«Евгений Онегин» роман А. С. Пушкина (По материалам 6-го издания: М., 2005) Глава восьмая – Отрывки из путешествия Онегина
Другая итальянская песенка тоже, видимо, была популярной в пушкинском кругу, где итальянской музыкой увлекались многие, начиная с самого автора романа (Пушкин, живя в Михайловском, просил выслать ему ноты Россини; в Тригорском в 1824 г. дочери П.Осиповой "разыгрывали ему" того же итальянского композитора). Н.О. Лернер указал, что "idol mio" — припев из дуэтино итальянского композитора Габусси ("idol mio, piu pace non ho" — идол мой, я покоя лишен).
XXXIX
Дни мчались; в воздухе нагретом
Уж разрешалася зима...
…………………………….
Весна живит его: впервые
Свои покои запертые,
Где зимовал он как сурок,
Двойные окна, камелек
Он ясным утром оставляет,
Несется вдоль Невы в санях.
На синих, иссеченных льдах
Играет солнце; грязно тает
На улицах разрытый снег.
В последний раз прерывает Пушкин свое повествование картиной природы. Пейзаж занимает скромное место в романе. В центре его человеческие характеры, индивидуальное я героев и самого автора, постоянно вплетающего в ткань романа свои лирические излияния. Городские и деревенские пейзажи чередуются с преобладанием последних: в усадьбе протекала большая часть событий и жизни почти всех нарисованных лиц. Летние и зимние ночи, вечер, утро в городе, в деревне; осень, зима, весна (по два описания), долина, липовый лесок, северное лето, Крым, Кавказ, Поволжье, — все это очерчено поэтом бегло, скупо, без лишних подробностей. Краски поэта точно и просто обозначают предмет, они обобщенно схватывают явления природы: голубое (синее небо, зеленый луг, побелевший двор (все бело кругом), бледный небосклон, голубой столб дыма, небо темное, лес зеленый, светлая река (ручеек), нивы золотые, вечер синий. Лишь изредка встречаются индивидуализированные образы: полосатые холмы, бразды пушистые, волн края жемчужны, сиянье розовых снегов; кипучий, темный и седой поток; иссеченные льды, отуманенная луна (река), рыхлый снег, нагие липы. Иногда поэт бросает постоянные эпитеты устной народно-поэтической традиции: чистое поле (дважды), красные майские дни.
Пушкин не столько видит и слышит природу, сколько ее переживает. Лирическая настроенность так сильна в нем, что он иначе не говорит о природе, как проецируя ее сквозь призму личных настроений. Поэтому пейзажные образы романа так насыщены эмоциональными, но не картинно живописными эпитетами. Пушкинские пейзажи не блестят множеством красок (ср. Тургенева), но поражают богатством психологических нюансов, их меткой направленностью. Автор не скрывает своего субъективного отношения к явлениям природы, временам года: р а д ы мы проказам матушки-зимы; деревня зимой д о к у ч а е т однообразной наготой; наше северное л е т о — к а р и к а т у р а южных зим. Как г р у с т н о м н е т в о е я в л е н ь е, в е с н а, в е с н а! п о р а л ю б в и! (и т. д. — глава VII, строфа II—III). Приближалась д о в о л ь н о с к у ч н а я п о р а: стоял ноябрь уж у двора. Я помню море пред грозою: как я з а в и д о в а л волнам, бегущим бурной чередою с любовью лечь к ее ногам! Как часто летнею порою... дыханьем ночи б л а г о с к л о н н о й б е з м о л в н о у п и в а л и с ь м ы! (и т. д.; см. еще в "Путешествии Онегина").
