Русские критики о Л.Н. Толстом
Продолжая, Оболенский говорит о новом толстовском понятии под названием «Бесконечное» и, обобщив все его рассуждения об этой категории, объявляет, что это «сама жизнь», «необходимость», это – «Бог», что без Бесконечного жизнь теряет смысл.
Далее речь заходит о методе познания Бесконечного. Оболенский раскрывает его принцип через положения Толстого о том, что бесконечное не может быть познано разумом, т.к. это «что-то сверхчувственное», «оно шире разума, а шире разума только жизнь, создавая разум» (С. 166). «Стало быть, – подводит итог критик, – вопроса о смысле жизни нужно искать у самой жизни <…> само собой разумеется, только у такой жизни, которая уже нашла, или имеет этот смысл, хотя бы и неразумным знанием нашла» (Там же).
Из всех этих толстовских умозаключений Оболенский выводит два возможных в таком случае способа познания жизни разумом и самой жизнью, где главный – последний. Разум ограничивает познание всего в целом (т.е. бесконечного) в рамках лишь некоторых элементов жизни, которая в абсолютном понимании значительно шире разумного постижения мира, но является лишь частью Бесконечного, собой выражая его сущность. Именно понятие Бесконечного, постигнутое неразумным знанием, по мнению критика, способно дать «веру, что наша жизнь и смерть имеют высшее значение» (Там же).
Но по Толстому, считает Оболенский, нужно еще стать человеком, обладающим знанием Бесконечного. В понимании критика это выглядит таким образом: необходимо очиститься от «нелепых и уродливых наслоений, чтобы стать способным принять смысл жизни, далее «начать жить именно так, как живут люди, узнавшие смысл жизни» (С. 167). Это не люди, которые через познание смысла уничтожают в себе «страх лишений, страданий и смерти». Оболенский объединяет все это в одну толстовскую фразу: «понять веру жизнью» (С. 167), т.е. народ, делая таким образом вывод, что образ жизни очень сильно влияет на духовное состояние человека. И критик цитирует строки откровения писателя по поводу собственной жизни, которая была полна «нелепых и уродливых наслоений»: «Я смутно понял, что и прежде истину закрывало от меня не столько заблуждение моей мысли, сколько самая жизнь в тех исключительных условиях эпикурейства, в которых я приводил ее» (С. 168).
Итогом толстовских размышлений Оболенский считает мысль, что «мало одного разума, чтобы понять, что жизнь не бессмысленна», что нужно «второе условие: чтобы жизнь не была бессмысленна и зла» (Там же). И именно в жизни с народом, как подчеркивает исследователь, Толстой видит «основную истинную сущность смысла этой жизни» – «любовь», «жертва во имя любви», «действие во имя любви». Отсюда, по Оболенскому, проистекает главный принцип Толстого – «жить по Божьему закону» и его стремление, «обязанность», как он говорит сам, «осторожно, внимательно рассмотреть это учение веры, которое одно дает надежду понять смысл жизни» (С. 169).
В таком ключе Л.Е. Оболенский изложил основные философские начала Толстого, которые по духу во многом близки ему самому. Критик высказал единственное несогласие, которое связано с дальнейшими размышлениями Толстого по поводу учения веры. Оболенский считает, что этот художник-философ забыл об «осторожности», чем вызвал гнев у богословов, по причине чего многие восприняли его прекрасную систему в штыки. Эту часть его философии Оболенский называет «не соответствующей ни ее основному духу, ни ее морали» (С. 173).
Так он заканчивает изложение главных принципов теории Толстого, а в следующем номере своего «толстого» журнала переходит к вопросу о «приложении этики Толстого к критике окружающей жизни» (Там же).
Открывает статью «Мораль и социальные взгляды Толстого»12 Оболенский предисловием, в котором изложил основы главных «систем морали»: Кантовской, Шопенгауэровской (Нирвана), позитивистской, утилитарной и эволюционной. Необходимость этого критик объясняет тем, что многие незнакомы с философией, поэтому не понимают тех мест, где она связывается с философской системой Толстого. Оболенский признается, что сделать философию доступной даже ребенку – его мечта, которую он воплощает отчасти теперь. То, что делается отступление от основной проблемы, которую сам перед собой поставил (разбор морального и общественного учения Толстого), Оболенский не скрывает. Он прямо говорит, что «читатели, не интересующиеся этими вопросами, могут пропустить предисловие» (С. 154).
