Знакомство с Андреем Белым
Блистает алым солнцем — Он.
Знаки “небесного” в земном — солнечность, лазурь и пурпур, знакомые еще по первой книге Белого “Золото в лазури” (1904), здесь становится атрибутами женственности, соприкасающейся, с другой стороны, и с миром природы (талый снег, весна, ландыш: “Ты вся как ландыш, легкий, чистый...”). Однако, в отличие от Блока, сама по себе природа у Белого не излучает свет и может только восприниматься в прямом или отраженном свете находящегося вовне духовного источника. Так стихотворение, тоже озаглавленное “Асе” и тоже относящееся к сентябрю 1916 года, начинается следующей зарисовкой природы:
Те же — приречные мрежи,
Серые сосны и пни;
Те же песчаники; те же —
Сирые, тихие дни;
Те же немеют с отвеса
Крыши поникнувших хат;
Синие линии леса
Немо темнеют в закат.
Этот русский деревенский пейзаж, серость и “немота” которого подчеркнуты “немотой” хат с поникнувшими крышами, напоминает пейзажи “Пепла”, которые, в отличие от пейзажей Блока, не были связаны с мотивом женственности и излучаемой им поэзией. Теперь же и в стихах Белого свет женственности встает над русской землей, хотя пока еще не внося в восприятие русской природы поэтических мотивов и воздействуя главным образом на душевное состояние лирического героя, позволяющее ему в прошлом чувствовать грядущее, а в грядущем — отблеск прошлого:
А над немым перелеском,
Где разделились кусты
Там проясняешься блеском
Неугасимым — Ты!
Струями ярких рубинов
Жарко бежишь по крови:
Кроет крыло серафимов
Пламенно очи мои.
Бегом развернутых крылий
Стала крылатая кровь:
Давние, давние были
Приоткрываются вновь.
В давнем — грядущие встречи;
В будущем — давность мечты:
Неизреченные речи,
Неизъяснимая — Ты!
Только через душевное состояние лирического героя мотив женственности воздействует на его восприятие природы, которая приобретает в этом восприятии поэтические черты, как, например, в стихотворении “Утро” (ноябрь 1917), но поэтичность Белого не содержит в себе той природной, чувственной “влаги”, которая характерна для поэтичности Блока: у Белого и поэтическое в природе, точнее - отблеск поэтического, лежащий на природном мире, имеет серебристую, золотую, огненную окраску:
Над долиной мглистой в выси синей
Чистый–чистый серебристый иней.
Над долиной, - как извилины лилий,
Как извилины лебединых крылий.
Молньями как золотом в болото
Бросит очи огненные кто – то.
Золотом хохочущие очи!
Молотом грохочущие ночи!
Заликует, - все из перламутра
Бурное, лазуревое утро:
Протекут в излучине летучей
Пурпуром предутренние тучи.
Конечно, восприятие природы в этом стихотворении обусловлено и общим, “раскаленным” восприятием родины, которая теперь преображалась в огне революции.
Искры, способной зажечь огонь российского и вселенского преобра-жения, преображения прежде всего духовного, у Белого нет и в мотиве женственности, который 9 рассматриваемом стихотворении представлен не прямо, а косвенно, подразумеваясь в связи с образом России, которая в поэме “Христос воскрес” будет названа “невестой” и “облеченной солнцем Женой”. “Огневая стихия” России воспламеняется не изнутри, а свыше и извне. Активным носителем духовного преображения у Белого является мужское напало, воплощенное в лирическом герое его поэзии” то есть практически в самом поэте, пророке и певце “огневой стихии”, причем это духовное динамическое начало привносится тоже извне, переходит от духовных отцов, постигается через учителей и их учения, обобщающие в себе духовно - нравственный опыт человечества (Платон, Вл. Соловьев, Р. Штейнер и др.). Дух, внедряющийся в эмпирическую действительность извне и свыше, воспламеняет не только Россию - “Мессию грядущего дня”, призванную, по убеждению Белого, зажечь в свою очередь во всем мире революцию духа, но и самого поэта:
“И ты, огневая стихия,
Безумствуй, сжигая меня,
Россия, Россия, Россия—
Мессия грядущего дня!”
Такое “сжигание” себя ради преображения России и всего мира было для Белого своеобразной формой духовно-нравственного самопожертвования во имя всеобщего, коллективного возрождения, средством духовно-нравственного служения народу, требующим в определенном смысле отрицания своего “я” во имя