Подбор эпитетов убедительно доказывает психологизм пушкинского пейзажа: улыбка ясная природы, веселая природа, прохлада сумрачной дубравы, томный свет луны, печальная луна (мгла), печальные скалы (Финляндии, где скучал автор "Пиров" — Е. Баратынский), веселый первый снег, таинственная сень лесов с печальным шумом обнажалась (ср. таинственные долины), нахмуренная краса сосен, соблазнительная ночь, северный печальный снег, утра шум приятный, полудикая равнина, гордые волжские берега, величавая луна, вод веселое стекло, степь суровая (любезная), неверный лед, Терек своенравный, пустынный снег, философическая пустыня, сонная скука полей (в выпущенной строфе), пустыни неба безмятежны и т. д. Пушкин вскрывает свой субъективизм в отношении природы также с помощью сравнений, заимствуя соответственные признаки из жизни человека: "природа трепетна, бледна, как жертва пышно убрана"... Чаще, однако, обратный прием: образ природы применяется по ассоциации к какому-либо переживанию, состоянию человека:
...Наши свежие мечтанья
Истлели быстрой чередой,
Как листья осенью гнилой.
(VIII, XI)
И в сердце дума заронилась;
Пора пришла, она влюбилась.
Так в землю падшее зерно
Весны огнем оживлено.
(III, VII)
Сменит не раз младая дева
Мечтами легкие мечты;
Так деревцо свои листы
Меняет с каждою весною.
(IV, XVI)
На грудь кладет тихонько руку
И падает. Туманный взор
Изображает смерть, не муку.
Так медленно по скату гор,
На солнце искрами блистая,
Спадает глыба снеговая.
(VI, XXXI)
Поэта память пронеслась,
Как дым по небу голубому.
(VII, XIV)
В выборе явлений природы для сопоставления с человеческим миром Пушкин обычно исходил из простейших наблюдений; в его речевом обиходе находим самое обыденное, бывшее уже и в современной ему поэзии не новым: она увяла, как ландыш, ее глаза, как небо, голубые; встречаются сравнения с ланью, сурком, мотыльком, зайчиком, зверем (наиболее распространенные по форме сравнения с волком, котом выпущены). Столь же просты пушкинские метафоры: увядшее сердце, плоды мечтаний, розы пламенных ланит, жизни цвет, увял венец младости; "пред вами в муках замирать, бледнеть и гаснуть — вот блаженство" и пр. Единственный пример сложного по форме, одновременного ввода метафор и сравнений в XXIX строфе VIII главы:
Любви все возрасты покорны;
Но юным, девственным сердцам
Ее порывы благотворны,
Как бури вешние полям:
В дожде страстей они свежеют,
И обновляются, и зреют —
И жизнь могущая дает
И пышный цвет и сладкий плод.
Но в возраст поздний и бесплодный,
На повороте наших лет,
Печален страсти мертвый след:
Так бури осени холодной
В болото обращают луг
И обнажают лес вокруг.
В пейзажных зарисовках романа чрезвычайно редки условно-поэтические, книжные обороты европейского классицизма: луч Дианы, лик Дианы; сад — приют задумчивых дриад; шум морской — немолчный шепот Нереиды; безыменная речка — Геллеспонт, — вот и весь запас традиционной мифологической стилистики21. Северорусская природа, окружавшая обитателя села Михайловского, давала скромный, но устойчивый материал; социальное самочувствие Пушкина, бившегося в тисках полицейского порядка, заставляло его воскликнуть:
Воображать я вечно буду
Вас, тени прибережных ив,
Вас, мир и сон Григорских нив,
И берег Сороти отлогий,
И полосатые холмы,
И в роще скрытые дороги...
Пушкинский пейзаж всегда "жанровый", он обычно связывается с образами человека, животного, птицы. Рисует ли поэт осень и зиму в IV и V главах, долину в VI главе, лицейский сад в VII главе, петербургскую ночь, ночь в Венеции (I глава) и др., пейзаж оживлен присутствием "осторожного путника" на коне; девы, распевающей в избушке; крестьянина, ямщика, дворового мальчика, "голодной волчихи", каравана "гусей крикливых", тяжёлого гуся на красных лапках; то говорливой, то немой венецианки молодой и т. д. Пейзаж романа в большинстве примеров зарисован любовно, весело: веселые сороки; зима, крестьянин, торжествуя; летит кибитка удалая 22, дворовому мальчику, заморозившему пальчик, и больно, и смешно; веселая природа, небесная краса; проказы матушки зимы; версты, теша праздный взор; зимы порой холодной езда приятна и легка; веселый мелькает, вьется первый снег; мальчишек радостный народ коньками звучно режет лед; всегда как утро весела; деревня, где скучал Евгений, была прелестный уголок; теперь то холмы, то ручей остановляют поневоле Татьяну прелестью своей; пруд под сенью ив густых — раздолье уток молодых.