От души позанимавшись популяризаторством, Оболенский обращается к непосредственному исследованию толстовской морали. Критик пошел путем выяснения достоинства и преимущества его учения, а потом выявления недостатков, т.к. сделал заключение, что «у таких больших людей все большое: и достоинства, и ошибки, а потому к ним нужно относиться и с большой чуткостью, но и с большой снисходительностью» (С. 180).
Главное положительное начало в толстовском учении Оболенский видит в том, что «он, учение, не есть ни буддизм, ни эпикуреизм, а синтетическое слитие воедино этих обоих полюсов человеческой морали» (С. 177). Он опровергает тех критиков, которые видели в Толстом только аскета, или же тех, которые считали его эпикурейцем, певцом «индивидуальной» жизни, как «истинной» (С. 178). Заслугу Толстого Оболенский видит именно в преодолении крайностей и буддизма, в основе которого лежит отказ от личной жизни и поиск смысла жизни в Бесконечном, и эпикуреизма, который делает из жизни «оргию разврата и насилий», проповедует жизнь одним днем с его временным земным воплощением Оболенский находит в его учении, что «Бог есть истинная жизнь», следуя которому жить нужно «по Божьему», тогда «наша личная земная жизнь, как исполняющая божественный закон, будет совершенной и в то же время будет величайшим благом» (С. 179). А для этого нужно помнить о Боге и заботиться, чтобы личная жизнь выполняла «божественный закон», чтобы была «осуществлением воли Бога». С восторгом Оболенский обнаруживает, что тем самым «дана надежда и на бесконечную жизнь, но не убита, и забота о земной жизни, напротив эта забота сделана таким же законом, как и забота о загробной жизни» (С. 180).
Далее делом критика становится отыскивание ошибок, ошибок человека, которого, по признанию Оболенского, любишь всем сердцем своим, признаешь в нем великие заслуги, великую пользу» (С. 181). Еще труднее для него «выставлять эти ошибки перед всеми, на показ» (Там же). Но в этом он видит необходимость, долг перед обществом и самим Толстым.
Первооснову всех ошибок этого писателя-философа Оболенский видит в том, что он «принял философию за веру» (182). Он с точки зрения своей морали стал подходить ко всем очень важным вопросам человеческой жизни. Во главу угла, по мнению Оболенского, Толстой поставил свое понимание бытия, т.е. свою философию, в ключе которой стал строить представление об истинной, на его взгляд, формы жизни, правила, на которые должен опираться человек, чтобы не отступать от «божьего закона», в который вкладывает свое содержание, отличное от христианских принципов морали. Оболенский говорит, что Толстой использовал христианскую догматику, но выбрал только то, что отвечало его запросам.
Через критическое восприятие мира Толстой достиг того, что искал смысл жизни. По мнению критика, это принесло ему облегчение, «погрузило в состояние верующего», поэтому он смешал свою философию с верой в Христа. А под воздействием восторга не заметил, что верующие приходят к Богу «не размышлением и критикой, а без всякой думы, без всякого вопроса берут готовое положение» (Там же). Взявшись за священные книги, он подходит к ним «с готовой системой в голове» и, «если находит в книге все так, как у себя в голове, он начинает не голову подчинять книге, а книгу гнуть по голове» (С. 183), поэтому появляется свое толкование законов христианской морали. Этого Оболенский не приемлет. Он приводит те шесть правил, которые Толстой взял себе на вооружение: «не воюй, не судись, не изменяй жене, не клянись, не сердись, не противься злому» (С. 184). И замечает, что в этом выбор есть важные особенности. Критик сформулировал их так: Во-первых, «все они отрицательны, а не положительны» (Там же), они указывают на то, чего «не должно быть, а не то, что должно быть» (Там же), во-вторых, «все они говорят о том, чего не нужно делать, а не о том, чего не нужно чувствовать, или что нужно чувствовать» (Там же). Исходя из философии Толстого, Оболенский объясняет, что такой выбор отвечает требованию очистится от нелепых и ненужных наслоений, от зла. Критик указывает на то, что эти формулы можно или дать вместе, например, «жить с женой или мужем, которые ненавистны, развратны, каждый день пьяны» (С. 193). Но необходима и «внутренняя сторона морали», а не только абсолютное, можно сказать, механическое, бездумное, следование провозглашенных принципов. Догма должна иметь жизнь среди людей. Оболенский говорит, что «если бы Толстой во главу своей морали поставил любовь, как ставит ее евангельская мораль, он объединил бы ее внешнюю и внутреннюю стороны» (С. 188).
