Особенности жанра «страшного» рассказа А.Г. Бирса
Скрытой пародией на прекраснодушные святочные рассказы Диккенса можно считать “Просителя” Бирса. В этой новелле резко обнажается жестокость и уродливость буржуазного мира, царящее в нем лицемерие. Амос Эбершайз, некогда богатый буржуа, построивший на свои деньги убежище для престарелых, а теперь больной и нищий, просит принять его в это убежище. Но опекункий совет отвергает просьбу несчастного филантропа из-за боязни повредить репутации богадельни. Амос Эбершайз замерзает в снегу у порога собственного заведения. Рассказ построен в характерно бирсовском духе: маленький мальчик обо что-то спотыкается. Это начало и вместе с тем конец, который раскрывается во всем своем гротескном ужасе только в последнем абзаце. “Что-то” – это труп старика – основателя этого самого убежища для престарелых. Казалось бы, дань церкви – отличный вклад в загробную жизнь и приют – хорошая вывеска для бизнеса, расходы, которые в конце концов должны окупиться. Так поступали многие богачи. Имя Эбершайза выведено на каменном фронтоне, и с каменной черствостью его отбрасывает в смерть то учреждение, цель которого – будто бы – принять, накормить, дать кров бездомным старикам. Работает каждая деталь: споткнувшийся мальчик – сын председателя совета попечителей., под чьим председательством и было решено отказать просителю. Время действия – рождественское утро, когда люди, вспоминая о Христе, должны быть особенно добры друг к другу. Есть в рассказе диккенсовские интонации, прежде всего, в изображении смотрителя убежища Тилбоди. Это злобное существо мечтает только о том, чтобы вовсе освободить убежище от стариков, а пока ускоряет их переход в загробный мир. Ничто, ни один звук не смягчает леденящего ужаса. В рассказе прежде всего ирония ситуации. Подобные иронические ситуации возникают у Бирса подчас из простого недоразумения (рассказы “Банкротство фирмы Хоуп и Уондел”, “Сальто мистера Свиддлера” и т.п.), а в рассказе “Проситель” само недоразумение выражает глубокую дисгармонию между внешностью и сущностью. Писатель драматически сталкивает два факта: замерз нищий старик и основатель убежища на своем опыте познал бесчеловечность созданного им учреждения. Благодушная интонация повествования обманчива.
Сатирический гротеск представлял собой совершенно особый фон изображению событий в рассказах автора – столь неожиданное и оригинальное использование этого приема как нельзя более органично вписывалось в эстетику Бирса, что позволяет нам не соглашаться с некоторыми критиками, чересчур жестко разграничивающими по тематике новеллы Бирса на “страшные” (иногда соединяемые с военными) и сатирические. Благодаря такому комбинированию стилистических средств, впечатление, производимое конкретным рассказом, заметно усиливалось.
Бирс занимает позицию отстраненного наблюдателя, бесстрастно запечатлевающего картины нравов морально деградирующего общества, где возможны самые аморальные с точки зрения общепринятых представлений о нравственности события (в рассказе “Город почивших” гротеск достигает чудовищной силы, доводя ситуацию до абсурда). В своих новеллах он дает шаржированные образы, которые являются в тоже время типическими. Так, переосмысливая безудержный азарт “грюндерства”, когда создавалось великое множество разных трестов - мыльных пузырей, Бирс создает рассказ “Город почивших” о тресте под названием “Гомолин”. Гротеск Бирса остро социален. Герой рассказа, открыв ту истину, что “он беден потому, что работал”, оказывает услугу знаменитому фальшивомонетчику и добывает себе диплом врача. И вот врач шарлатан начинает делать деньги. Своим невежеством он губит людей, так что в городе резко повышается смертность населения. Одновременно он покупает большой участок земли и устраивает новое кладбище. “Я приобрел также очень доходные мраморные мастерские по ту сторону кладбища и обширную цветочную плантацию по другую. Короче, я занялся весьма процветающим бизнесом”.
В самом деле, герой отправляет людей на тот свет, он же поставляет венки и мраморные памятники и предоставляет место на кладбище. Более того, выясняется, что герой использует возможности до дна: он ухитряется часть трупов продавать в анатомические театры, а другую – на производство мыла (в могилы же опускаются пустые гробы). “Я приобрел фабрики мыла по всей стране и пустил их на полный ход. Превосходство моего туалетного мыла было засвидетельствовано десятками экспертов”.
Какая злая сатира на деятельность монополистов, создававших “вертикальные” и “цепные” тресты, и какой зловещий смысл имеет рассказ! С точки зрения предпринимательства герой идеально поставил дело, прямо-таки гениально. Но как это дико с обычной человеческой точки зрения!
