Проблема автора в Слове о полку Игореве
за землю Рускую,
за раны Игоревы, буего Святъславлича!»
Ярослав Всеволодич по всем своим действиям настолько сходен со своим дедом Олегом Святославичем, что невольно возникает мысль о сознательной аналогии, задуманной автором «Слова о полку Игореве». Образ Олега «Гориславича» важен был в поэме и сам по себе, для того чтобы напомнить о том, кто первым вступил в союз с половцами, но он имел еще две грани: во-первых, Олег был родоначальником Ольговичей и, во-вторых, сходство внука с дедом было настолько велико, что избавляло поэта от необходимости в открытую обличать Ярослава, второго по могуществу Ольговича, достаточно было намеков.
Еще один намек, и тоже враждебный Ярославу Черниговскому, содержится в заключении раздела, посвященного этому князю:
«Се у Рим крпчат под саблями половецкыми
а Володимир под ранами.
Туга и тоска сыну Глебову!»
Сторонникам того взгляда, что автор «Слова» был придворным певцом Ольговичей, очень трудно отстоять свои позиции. Во всяком случае, все отчинные левобережные земли Ольговичей должны быть исключены. Из всех тогдашних Ольговичей остается один Святослав Всеволодич Киевский, которому поэт симпатизирует без оговорок и без намеков, но он не только один из Ольговичей, он великий князь.
Рассмотрим перечень тех князей, к которым автор поэмы обратился с призывом о помощи. На первом месте стоит сын Юрия Долгорукого — Всеволод Большое Гнездо. Киевляне долго враждовали с его отцом; его самого в свое время предпочли смоленским Ростиславичам, но в 1185 г. имели полное право пожалеть об отсутствии его многочисленных войск.
В отличие от всех других князей, которых автор «Слова» призывал встать за землю Русскую, ко Всеволоду он с таким призывом не обратился. Он только соблазнял князя возможным обилием полона и как бы спрашивал Всеволода, не думает ли он «прелетети издалеча отня злата стола поблюсти». Возможно, что это вытекало из реальной военной обстановки лета 1185 г. Кончак и Гзак были рядом, за Сулой, а помощь от Всеволода могла подоспеть не ранее чем через месяц - полтора после посылки к нему гонца.
Вслед за Всеволодом Владимиро-Суздальским, находившимся далеко за левым флангом русской обороны, поэт переходит к центру Руси, обращаясь к Рюрику Киевскому и Давыду Смоленскому. Отношение автора «Слова» к братьям Ростиславичам различно, как резко различно было поведение братьев в этой войне с Кончаком и еще ранее, в 1176 г., во время нападения половцев.
Автор напоминает братьям об их совместном поражении, когда храбрые дружинники, будучи ранены, рыкали как туры, когда боярские или княжеские золоченые шлемы «по крови плаваша». Напоминает он только намеком, не восхваляя Рюрика и не порицая «непритягшего» Давыда.
Совсем свежа была в памяти неслыханная измена Давыда во время отражения Кончака у Киевских гор в мае—июне 1185 г. Святослав и Рюрик стояли у Канева, а Давыду был поручен важнейший брод через Днепр у Треполя. Полки Давыдовы отказались форсировать Днепр: «...уже ся есмы изнемогле», хотя ни в одном бою они не участвовали. За Днепром половцы штурмовали Переяславль, громили Римов, а русские князья «опоздишася ожидающе Давыда [со] Смоляны». Впрочем, ждать его было уже бесполезно: «Давыд возвратися опять [вспять] со Смолняны».
С этой изменой связано и сочувствие автора Владимиру Переяславскому («...туга и тоска сыну Глебову»), и осуждение «княжьего непособия», вложенное в уста Святослава. О трусливом бегстве Давыда поэт вспомнил еще раз там, где он подводил итог своим историческим разысканиям:
«О, стонатн Рускон земли,
помянувшс первую годину
и первых князей!
Того Старого Владимира
нельзе бе пригвоздитн к горам Киевьскым:
сего бо ныне сташа стязи Рюриковы,
а друзии — Давыдовы
Но розно ся им хоботы пашут,
копиа поют!»
Здесь у поэта не простая констатация только что описанного положения на Киевских горах, когда Давыд ушел восвояси, а Рюрик мужественно двинул полки на Кончака. — здесь Рюрик Ростиславич, великий князь Киевский, поднят почти на один уровень со своим великим прадедом— «Старым Владимиром» — и показан как продолжатель его благородного дела защиты Руси. По отношению к Рюрику поэт избегал велеречивости и пышных похвал, но достаточно твердо поставил его на почетное место. Рюрик и Давыд даны автором «Слова» в таком же противопоставлении, как Владимир Мономах и Олег «Гориславич».