Еще одной ошибкой, по мнению автора статьи, было провозглашение народной жизни, как идеальной, при этом отбросив тот факт, что у народа масса суеверий, предрассудков, ужасное пьянство, зверское отношение к детям и женщинам. Все это мешало ему провозгласить идеалом крестьянскую жизнь, который ему был просто необходим. Оболенский видит в этом еще один недостаток: из-за потребности создать положительный идеал для своей морали («а мораль без идеала невозможна» – тонко подмечает критик) (С. 190)), Толстой в этом качестве провозглашает «реальный, конкретный факт» (Там же). С точки зрения критика, с помощью шести заповедей он не мог отделить истинное от неистинного. Поэтому иногда осуждал и дурное, и хорошее. Мораль Толстого от всех этих несуразностей не была цельной, поэтому-то, полагает Оболенский, он «для массы вопросов не может найти ответа в своих шести правилах» (С. 191).
Продолжением размышлений Оболенского становится обращение к отсутствию в толстовской морали всяких «ступеней совершенства»: «либо стань мужиком, либо ты грешник» (С. 193), пусть даже если это «величайший злодей» человек, или «всю жизнь отдавший на «служение людям, но только не в виде мужика» (Там же). По Толстому получается, что если не успел попасть в «указанную позицию, то ты лишаешься всякой морали. Оболенский всей душой возражает этой формуле Толстого словами: «Человек не может сразу сделаться совершенным, убить в себе все привычки, все связи с прошлым. Вот почему хорошо то учение, которое покажет ему или ступени, которыми он постепенно приблизится к идеалу, или даст такой идеал, который он мог бы выполнять ежеминутно во всех условиях жизни и тем развивать себя к полному осуществлению идеала. Такой идеал мог бы быть и постоянным критериумом для жизненных отклонений от прямого пути к совершенству» (С. 198).
Еще один просчет обнаруживает Оболенский в учении Толстого, которое требует обязательного определения причины возникновения зла в жизни человека. Свозит все, по замечанию критика, Толстой к насилию: «насилие мечом, насилие палкой, потом деньгами и, наконец, наукой» (С. 194). Согласно рассуждению Оболенского, возможны два способа избавления от зла: либо самим стать лучше, либо бросить цивилизацию, как порождающее насилие. Перемениться к лучшему можно только посредством науки и философии, чья роль в жизни человека Толстым отвергается, а ведь с помощью этих двух начал люди узнали о причинах зла. А бросив цивилизацию, продолжает свою мысль критик, человек забудет о ее зле и опять потянется к ней. Так значит опять нужна наука, которая обобщила бы весь опыт цивилизации и не допустила бы тем самым возникновения нового зла. Но такую же роль ей Толстой отвести не может. Оболенский поясняет, что науку, как один из способов познания, Толстой не отрицает, его не удовлетворяет то, что она «ничего не делает для народа» (С. 195). Это уже новая, чисто толстовская, задача науки, которую Оболенский в принципе принимает.
То, что Толстой не отдает должное всему масштабу значения науки для человечества, приводит его, по мнению критика, к так называемому «женскому вопросу». Оболенский, как и раньше, протестует против утверждения, что женщины идут учиться только для того, чтобы не рожать детей, и восклицает, что если бы Толстой «изучил как гениальный наблюдатель, жизнь учащихся женщин и молодых тружеников науки» (С 196), то «увидел бы, что это делается из чистейшей любви к человечеству и истине» (С. 197). Критик с прискорбием заявляет, что для Толстого все это является грешным, т.к. «это не мужик и не древня» (Там же). Давняя надежда на то, что это всего лишь заблуждение, недосмотр Толстого, в Оболенском развенчивается.