Убийственную сатиру на “свободное предпринимательство” представляет собой и рассказ “Собачье мыло”. Здесь показана семья жадных мещан. Отец приготовляет мыло из собачьих трупов, мать содержит подпольный абортарий, а их сын уносит трупы младенцев и бросает их в реку. Однажды, прослеженный полицейским, мальчик скрывается в мастерской отца и бросает трупик в котел. Мальчик признается в своем проступке родителям, но они в восторге: теперь детские трупы идут в котел, мыло стало лучшим по качеству. Великолепно решена проблема использования “отходов”. Алчность родителей доходит до того, что каждый из них ночью ползет к постели другого с целью убийства. В последовавшей драке жена наносит мужу рану ножом, а муж пытается бросить жену в котел. Оба свариваются в котле, обеспечив этим самым сырье на огромную партию мыла.
У Бирса чудовищный гротеск, но гротеск оправданный, показывающий, как погоня за наживой убивает в людях все человеческое. В рассказе “Настоящее чудовище” безжалостно разрушается внешняя респектабельность буржуазного мира и проступает его подлинное страшное лицо. Веселая группа элегантных путешественников, прибывшая в заброшенный поселок, оказывается зловещей компанией, среди которой главные лица – миллионер (бывший шулер и содержатель притонов) и его жена, бывшая проститутка по кличке “Молли, рваное ухо”, сидевшая в тюрьме Синг-Синг. В рассказе есть одна, казалось бы, незначительная деталь – после смерти Молли на ее лице проступает огромный отвратительный шрам, который с помощью косметики ей удавалось скрывать при жизни. Никаких аналогий автор читателю не навязывает, но эта деталь приобретает символический смысл: не так ли воровская природа буржуазного мира прикрыта слоем косметики, флером приличия?
Еще с большей силой мир буржуазных собственников разоблачен в рассказе “Наследство Гилсона”. Все здесь – начиная с ядовитого названия захолустного городка – Маммон-Хилл – и кончая изображением нравов его обитателей – предвосхищает твеновский рассказ “Человек, который совратил Гедлиберг”, созданный шесть лет спустя. Гилсон, отщепенец, представитель социального дна, преследуемый шайкой дельцов, мстит одному из них самым эксцентричным образом. Мистера Брентшоу, который особенно усердствовал, чтобы отправить его на виселицу, Гилсон делает перед казнью своим душеприказчиком. Если в течение пяти лет никто не докажет, что Гилсон воровал золото и занимался казнокрадством, то наследство переходит к мистеру Брентщоу. И вот в течение пяти лет Брентшоу борется с претендентами на наследство Гилсона. Он лжет, он клянется в честности Гилсона, он нанимает лжесвидетелей и т.п. В конце концов Брентшоу побеждает, и Бирс саркастически славит его победу: “И в последний достопамятный день, когда истек законный срок претензий по завещанию Гилсона, солнце засияло над краем, где нравственное чувство умерло, общественная совесть притупилась, сознание было принижено, ослаблено и затуманено. Но мистер Брентшоу торжествовал.”. Победа эта была куплена дорогой ценой: пять лет борьбы и тревог, угрызений совести превратили Брентшоу в развалину. В финале наступает возмездие – Брентшоу умирает на кладбище от разрыва сердца, испугавшись какой-то тени.
Характерный для Бирса гротеск в данных рассказах не перерастает в “кошмарное” видение мира, хотя мир, изображаемый писателем, страшен и уродлив. Как это обычно у Бирса, жизнь разыгрывает над героями жестокие шутки и в этих рассказах, но художник умеет в данном случае показать, что не трагический рок тяготеет над людьми, а законы, управляющие их миром. В дальнейшем в творчестве Бирса возобладал культ отчаянья и смерти, жестокости, описания всего страшного и мучительного (“Несостоявшаяся кремация”, “Джордж Терстон” и др.). В рассказе “Несостоявшаяся кремация” недостает только ссылки на фирму несгораемых шкафов, чтобы сделать эту историю об “огнеупорных родителях” пародией на распространенные в США рекламные рассказы.
