Маяковский
МОЕ ОТКРЫТИЕ АМЕРИКИ
«Я
земной шар чуть
не весь обошел»,
− писал Маяковский
летом-осенью
1927 года в поэме
«Хорошо!». Всего
в 1922-1929 годах Маяковский
совершил
девять заграничных
путешествий.
«Моя последняя
дорога
— Москва,
Кенигсберг
(воздух),
Берлин,
Париж,
Сантназер,
Пижон,
Сантандер,
Мыс-ла-Коронь
(Испания),
Гавана
(остров
Куба), Вера-Круц,
Мехико-сити,
Лоредо
(Мексика),
Нью-Йорк,
Чикаго,
Кливланд
(Северо-Американские
Соединенные
Штаты),
Гавр,
Париж,
Берлин,
Рига, Москва.
Мне необходимо
ездить.
Обращение
с живыми
вещами
почти
заменяет
мне
чтение
книг. Езда
хватает
сегодняшнего
читателя.
Вместо
выдуманных
интересностей
о скучных
вещах,
образов
и метафор
— вещи,
интересные
сами
по
себе. Я
жил
чересчур
мало,
чтобы
выписать
правильно
иподробно
частности.
Я жил
достаточно
мало,
чтобы
верно
дать общее».
И каждая поездка
давала материала
и для стихов,
и для прозаической
публикации.
Слова
«компред стиха»
− из стихотворения
«Вызов» (1925), одно
из стихов цикла
об Америке
(1925-1926). Цикл родился
в результате
путешествия
через Атлантический
океан в страны
Западного
полушария. Это
была самая
длительная,
почти полугодовая
поездка Маяковского
за рубеж. Он
отправился
из Москвы в
Западную Европу
25 мая – Кенигсберг,
Берлин, Париж…
Некоторое время
в Париже ожидал
американскую
визу. Не дождавшись,
21 июня отплыл
на пароходе
«Эспань» в
Мексику. 18
дней
океана.
«Океан
— дело
воображения.
И на
море
не
видно
берегов,
и на
море
волны больше,
чем
нужны
в домашнем
обиходе,
и на
море
не
знаешь,
что
под
тобой. Но
только
воображение,
что
справа
нет
земли до
полюса
и что
слева
нет
земли
до
полюса,
впередисовсем
новый,
второй
свет,
а под
тобой, быть
может,
Атлантида,
— только
это
воображение
есть Атлантический
океан.
Океан
надоедает, а
без него скушно.
Потом уже долго-долго
надо, чтобы
гремела
вода,
чтоб успокаивающе
шумела машина,
чтоб
в
такт позванивали
медяшки люков.
...Жара страшная.
Пили
воду — и зря:
она, сейчас же
выпаривалась,
потом.
Сотни
вентиляторов
вращались на
оси и мерно
покачивали
и крутили головой
— обмахивая
пер-
вый
класс». И размышления
о неравенстве
пассажиров
вполне в духе
Маяковского.
«Третий
класс теперь
ненавидел
первый еще и
за
то, что ему
прохладнее
на градус.
Утром, жареные,
печеные и вареные,
мы подо-
шли
к белой — и стройками
и скалами —
Гаване.
Подлип
таможенный
катерок, а потом
десятки ло-
док
и лодчонок с
гаванской
картошкой —
анана
сами.
Третий класс
кидал деньгу,
а потом выужи-
вали
ананас веревочкой.
На двух конкурирующих лодках два гаванца ругались на чисто русском зыке: «Куда ты прешь, со своей ананасиной, мать твою...»
Гавана. Стояли
сутки. Брали
уголь. В Вера
-
Круц
угля нет, а его
надо на шесть
дней езды,
туда
и обратно по
Мексиканскому
заливу. Пер-
вому
классу пропуска
на берег дали
немедленно
и всем,
с заносом в
каюту. Купцы
в белой чесуче
сбегали
возбужденно
с дюжинами
чемоданчиков—
образцов подтяжек,
воротничков,
граммофонов,
фиксатуаров
и красных
негритянских
галстуков.
Купцы
возвращались
ночью пьяные,
хвастаясь
дареными
двухдолларовыми
сигарами.
Второй класс
сходил с выбором.
Пускали на
бе-
рег
нравящихся
капитану. Чаще
— женщин.
