, для которых они делаются". (С. 168) Оболенский говорит, что Толстой не разделяет точку зрения о привилегированном положении в обществе людей науки и искусства, т.е. их "избавления от физического труда наряду с народом", (С. 168) который трудится, только потому, что эти особые люди в обмен поставляют интеллектуальную продукцию, "плоды труда нервно-мозгового". (С. 168) Критик задается риторическим вопросом: "Та ли она? Нужна ли она?" Ответом служит то обстоятельство, что у Толстого он не находит положительного отклика: признавая безграничное значение науки и искусства вообще, писатель не видит пользы для народа именно такого понимания деятельности людей этих духовных сфер: "Великие художники слова, музыки, живописи, – размышляет далее Оболенский – ничего не дают и не могут дать семидесятимиллионному населению, на счет которого живут и служением которому оправдывают свое существование".(С. 169)
Результатом первой ошибки критик считает заблуждение А.М. Скабичевского по поводу мысли Л.Н. Толстого о женском вопросе, согласно которому интеллигенция постепенно забыла свою цель служить народу посредством своего интеллекта, и ее деятельность стала "привилегией ничего для народа не сделать, получая от него все". (С. 169) И стремление женщин окунуться именно в эту стихию, по словам Оболенского, Л.Н. Толстой осуждал, хотя одинаково плохо это и для мужчин, и для женщин. Согласен критик с толстовским названием такого явления – "мнимый труд", а также с тем, что основная роль женщины – роль матери. Но у Оболенского не находит отклика утверждение Л.Н. Толстого, что женщины посещают разные курсы лишь для того, чтобы не рожать детей. Он считает, что они совершают это как раз для того, чтобы "сделаться сознательной и хорошей женой и матерью, сознательной воспитательницей своих детей, сознательной руководительницей и их и мужа". (С. 172) Речь идет о женщинах среднего класса, которые больше всех остальных свободны в своих желаниях, поступках и взглядах. Почему же спрашивает критик нужно винить их в желании получить через науку познание смысла жизни, умении полезно работать для народа? Свою точку зрения он продолжает доказывать тем обстоятельством, что женщина часто поставлена в такие условия, при которых она вынуждена идти работать, чтобы выжить, прокормить семью. Поэтому нужно учиться, чтобы осуществить это как можно лучше. Оболенский приводит множество примеров оправданного шага женщины на путь науки и знания и подытоживает: "Мы решительно не помним такого исключения даже по слухам, где бы женщина шла на курсы, желая избавить себя от обязанностей матери и жены". (С. 176) Не отрицая, что между курсистками есть те, которые хотят заниматься "интеллигентным мужским трудом", т.е. фальшивым, хотя и их немного, критик с радостью приветствует право женщины на получение знаний для дальнейшего использования.
То, что Толстой этого не понял, Оболенский посчитал каким-то недоразумением и был уверен, что этот промах будет в скором времени исправлен.
Тему толстовского понимания науки Л.Е. Оболенский продолжил в следующем, пятом номере "Русского богатства" статьей "Л. Толстой и О. Конт о науке" с подзаголовком "Ответ г. Скабичевскому"10, который, как говорит автор статьи, "продолжая настаивать на мысли, что Л.Н. Толстой отрицает науку, но не только ту, которая бесполезна для народа, но науку вообще".
Оболенский обращается к истории самого понятия. Придерживаясь общепризнанной точки зрения, что основателем научного направления является О. Конт, крестик "Русского богатства" пытается выяснить, что вкладывал этот французский философ-позитивист в содержание термина "наука". Автор статьи говорит о том, что Конт чувствовал необходимость полезности науки, но, с другой стороны, боялся ее практического направления, поэтому мечтал о создании "высшей умозрительной науки, философии наук, которая была бы совершенно чужда жизни и удовлетворяла бы только потребности ума" (С. 207). Аксиомой и основой для дальнейших изысканий Конту послужил софизм Кондорсэ, который, по словам Л.Е. Оболенского, как нельзя лучше ответил на все запросы философа: "Наука только тогда может быть полезна жизни, когда она совсем о ней забывает, и, наоборот, едва она гибнет не только как наука теоретическая, но и как приложение" (Там же). И Толстой, по словам Оболенского, отрицает именно эту идею "науки ради науки, знания ради знания", он хочет, чтобы "в основе научной иерархии лежала эпическая идея о назначении человека, о целях жизни", считает, что ученого должна толкать на исследования, требуемые жизнью "любовь к человеку". И чем ближе наука будет к жизни, "тем сильнее будет действовать этот стимул любви к ближнему", а "деятельность научная и духовная, – цитирует автор Толстого, – только тогда плодотворна, когда она не знает прав, а знает одни обязанности. Если люди действительно призваны к служению другим духовной работой, то они в этой работе будут видеть только обязанность и с трудом, лишением и самоотвержением будут использовать ее" (С. 315).