В своих сатирических новеллах Бирс охотно прибегает к сказу и стилизации. От рассказчика устами гилбрукского летописца изложен “Кувшин сиропа”, сказом мотивированы нелепицы “Несостоявшейся кремации”, архаизирующий безличный сказ мы находим в “Человеке и змее”. По временам, как, например, в “Просителе”, где стилизуется туманная выспренная фразеология мистера Тилбоди, Бирс и сам “с сожалением прерывает возможность поговорить”, но в своем повествовании Бирс деловит и точен. Он воспитался на языке военных приказов, донесений и телеграмм, а потому ведет рассказ ясно, сжато, стремительно. То эта точность профессионально – военная (“Без вести пропавший”, “Случай на мосту через Совиный ручей”), то терминологическая, стилизованная под язык научных текстов (“Проклятая тварь”, “Заполненный пробел”). Иногда Бирс и безотносительно к сказу сдабривает свое стремительное повествование “с помощью образных выражений, которые здесь нет надобности приводить” (“Наследство Гилсона”) или красотами и пышностями, а то и в высшей степени туманными рассуждениями. Эту дань времени он приносил, но в лучших рассказах Бирса нет таких манерных мушек, как, например, описание заброшенного поселка в рассказе “Настоящее чудовище”: “От того пункта, где Индейский ручей впадает в реку Сан-Хуан-Смит, в доль обоих его берегов и вплоть до того места, где он впадает в каньон, растянулся двойной ряд заброшенных хижин, которые, казалось, сейчас упадут в объятья друг другу, чтобы вместе оплакать свою заброшенность”. Обычно стиль Бирса терпеливо сносил эти чужеродные побрякушки, развлекавшие читателя, но иногда он брал реванш. То Бирс дразнил читателя явным отсутствием логики и правдоподобия, то оглушал нагромождением ужасов в своих “страшных” рассказах, будоража воображение читателя неблагополучным концом.
Характерно, что скептика и позитивиста Бирса так привлекало все внешне необъяснимое, а сатирик в нем охотно разоблачал и высмеивал всех тех, кто мог поверить в возможность рассказанного. Сборник самых невероятных своих рассказов он иронически называет “Может ли это быть?”, а самой интонацией рассказов, постоянной ссылкой на “очевидцев” описываемых им событий заявляет читателям: “Сам я не верю в это, но вот что говорят достоверные свидетели. Я просто перескажу, а то и дам свои объяснения .” Подчеркнуто иронические авторские комментарии к ряду рассказов о привидениях (которых у него немало), Бирс дал в своем “Словаре сатаны” : “Привидение – внешнее и видимое воплощение внутреннего страха”.
Вполне объяснимо поэтому, почему иные критики и исследователи его творчества нередко принимали подобные выпады Бирса за чистую монету и оставляли такие замечания: “Писатель создал большой цикл мистических рассказов, в которых здравый смысл отбрасывается, в которых безраздельно господствуют потусторонние силы. В этих рассказах – царство ужаса, отчаянья, гибели, мир роковой неизбежности. Человек поставлен на колени перед эти фантастическим миром и его силами. Таковы рассказы “Проклятая тварь”, “Лунная дорога”, “Галлюцинация Генри Флеминга”, “Ночные похождения мертвеца”, “Житель Каркозы”, “Смерть Хелпина Фрейзера” и десятки других. Это какой-то кошмар – сплошные безумия, убийства и самоубийства. Это парад смертников.”
Но в основном творческой манере Бирса свойствен отказ от всего лишнего, уводящего в сторону, рассеивающего внимание на несущественные детали. Для него важно единое, покоряющее впечатление от рассказа. Его рассказы живут своей внутренней логикой, продиктованной волей автора, а не видимой алогичностью жизненного потока событий.
Бирса надо знать, но его подчас трудно читать помногу (вспомним, что собрание его сочинений занимает двенадцать томов). Неизменные ужасы притупляются, перестает действовать трюк неожиданной развязки, обнажаются литературные условности его экспериментов, самый стиль его с обязательной дозой прикрас и рассуждений начинает размываться. И при всем том по силе впечатления лучшие, наиболее типичные его рассказы не уступают рассказам Э. По или гротескам Твена.
Гротеск Бирса остро социален. Изображая общество “нелюдей” он протестует против бесчеловечной сущности мира, в котором все отчетливее проступают антигуманность и аморализм. В сборнике “Фантастические басни” жизнь современной Америки представлена как грязная возня у кормушки, где все и вся продается, а лицемерие представлено как основное качество, характеризующее действующих лиц. Каждый из героев, будь то сенатор, конгрессмен, прокурор – это вор, шантажист, негодяй.
В предельно сжатой форме Бирс дает убийственные характеристики своим персонажам, глубина нравственного падения которых представляется безмерной. В новелле “Фермер и его сыновья” сатирически обыгран традиционный фольклорный мотив об отце и его нерадивых сыновьях, которых он испытывает на нравственную стойкость. Отец сообщает им о том, что в саду зарыт клад, и сыновья в его поисках выкопали все сорные травы, а заодно и виноградные лозы, забыв (заметим!) похоронить отца. Бирс не питает ни малейших иллюзий в отношение сущности природы человека. Царство зла безгранично и всеподавляюще. Сквозь авторскую иронию ясно ощущается горечь отчаянья.
Наибольшего накала острота бирсовского разоблачения достигает в “Словаре Сатаны” - вершине сатирического творчества Бирса.