Заслуживает внимания одна деталь, упорно повторявшаяся поэтом; из зрительных впечатлений он особенно часто выбирал признак блеска, — солнышко блистало, луна блестит, блистает речка, зимы блистательный ковер; синея блещут небеса; блеснул мороз; глыба снеговая, на солнце искрами блистая; брега Тавриды... вы мне предстали в блеске брачном; все блещет югом; при блеске фонарей и звезд; везде блистают фонари, блестит великолепный дом и др.; ср. также: лунного луча сиянье гаснет... приют, сияньем муз одетый... поток засеребрился... серебрятся средь полей... деревья в зимнем серебре (все ярко, все бело вокруг)... при свете серебристом луны... близ вод, сиявших в тишине, и др.
Несмотря на то, что количественно усадебные, деревенские пейзажи преобладают в романе, городской пейзаж занимает достаточное место, и, главное, он динамичен, заключает в себе характерные особенности городского уклада жизни. В сельских зарисовках совершенно тонет вскользь брошенное указание: на нивах шум работ умолк, тогда как города — Петербург, Москва, Макарьев, Одесса — показаны Пушкиным с теми классовыми противоречиями, которые придавали буржуазным центрам движение, борьбу интересов. В I главе Петербург назван неугомонным (см. также в VII главе: град неугомонный); автор романа вслед за этим пишет: проснулся утра шум приятный (ср. деревенская тишина; сонная скука полей)... Город даже ночью полон звуков: стук дрожек, перекликались часовые, рожок и песня удалая; рано утром Петербург "уж барабаном пробужден"... Ночью в городе есть померкшие дома, но на сонной улице кругом великолепного дома горят плошки, "двойные фонари карет веселый изливают свет и радуги на снег наводят",
По цельным окнам тени ходят.
Мелькают профили голов
И дам и модных чудаков...
Поэт любит "тесноту, шум, блеск"... "Ах, братцы! как я был доволен", — восклицает он, увидев "белокаменную Москву", часто думая о ней в годы Михайловской ссылки. XXXVIII строфа VII главы дает детальное перечисление подробностей, в итоге слагающихся в яркую картину большого города, где д в о р ц ы и л а ч у ж к и, л а в к и и к у п ц ы, м у ж и к и и о г о р о д ы, б у х а р ц ы и м а г а з и н ы м о д ы, м о н а с т ы р и и к а з а к и, а п т е к и и с а д ы четко раскрывали всю пестроту общественного уклада, социальных противоречий, богатство и нищету, охранителей порядка, культурные вкусы. Еще ярче зарисована Одесса, где все Е в р о п о й д ы ш и т, где чуть свет "площадь запестрела, все оживилось, здесь и там бегут за делом и без дела, однако больше по делам", где торговые корабли с "новыми товарами", где тон жизни дает "дитя расчета и отваги" — заботливое купечество, где ночью б л е с к фонарей, где ш у м, с п о р ы , множество всяческих о ч а р о в а н и й... Пушкин, по его признанию, "повесил звонкую свирель ветру в дар, на темну ель", но та же звонкая мелодия звучит в его романе в честь города как хозяйственного и культурного очага. Стилистика пушкинского пейзажа, вскрывающая то колебания, то предпочтения, то равные симпатии поэта по адресу "города" и "деревни"24, отражала социальные противоречия в мировоззрении Пушкина в эпоху борьбы и смены общественных классов.
XLIV
Тогда — не правда ли? — в пустыне,
Вдали от суетной молвы,
Я вам не нравилась...
Ф. Е. Корш указал, что в п у с т ы н е имеет здесь значение solitude (уединение). В таком смысле и в других местах:
Оставь меня пустыне и слезам.
("Элегия", 1816)
Свободы сеятель пустынный...
(1823)
В своей глуши мудрец пустынный...
(гл. II, строфа IV) 25
Подобное словоупотребление встречалось и у других писателей, например у В. А. Жуковского, Е. А. Баратынского.
...Что ж ныне
Меня преследуете вы?
Зачем у вас я на примете?