Продолжая эту мысль, Оболенский соглашается с Л.Н. Толстым, что "мыслитель и художник никогда не будут спокойно сидеть на олимпийских высотах", что эти творцы "должны страдать вместе с людьми, для того, чтобы найти спасение или утешение" (Там же). И подводя итог под собственными размышлениями о взглядах Толстого на науку и ставя точку в полемике по этому поводу с А.М. Скабичевским, Оболенский приводит слова Толстого, в которых видит правдивую глубину, подчеркивая тем самым их ценность и значимость для других и прежде всего для себя: "Служение народу науками и искусством будет только тогда, когда люди, живущие среди народа и, как народ, не заявляя никаких прав, будут предлагать ему свои научные и художественный услуги, принять или не принять которые будет зависеть от народа" (С. 319).
А на вопрос, приведенный в статье Скабичевского: "Какую бы науку или отдел науки можно было бы выбросить" (С. 322), Оболенский отвечает, что не это главное, а то, чем "важнее, а стало быть, честнее и нравственнее заниматься в науке сейчас" (Там же). И исходя из толстовского воззрения, критик понимает, что тем "что нужнее "бедному, коснеющему в дикости, невежестве и полуголоде многомиллионному народу" (Там же).
В своих последних двух статьях, завершающих своеобразный цикл о Л.Н. Толстом, Л.Е. Оболенский, как и обещал ранее, обращается к непосредственному анализу философии, морали и социальных взглядов Л.Н. Толстого, хотя и эти статьи являются по сути своего рода ответом критикам, которые не должным образом, по мнению Оболенского, судили этого великого художника-мыслителя.
В статье "Основные начала философии Льва Толстого"11 Оболенский пытается доказать значимость толстовских философских размышлений и вообще защитить его право на философствование.
Позже критик стремится опровергнуть мнение очень многих, что призвание Толстого – лишь искусство и что якобы нечего было ездить в ту область, в которой ничего не смыслите. Критик последовательно убеждает в органичности возникновения у Толстого философских вопросов и попыток их разрешений, в их серьезности и значимости.
Причину обращения Толстого к философским проблемам Оболенский видит в том, что перед ним возник вопрос о цели и смысле своего существования. Автор статьи полагает, что Толстой, создав свои произведения, пришел к выводу: "Я наивно воображал, что я поэт, художник и могу, не зная ничего (о смысле и цели жизни), учить всех, сам не зная чему. Из знакомства с этими людьми я вынес новый порок – гордость, иначе не могу назвать эту сумасшедшую уверенность в том, что я призван учить людей, сам не зная чему" (С. 141). Этой фразой критик объясняет увлечение Толстого философской стороной осмысления жизни и отказ от прежней деятельности исключительного писателя-художника. Что интересно, Оболенский резко отрицал разделение Толстого на художника и на мыслителя. Об этом он писал еще в статье "Идеалы современной жизни и литературы". Но здесь противоречит сам себе, не соединяя их до конца в своем сознании воедино. Для Оболенского существует период создания художественных произведений огромного эстетического значения и период философских изысков полемического содержания в творческой жизни Л.Н. Толстого. Точнее было бы говорить о смене акцента с эстетики на этико-философскую проблематику в творчестве, т.к. даже в самых ранних произведениях можно увидеть собственно толстовскую философию жизни. Но все же Оболенский разделяет «философов профессиональных» и «философов-художников», к коим причисляет и Л.Н. Толстого наряду с Г.И. Успенским и Ф.М. Достоевским. На его взгляд, философ-художник может допускать какие-то неточности, его мышление имеет «характер образный», скорее психологический и поэтико-созерцательный, чем точный математический или формальный (С. 136), а в его речи больше чувства, чем ума.