В заключении Оболенский замечает, что Толстой делает попытку уйти от самоотрицательности своей теории и провозглашает новую заповедь: «поступай так, как велит тебе закон любви» (С. 198). Это поворот, но что он принесет? Оболенский надеется, что «новые плоды» и исправление старых ошибок» (Там же).
Заканчивает критик «Русского богатства» тем же, с чего начал: с благодарности толстому за «хорошее и великое», что он дал человечеству «лишь призывая это «великое и хорошее» очистить от «посторонних наростов». И подводит итог: «Тогда у Толстого есть чему поучиться» (С. 199).
Такова оценка Л.Е. Оболенского толстовского творчества на поприще философа, мыслителя, создателя своего собственного этического учения.
Только в 1891 году в «Русском богатстве» появилась еще одна статья Оболенского о Толстом, но речь в ней шла не о философской доктрине писателя, а посвящалась разбору драмы "Власть тьмы", о чем уже упоминалось. Объяснение такому демонстративному молчанию можно найти в его мемуарах. Просто Оболенский все меньше одобрял и понимал искания Толстого, они не находили отклика в его душе.
Глава третья
Споры критиков о Л.Н. Толстом на страницах
«Русского богатства» 1889–1891 гг.
Несмотря на то, что под статьями в «Русском богатстве» чаще всего встречалась подпись «Л.Е. Оболенский», или же его псевдоним, а порой и криттоним были в этом журнале публикации и других литературных критиков. также дело обстояло и с работами, посвященными Л.Н. Толстому, которые связаны с его воззрениями, вызвавшими неоднородное понимание и толкование в литературно-критической среде. позицию редактора в этом вопросе отстаивали М. Филиппов и С. Розенберг.
Последний, как и Л.Е. Оболенский, вступает в спор с А.М. Скабичевским, пытаясь ответить статьей "Юродство и фаворитство"1 "чисто наглядным примером" на вопрос оного, адресованный редактору "Русского богатства": "Что делать в том-то или ином случае жизни, если следовать принципу Толстого о несопротивлении насилием злому?" (С. 63).
Начинает С. Розенберг с вопроса: "В чем секрет того интереса, который возбудили в нашем обществе последние произведения гр. Толстого?" (Там же). И, как считает критик, дело не в таланте, т.к. он был известен "русской читающей публике" и его прежним произведениям, а где он, "художественный талант", проявляеется сильнее, не ясно. Все дело в том, по мнению автора статьи, что "последние произведения Толстого вызвали страсти, задели чувства самых ординарных читателей" и что это свидетельствует о связи "чувств и мыслей автора" с чувствами и мыслями читателей", о близости затрагиваемых "предметов" (С. 64). А причиной такого духовного соприкосновения С. Розенберг видит в "колеблющемся умонастроении" общества, действительность которого людей "толкает на думы", которые, к сожалению, имеют хаотичный характер, заставляя "метаться человека и в своих чувствах…" (Там же). И такой же иноявный вид, полагает критик, имеют "души и чувства гр. Толстого": "знает он, по-видимому, в чем заключается "истина", "смысл жизни", а все же сердце его разрывается от отчаяния", – он не знает как достигнуть того и другого" (Там же).
И, чтобы преодолеть "положение" пьяного (Там же), С. Розенберг призывает не отворачиваться от любого возможного пути выздоровления, т.к. общество "уж очень нуждается в указании какого бы ни было пути", а "последние произведения гр. Толстого" касаются "больных мест" его "организма", т.к. их автор "в своем уме" и сердце переживает "думы и чувства" этого общества (С. 65). А толстовский путь лежит через "евангельскую истину о непротивлении злу насилием", согласно которой истина эта "проста, ясна и разум на практической моралью для каждого человека в отдельности и всех людей вместо" (Там же). Поэтому критик еще более недоумевает по поводу того, что Толстому достается от современных журналов и газет, т.к. истина эта оказалась "старой". "Кажется, для нас, добрых христиан, – восклицает С. Розенберг, – в этой истине ничего нового нет, никакой "Америки" граф Толстой нам не открыл" (Там же).