В призыве о помощи в «Слове о полку Игореве» вслед за Ростиславичами стоит Ярослав Осмомысл Галицкий, а далее идут волынские князья, возглавляемые Романом Мстиславичем.
Автор «Слова о полку Игореве» подробно объяснил, почему он не призывал к защите Руси многочисленных полоцких князей: у них были свои заботы, свои враги; из всего полоцкого гнезда Всеславлих внуков (фактически правнуков) автор упомянул только Васильковичей, шурьев Святослава Всеволодича Киевского. Но без всяких объяснений отвергнуты автором сыновья Юрия Ярославича Туровского (линия Святополка Изяславича) - Ярополк, Святополк, Ростислав, Глеб Туровский, Ярослав Пинский, хотя двое последних участвовали в прошлогоднем походе Святослава и Рюрика на Ерель против Кобяка.
Не обратился поэт с призывом и к сыновьям Владимира Мстиславича «мачешича» - Мстиславу, Ростиславу, Святославу, хотя их владения прямо подходили к театру военных действий против Кончака и сами они входили в понятие «околних князей».
Автор «Слова» назвал семерых князей из младшего, седьмого, колена и обошел своим призывом две значительные княжеские ветви, связанные к тому же высоким родством с европейскими королевскими домами.
К каким же избранным князьям, к каким землям обратил поэт свои пламенные слова? Прежде всего это цепь больших, пограничных со степью княжеств (из которой выпало северское звено) - княжества Суздальское, Черниговское, Киевское, Галицкое.
Помимо географо-стратегического принципа здесь присутствует и напоминание о родственных связях князей с Игорем или его женой: Всеволод Суздальский—родной дядя Евфросиньи Ярославны, Ярослав Осмомысл - ее отец, тесть Игоря; Ярослав Черниговский - тесть храброго Владимира Переяславского, принявшего на себя удар всех войск Кончака. Эта часть перечня вполне ясна и понятна. Для оценки субъективных взглядов автора интереснее вторая часть - обращение к князьям «второго эшелона». Здесь автор отбирает князей только «.Мстиславова племени», понимая под ним потомков Мстислава Великого от его первой жены.
Симпатии автора «Слова» выявились очень определенно. Они заставляют нас вспомнить четко выраженное в летописи пристрастие Петра Бориславича к «Мстиславову племени».
Споры о том, кого следует считать «тремя Мстиславичами», не влияют на общую оценку симпатий автора «Слова», так как все предлагаемые варианты замкнуты в рамках того же «Мстиславова племени».
Антипатии автора «Слова» тоже возвращают нас к тому же киевскому летописцу: в «Слове», как и в летописи, проявлено пренебрежение к сыновьям «мачешича» и к сыновьям «злодея Изяславичей» Юрия Туровского.
Особо следует рассмотреть отношение автора «Слова о полку Игореве» к главной фигуре поэмы, к Святославу Всеволодичу Киевскому. Не подлежит сомнению восхищение автора полководческой, антиполовецкой деятельностью Святослава. Великий и грозный Святослав усыпил «лжу», притрепав ее своими сильными полками; он «наступил на землю Половецкую», ему поют славу немцы, венецианцы, греки и мораване, одновременно порицающие Игоря.
Обращение к русским князьям начинается «златым словом» самого Святослава и незаметно переходит в авторский текст поэта, который идет как продолжение его речи, как призывы с соизволения «великого и грозного» Святослава. Главная мысль «златого слова» - необходимость единства действий, необходимость «пособия» князей Руси великому князю: «Но се зло—княжье ми непособие...»
В научной литературе часто встречается оценка автора «Слова» как борца за единство Руси против феодальной раздробленности. Однако в самой поэме мы не найдем опоры для этой точки зрения. Кристаллизация самостоятельных княжеств - королевств все еще ощущалась как новое, положительное явление. Господствующий класс – боярство - стремился к мирному созидательному развитию, резко осуждая княжеские усобицы, но никогда не проповедуя возврата к единой империи XI в. Русским землям в конце XII в., когда оборона южных рубежей была уже доведена до совершенства, нужна была только согласованность действий всех князей, отсутствие не только прямых усобиц, но и распрей. В «Слове о полку Игореве» нет ни одного намека на желательность ликвидации самостоятельных и суверенных княжеств. Наоборот, каждый из крупных князей воспет именно как независимый в своих замыслах и действиях монарх. Ярославу Черниговскому подвластны были могуты, татраны, Всеволоду Суздальскому - рязанские князья; Ярослав Галицкий грозит Венгрии, судит суды до Дуная, отворяет ворота Киеву. Ни в одном из обращений нет и следа подчиненности этих князей Киеву, киевскому князю. Все они прославлены своим могуществом ч самостоятельностью. Поэт не собирался возвращать историю вспять к единой Киевской Руси. На самого великого князя Киевского поэт смотрит как на полководца, осуществляющего общерусские походы против половцев. Игорь и Всеволод названы «сыновцами» (хотя были двоюродными братьями) Святослава не по его великокняжескому месту в Киеве, а по положению Святослава как старейшего в Ольговичах и сохранявшего домениальные права в Левобережье.