По словам Оболенского, Толстой пытался найти ответы на свои вопросы и у русских профессиональных философов, и у западноевропейских, но ни одна система его не удовлетворяла: «Он, как и все обыкновенные читатели, читал европейских мыслителей, чтобы от них узнать истину, услышать ответ на мучительные вопросы жизни и духа, читал, мучился, думал и не нашел» (С. 137). И как считает автор, в своей критике этих философий Толстой «на самом деле вовсе не критик, а просто жаждущий истины человек-художник, который нам передает свое личное субъективное впечатление от того, что он вынес из чтения или иного знакомства с философскими учениями запада» (С. 140). Нелегко еще потому, на взгляд Оболенского, что «великий художник идет не от теории к фактам, а от живой жизни к теориям, от этого-то трудно успокоить умной книжкой или хорошими словами без жизненной подкладки» (Там же). Отсутствием основы жизни критик и объясняет желание Толстого в какой-то момент покончить собой. Но спасла своими руками, точнее, своей головой, созданная философия. Или «вера», как называет ее сам творец. Оболенский поясняет, что ничего общего с религией это слово не имеет, это «общее миросозерцание и мораль», философия отличается от религии тем, что опирается не на «веру в мистическое откровение провозглашаемых истин», а на «опытные, по меньшей мере психологические познания» (С. 147). Делает замечание Оболенский и о толстовском Евангелие, считая его «посторонним наростом на системе» (С. 148), случайно образовавшимся «под влиянием споров и мнений, обусловленных встречами с расколоучителями и духовными лицами или же своего рода популярным изложением этой церковной книги «формой», предназначенной для публики» (Там же). Оболенский полагает, что Толстой преследовал цель лишь сделать Евангелие в форме «более понятной и убедительной в своей этике и социологии для наибольшей массы людей, т.е. и верующих» (Там же). Критик еще раз подчеркивает, что «система Толстого не религия и не богословие», а «экскурсии в эту область-случайность», «посторонний нарост», который можно «оставить в стороне» (С. 149).
Далее Оболенским прослеживается процесс становления особой философской системы Л.Н. Толстого. Он говорит, что путем слияния эволюционной теории и идеалистического учения. Толстой находит основу для своей морали: «Смысл жизни состоит в развитии и в содействии этому развитию» (С. 150). «Но религия прогресса, – констатирует критик, – удовлетворяла его только до тех пор, пока он сам, как организм, рос и развивался» (Там же). С приходом старости Оболенский связывает у Толстого наступающий кризис этой морали вечного прогресса, т.к. и яснополянский философ осознал, что после него ничего не останется. Удовлетворяясь некоторое время «бескорыстным служением будущему», он, полагает критик, приходит к мысли о невозможности вечного процесса и восклицает: «Ведь и человечество, и мир также состарится и умрут, как я? Стало быть, если я находил нелепым жить для себя, потому что моя короткая жизнь – нелепость, то еще смешнее работать для какого-то будущего прогресса, который также обратится в ничто и в котором также, стало быть, мало смысла, как в моей личной жизни» (С. 151). Эти слова Оболенский в качестве доказательства того, что Л.Н. Толстой опять оказался на распутье. Но полным желания дальнейшего поиска. И из-за этого обращается к двум методам познания бытия: «точная» или «ясная» наука и «ума зрительные познания», в разряд которых и попадает философия. Оболенский последовательно излагает логику размышлений Л.Н. Толстого, который приходит к выводу, что все пути, только по-разному, ведут к одному и тому же результату: либо все в жизни становится ясным, но «чем яснее, тем очевиднее, что дальше нет ничего <…> и надежды нет» (С. 153), либо состояние постоянной «смутной надежды что-то найти», которое длится веками без ответа или же дает их, но только «самые туманные, самые противоречивые и темные» (С. 154).
Это Толстого не успокоило, по замечанию Оболенского, и он совершил свой «новый гениальный шаг», в котором критик усматривает традиции европейцев, прежде всего Канта и английской психологической школы, но при этом утверждает, что, хотя Лев Толстой был знаком с учениями этих направлений, шел своим путем. Находит в проблематике и материале исследования, человек и смысл его жизни.
Рассмотрению толстовской теории познания Оболенский посвящает остальную часть статьи, полностью отдаваясь исследованию ломки взглядов Л.Н. Толстого, который находил ответы на свои вопросы путем наблюдения над исторической жизнью народа и посредством своего личного опыта.
Основу для нового видения мира Оболенский находил у Толстого в критике разума. Излагая путь духовного поиска художника-философа, он пишет, что Толстой «стал совершенно измученный сомнениями, завидовать тем людям, которые слепо, не раздумывая верили в особое высшее назначение своей жизни и в этой наивной, простой вере почерпали силу не только жить, но и переносить всякие страдания, лишения, невзгоды, покойно и даже с радостью ожидать смерть и не только не считать жизнь злом, но, наоборот, величайшим благом и даром небес» (С. 159). Оболенский обнаруживает, что для Толстого такими людьми стал народ, чью веру он попытался понять, осознать, осмыслить. Но для этого ему бы пришлось отказаться от разума. Отречься от разумного знания было невозможным для Толстого, поэтому его ждала только смерть. И критик с радостью обнаруживает, что из этой тупиковой ситуации Толстой находит выход для которого необходимо было лишь найти «разумное объяснение неразумному знанию» народа. С