И далее автор статьи размышляет о том, почему этот такой "ясный, простой и разумный" путь оказался "не ко двору". Критик не отрицает того, что он не прост, что многим не по силам такие испытания и что даже для тех, кто ступил на этот путь, как Л.Н. толстой, он оказался мучительным, хотя, несомненно, прекрасным".
"Наша литература, – с горькой иронией замечает С. Розенберг, пришла на помощь читателю по предмету мучительных размышлений, вызываемых проповедью графа Толстого о непротивлении злу насилием?" (С. 66). Здесь он имеет в виду ряд публикаций в периодической печати: статью неизвестного "Z" в журнале "Вестник Европы". критическую работу Ореста Миллера в "Новостях", безымянные отклики в библиографическом отделе "Русской мысли", а также статью в журнале "Северный вестник", автор которой спрятался под криптонимом Н.М., но легко угадываемый как Н. Михайловский. А сожалеть С. Розенберга заставило то, что они каждый по-своему пришли к единому мнению о невозможности воплощения в жизнь этого положения: "…Критики, единодушно заявляя, что учение о непротивлении злу насилием "симпатично", находят его, однако, и "странным", и даже "вредным", т.к. оно содействует распространению бесстрастия, индифферентизма в нашем обществе, которое и без того не отличается особенною прытью…" (Там же). Сильнее всего критика возмутило утверждение одного из своих коллег, что "будто кто-то из народа уже сказал" (Там же), по поводу чего автор статьи задался риторическим вопросом: "Кто именно юродствует", граф Толстой, или его критики?" (С. 67).
Ответ С. Розенберг ищет долго и сложно. Для этого он прибегает к примеру спора купца и инженера о дороге из Петербурга в Берлин. Инженер проводит на карте прямую линию и говорит, что так нужно строить дорогу, т.к. она будет удобней, полезней. Я купец отрицает это, заявляя, что по "нарисованному" пути он сгинет в болоте. Но с возможностью полета на воздушном шаре по этому "нарисованному" пути он соглашается, хотя при этом говорит инженеру, что у него в руках "живое дело", что ему некогда заниматься размышлениями об удобствах дороги. Инженера критик называет "идеалистом", а купца "практиком", признавая правоту каждого из них и замечая, что цели у них разные: у одного – далекие, устремленные в будущее, а у другого – непосредственно самые близкие, основывающиеся на настоящем. И при разрешении этого спора каждой должен руководствоваться "разумным принципом", а не "предрассудком", считает С. Розенберг, хотя даже в таком случае не всегда все бывает гладко. Но, по его мнению, именно это "случилось с критиками последних произведений графа Толстого" (С. 72).
Иллюстрацией тому послужила выдержка из одной статьи, в которой рассматривалась ситуация, когда людоедское племя зулусов пришло к отцу семейства за его детьми. по мнению автора этой статьи, "добродетель, нравственный долг, вызываемый в душе всем существом человеческой и нечеловеческой природы – защитить своих детей силою, когда это нужно для сохранения их блага или жизни" (Там же), а не размышлять об истине, смысле и жизни и других прекрасных материях в то время, когда будут гибнуть собственные дети, т.к. из-за этого принципиального "отношения к творимому злу" и "зло будет крепнуть и расти во все стороны" (Там же). С. Розенберг считает, что этот критик был не прав ставя так вопрос. Такое понимание, по его мнению, далеко от толстовского, хотя находит повод для такого осмысления в ответе самого писателя, которого заключается в том, что нужно было "постараться внушить" зулусам страшное значение их поступка, но при этом "покорясь им по силе" (Там же). Критик с грустью замечает: "Конечно, внушение в смысле моральной проповеди бесполезно в этом случае, как бесполезно советовать купцу пользоваться "нарисованным" (Там же). Поэтому для С. Розенберга становится вдвойне важной и необходимой задача взглянуть по-новому и под другим углом на изыскания Толстого в области морали, доказать, что не все здесь однозначно, а также объективно оценить всю критику, обрушившуюся на него.