В характеристике Святослава нет ничего, что говорило бы о его первенствующем положении среди князей, о каких бы то ни было его великокняжеских правах. Он - полководец, ведущий русские войска по холмам и яругам, через потоки и болота к половецкому Лукоморью; он – победитель Кобяка, старый сокол, не дающий своего гнезда в обиду. Заметную роль при князе играет его боярская дума: бояре знакомят его с положением дел, бояре указывают ему образ действия: «Дон ти, княже, кличет и зоветь князи на победу».
Политическую программу автора «Слова…» можно представить себе близкой к программе новгородского боярства: князь должен быть руководителем военных сил и должен прислушиваться к воле боярства. Но в отношении противодействия усобицам других князей поэт не возлагает на великого князя Киевского никаких надежд и не наделяет его особыми правами в отношения других суверенных государей.
Как известно, Святослав княжил совместно с Рюриком; «Слово…» не дает нам почувствовать этого. Впрочем, и в реальной жизни, и в Киевской летописи Святослав всегда безусловно выдвинут на первое место. Дважды Святослав проигрывал сражения за Киев (в 11/о и 1181 гг.), и оба раза военный проигрыш оборачивался для него политической победой. Врагами Святослава были не киевляне, а Ростиславичи, от которых он вскоре и бежал, но потом неожиданно получил Киев, вероятно по воле киян, воздействовавших на Ростиславичей. Киевлянам, вероятно, казалось, что вокруг убеленного сединами и умудренного многолетним опытом Святослава легче было сплотить других князей для защиты Руси; поддерживая Ольговича Святослава, кияне надеялись обезопасить себя со стороны всего Левобережья. Когда же в 1187 г. окончательно выявилось бессилие Святослава заставить своего родного брата Ярослава действовать против половцев, киевляне перенесли свое внимание на Рюрика. В 1185 г. главной политической фигурой для киевлян был еще Святослав, что и отражено в «Слове».
Суммируя все, что можно извлечь из самого «Слова о полку Игореве» о его авторе, следует сказать, что автор выглядит влиятельным киевлянином, мудро и независимо оценивающим как современных ему князей, так и их предков. Автор враждебно настроен к Ольговичам: он выпустил имя Святослава Ярославича даже из описания пленения Шарукана, он навеки заклеймил Олега Святославича, обосновав право называть его «Гориславичем»; он осудил и современных ему Ольговичей - бездеятельного Ярослава Черниговского и безрассудных честолюбцев Игоря и Всеволода Северских. Конечно, сама задача поэмы заставляла автора смягчить вину Игоря, подчеркивать его рыцарственность, фиксировать внимание на его личной храбрости, но эти оправдания не заслонили в поэме тоски и печали всей Руси. Осуждая Ольговичей, автор вступает в полемику с прославленным Бояном, песнотворцем Святослава Ярославича и «когана» Олега Святославича.
Из современных ему князей поэт отдает предпочтение «Мстиславову племени».
Положительными героями поэмы, торжественно воспетыми автором «Слова», являются три князя, избранные на престол по воле самих киевлян: Всеслав Полоцкий, Владимир Мономах и Святослав Всеволодич.
Переместив свое внимание с князей, современных автору «Слова о полку Игореве», на тех летописцев, которые описывали княжеские дела, мы как бы переходим из мира реальных людей с подлинными именами, родословиями, биографиями в мир условных лиц, имена которых ненадежны и лишь угадываются нами. В результате анализа творчества летописцев перед нами встают очень определенные, колоритные, наделенные индивидуальными чертами живые люди, «слуги своего времени», то ведущие яростную полемику друг с другом, то почтительно продолжающие дела предшественников. Они все по - средневековому анонимны; лишь изредка у кого-нибудь, из них неожиданно напишется на страницах летописи фраза в первом лице, и мы узнаем, что летописец участвовал в событии: шел за княжеским гробом, пел с князем на клиросе, присутствовал на торжестве епископской хиротонисии. Иногда сквозь ткань рассказа, ведущегося в третьем лице, угадывается очевидец: передаются детали личного быта, тайные беседы с глазу на глаз, зрительное восприятие сражения, мемуарная обстоятельность дипломатических переговоров. Это и позволяет наделять в ряде случаев наших летописцев именами реальных исторических лиц с большей или меньшей степенью условности. Условные имена летописцев (Никон Великий, печерский игумен Иоанн, выдубицкий игумен Моисей и др.) облегчают изложение и не препятствуют анализу. В кругу киевских историков, летописцев и песнотворцев эпохи Святослава Всеволодича находился и автор «Слова о полку Игореве», сочетавший в себе и витию, и историка.