Не потому ль, что в высшем свете
Теперь являться я должна;
Что я богата и знатна,
Что муж в сраженьях изувечен,
Что нас за то ласкает двор?
Слова Татьяны о ее муже — "в сраженьях изувечен" — в связи с тем, что к нему будто бы относится выражение "важный генерал", дали повод еще Достоевскому в его известной речи о Пушкине (на пушкинских празднествах 1880 г.) считать его "стариком", "старцем". Н.О. Лернер в заметке "Муж Татьяны" ("Рассказы о Пушкине", Л. 1929) доказывает, что большой возрастной разницы нет между Онегиным (которому было лет 28-29 в VIII главе) и мужем Татьяны (ведь они "друзья"). "Изувечен" не значит ни калека, ни развалина, а просто человек был несколько раз ранен, и, говоря это — обратите внимание — Онегину, Татьяна (замечает Н. О. Лернер), бессознательно подчиняясь лишь женскому инстинкту, подчеркивает мужество и мужественность своего генерала перед изнеженным сибаритом, видевшим кровь случайно, не в героической обстановке сражения, а только на поединке с Ленским (стр. 214).
Возражая М.Л. Гофману, допускавшему, что муж Татьяны, генерал, родня и друг Онегина, с последним "вспоминает проказы прежних лет", Н. К. Пиксанов считает "невероятным", чтобы важный генерал был сверстником молодого Евгения, и видит некую "неясность" в этой подробности романа. Но Н. О. Лернер привел убедительные факты (например, друг Пушкина, Раевский, в 29 лет был генералом) для доказательства, что в пушкинскую эпоху молодые люди раньше, чем впоследствии, могли достигать видного положения в обществе. Оперные постановки "Онегина" (музыка П.И. Чайковского) закрепили в сознании читателей "старость" князя — мужа Татьяны (с фамилией Гремина, придуманной автором либретто М.И. Чайковским).
XLVII
Я вас люблю (к чему лукавить?),
Но я другому отдана;
Я буду век ему верна.
Образ замужней Татьяны как идеальное выражение "истинно дворянской" чести, семейных устоев Пушкиным противопоставлялся распространенному типу "модной жены" (ср. "Граф Нулин").
В борьбе любви-страсти и долга Пушкин отвел подчиненное место влечению к личному счастью (ср. с Татьяной Машу Троекурову). Татьяна в выборе между верностью долгу и чувством любви отдала перевес моральному принципу. Этой чертой героини романа (верностью долгу) Пушкин отражал жизненный опыт лучших женщин своего круга: ему была известна история жизни Марии Раевской, вышедшей замуж (за князя Волконского) без любви, но верной ему; он знал, как, несмотря на чинившиеся препятствия официальными властями, родственниками, многие жены декабристов поехали к своим мужьям-каторжанам во имя долга. В образе Татьяны Пушкин запечатлел характерную особенность исторического типа русской женщины в его идеальном выражении: Ярославна в "Слове о полку Игореве", Юлиания Лазаревская в старинной повести своим целомудренно-строгим отношением к жизни, своим пониманием морального долга принадлежат к тому же типу, что и пушкинская Татьяна. Отношение к Татьяне с ее ответом Онегину было различным в общественном сознании читателей разных исторических периодов.
<…>Достоевский, в знаменитой пушкинской речи 8 июня 1880 г. по поводу признания Татьяны назвал ее "типом положительной красоты, апофеозой русской женщины". Татьяна, по его словам, "это тип твердый, стоящий твердо на своей почве", "тут целое основание, тут нечто незыблемое и неразрушимое. Тут соприкосновение с родиной, с родным народом, с его святынею". Онегину-скитальцу ("у него никакой почвы, это былинка, несомая ветром") она не могла иначе сказать. "Скажите, могла ли решить иначе Татьяна с ее высокою душой, с ее сердцем, столько пострадавшим? Нет: чистая русская душа решает вот как: "пусть, пусть я одна лишусь счастья, пусть мое несчастье безмерно сильнее, чем несчастье этого старика (ее мужа), пусть, наконец, никто и никогда, а этот старик тоже, не узнают моей жертвы и не оценят ее, но не хочу