С. Розенберг говорит, что не правы те, кто обвиняет писателя в излишнем философствовании, которое неприемлемо для людей, живущих на грешной земле, а не на небе. Об отце этих несчастных детей он говорит так: "Ему как человеку, обязательно было думать и о завтрашнем дне, о том, что будет и может быть через год, через 10 лет. Тогда, может быть, и зулусов бы не было. Тогда, может быть, учение о непротивлении злу насилием оказалось бы практически годным в настоящем, в борьбе с зулусами…" (С. 73). Критик считает именно отца виновным в смерти детей, что его бездействие и попустительство способствовало "делу гнусному и невыгодному", а "необходимость защищаться" заставила делать это, "не рассуждая и не разбирая средств, подобно великому зверю", тем самым подменяя "добродетель и нравственный долг" "звериной непосредственностью" (Там же).
А современную критику С. Розенберг отождествляет с этим главой семейства и причину такого вывода видит в том, что гениальность критика определяется мнением "толпы", которая "всегда предпочитает "синицу в руках – журавля в небе" (С. 74), т.е. она интересуется "ближайшим успехом борьбы". Критика очень волнует вопрос, что ждет общество дальше: "Но куда поведет в будущем это блистательное достижение одних ближайших целях" (Там же) и констатирует: "этот вопрос в наше "практическое" время" есть вопрос глупый, и им задаются одни "юродствующие" (Там же).
С. Розенберг разочарован тем, что критики отвергают всякую мораль, которая, какой бы ни была, несет порядок и не допускает возникновения зля. По его мнению, это противоестественно, т.к. "более или менее конечная, отдаленная цель" в жизни человека всегда есть, только она не осознана, "она всегда перед глазами".
А "беду" своих современников он видит в том, что они сами плодят вокруг себя зулусов, подчиняясь звериному закону, называемому "борьбой за существование", заботясь о "ближайших интересах сегодняшнего дня" (Там же). Но самое поразительное для С. Розенберга то, что, когда таким людям говорят, что жизнь их в общем-то бессмысленна, что "насилие есть гнусное и невозможное средство" (Там же), они с "благородным негодованием" обвиняют зулусов, что именно они мешают достижению благоприятного "общего итога" их жизни.
Но самым обидным для С. Розенберга стал тот факт, что и здесь критики, самые близкие к литературе люди, не выделяются из общей массы, что их голоса звучат в унисон с общественным мнением, порой даже противореча себе. Беспрецедентным примером этого для критика послужил журнал "Вестник Европы", на страницах которого почти одновременно с уже упомянутой статьей "Z", который отрицает толстовскую мораль, аргументируя свою точку зрения тем, что в случае ее применения "зло будет крепнуть и распространяться во все стороны беспрепятственно" (С. 76), появилась прекрасная статья г. З. Слонимского под названием "Поэзия и проза войны", в которой осуждается война как насилие, существование которого невозможно даже в качестве "способа разрешения международных столкновений" (Там же). С. Розенберг иронизирует над "Вестником Европы", который горячо поддерживает и того, и другого критика.
Надо сказать, что автор статьи в конце концов формирует главную проблему современного ему общества. Суть ее он видит в том, что люди, "европейские" в том числе, всей душой за программу о непротивлении злу насилием, но воплощать ее в жизнь не торопятся, из разряда "симпатичной и прекрасной" она переходит в категорию "странных и вредных". Он недоумевает, почему "отпор", исходящий от "лучшей интеллигентской части общества", был встречен с радостью некоторыми критиками, один из которых, а именно Н.М. (вероятнее всего это опять Н. Михайловский, чему будет подтверждение в дальнейшем), на страницах "Северного вестника" воскликнул: "Жив Бог, жива душа литературы, проповедь общественной анестезии и квиетизма встречает отпор…" (С. 78). С. Розенберг считает, что здесь плакать нужно. а не радоваться. Отвергает он и мнение Н.М., что Л.Н. толстой, как великая сила "может приносить и пользу, и вред", одним и тем же напряжением легких раздуть огонь и погасить "светильник только смрад и копоть, которые все субъективно принимаете за свет?" (Там же).
Достаточно интересна мысль С. Розенберга о том, что, если бы Толстой со своей со своей идеей появился в шестидесятые годы, в "эпоху "пробуждения", то он пришелся бы как нельзя кстати: "…Веяния об упразднении крепостного права носились тогда в воздухе", "…тогда отвращение против всякого вида насилия живо было в общественном сознании…". И продолжая, критик