Ряды киевских писателей 80-х годов XII в. поредели незадолго до написания «Слова о полку Игореве»: около 1182 г. скончался блестящий церковный проповедник Кирилл Туровский, а в 1183 г. - архимандрит Печерского монастыря Поликарп, с именем которого я условно связал северское и часть киевского летописания 1130 - 1170-х годов.
В поле нашего зрения остаются четыре летописца: безымянный хронист Святослава Всеволодича и три летописца, связанные с двором Рюрика Ростиславича: Петр Бориславич, «Галичанин» и игумен Моисей.
Наиболее далек от автора «Слова» летописец Святослава. Единственное, что их сближает, - это уважение к Святославу Всеволодичу, но оно по-разному у каждого из них проявляется. Придворный летописец показывает читателю мир глазами великого князя и в той последовательности, в какой Святослав узнает о событиях. Поэт же смотрит на Святослава несколько со стороны. События идут своей чередой: движутся русские полки в степь, скачут половцы, происходит сражение, радуются добыче готские девы, и лишь тогда по принципу контраста говорится об удачном прошлогоднем походе Святослава. Святослав не входит в число хронологических определителей - время изменяется от «Старого Владимира» до нынешнего Игоря, а не Святослава. Святослав даже не показан как предводитель соединенных русских сил летом 1185 г. Святослав в поэме - удобная центральная фигура пользующегося уважением старого князя, от имени которого можно обратиться ко всем другим князьям. Летописец же подобострастен и выражает свои мысли готовыми церковными формулами: Святослав идет «поущаемь божиим промыслом»; половцы «побегоша гоними гневом божиим, святей богородице»; «створи же бог победу сю месяца июля в 30 в понедельник в память святаго Ивана Воиника» и т. д. Ничего подобного нет у автора «Слова». Летописец внимателен к сыновьям Святослава, неоднократно называя в трех годовых статьях 1183—1185гг. Глеба, Мстислава, Владимира, Всеволода Чермного, а автор «Слова» не счел нужным вообще упомянуть о сыновьях. Но самым главным, конечно, остается церковность языка Святославова летописца, насыщение текста библейскими терминами и настойчиво проводимый летописцем провиденциализм.
В первую очередь наше внимание должны привлечь два летописца - витии, украшавшие текст своих хроник и повестей красочными поэтическими отступлениями. Один из них - составитель киевской летописной повести о походе «Святославича Игоря, внука Олгова» в 1185 г., автор, условно обозначенный Галичанином. Другой - выдубицкий игумен Моисей, составитель летописного свода 1198 г., автор ряда однотипных некрологов князей Ростиславичей и составитель философско-поэтической кантаты, пропетой монахами в честь киевского цесаря единодержавца Рюрика Ростиславича. Витийство обоих авторов чисто церковное. У первого (возможно имя его - Тимофей) наиболее поэтическим местом является покаянная молитва Игоря, искусственно вставленная в описание разгрома русских войск близ Сюурлия 12 мая 1185 г. Из начала вставки можно сделать два главных вывода:
«И тако во день святаго воскресения
наведе на ня господь гнев свой,
в радости места наведе на ны плачь
и во веселье места — желю на реце Каялы.. .»
Во-первых, летописец выступает здесь в роли церковного проповедника, красноречие которого поставлено на службу провиденциализму, что абсолютно не свойственно автору «Слова». Во-вторых, на этой поэтической вставке явно ощущается прямое воздействие «Слова о полку Игореве»: только здесь употреблено народное, необычное для летописания слово «желя», известное нам по поэме, и, кроме того, река Сюурлий названа в этой вставке «Каялой», как и в поэме. Вероятно, вся повесть о походе Игоря и событиях 1185 г. составлялась на основе двух киевских летописных источников в 1189—1190 гг., когда «Слово о полку Игореве» уже существовало и воздействовало на современников.
Этот летописец (Тимофей) не мог быть