Третий класс
не пускали
совсем — и он
торчал
на
палубе, в скрежете
и грохоте углесосов,
в
черной пыли,
прилипшей к
липкому поту,
под-
тягивая
на веревочке
ананасы.
К моменту
спуска полил
дождь, никогда
не ви-
данный
мной тропический
дождина.
Что такое дождь?
Это — воздух с прослойкой воды.
Дождь тропический
— это сплошная
вода с про-
слойкой
воздуха».
Из Мексики после 20-дневного пребывания там поэту наконец-то удалось въехать в США. Здесь он пробыл три месяца.
«Я на
берегу. Я спасаюсь
от
дождя
в огромнейшем
двухэтажном
пакгаузе.
Пакгауз
от пола до потолка
начинен „виски".
Таинственные
надписи: «Кинг
Жорж», «Блек
энд
Уайт»,
«Уайт хорс»
— чернели на
ящиках спирта,
контрабанды,
вливаемой
отсюда в недалекие
трез-
вые
Соединенные
Штаты.
За пакгаузом
— портовая
грязь кабаков,
публич-
ных
домов и гниющих
фруктов.
За портовой
полосой — чистый,
богатейший
город
мира.
— Москва.
Это в Польше?
— спросили
меня
в американском
консульстве
Мексики.
— Нет,— отвечал я, — это в СССР.
Никакого впечатления.
Позднее
я узнал, что
если американец
заостри-
вает
только кончики,
так он знает
это дело лучше
всех
на свете, но он
может никогда
ничего не
слыхать
про игольи
ушки. Игольи
ушки — не его
специальность,
и он не обязан
их знать.
Лоредо — граница С. А. С. Ш.
Я долго
объясняю на
ломанейшем
(просто
осколки)
полуфранцузском,
полуанглийском
языке
цели
и права своего
въезда.
Американец
слушает, молчит,
обдумывает,
не
понимает
и, наконец,
обращается
по-русски:
— Ты — жид?
Я
опешил.
В дальнейший
разговор американец
не вступил
за
неимением
других слов.
Помучился
и минут через
десять выпалил:
— Великороссь?
— Великоросс,
великоросс,
— обрадовался
я, установив
в американце
отсутствие
погромных
настроений.
Голый анкетный
интерес.
Американец
подумал и изрек
еще через десять
минут:
— На комиссию».
Один джентльмен, бывший до сего момента штатским пассажиром, надел форменную фуражку и оказался эмиграционным полицейским.
Полицейский
всунул его и
вещи в автомобиль-
биллбиббиль.
Подъехали,
вошли в дом, в
котором
под
звездным знаменем
сидел человек
без пид-
жака
и жилета.
3а человеком
были другие
комнаты с решетками.
В одной
поместили
Маяковского
и вещи.
Попробовал
выйти −
предупредительными
лапками
лапками загнали
обратно.
Сидел четыре часа.
Пришли и справились, на каком языке буду изъясняться.
Из застенчивости
(не ловко не
знать ни одного
язык)
назвал французский.
Ввели
в комнату.
Четыре
грозных дяди
и француз-переводчик.
Поэту
ведомы простые
французские
разговоры
о
чае и булках,
но из фразы,
сказанной
французом, он
не понял «ни
черта» и только
судорожно
ухватился
за последнее
слово, стараясь
вникнуть
интуитивно
в скрытые смысл.
Пока вникал,
француз догадался,
что тот ничего
не
понимает, американцы
замахали руками
и увели
его
обратно.
Сидя еще
два часа, Маяковский
нашел в словаре
последн-
нее
слово француза.
Оно
оказалось:
— Клятва.
Клясться по-французски он не умел и поэтому ждал, пока найдут русского.
Через два часа пришел француз и возбужденно утешал прибывшего:
— Русского нашли. Бон гарсон.
Те же дяди. Переводчик — худощавый флегматичный еврей, владелец мебельного магазина.
«— Мне надо клясться, — робко заикнулся я, чтобы начать разговор.
Переводчик равнодушно махнул рукой:
— Вы же скажете правду, если не хотите врать, а если же вы захотите врать, так вы же все равно не скажете правду.
Взгляд резонный.
Я начал
отвечать на
сотни анкетных
вопросов:
девичья
фамилия матери,
происхождение
дедушки
адрес
гимназии и т.
д. Совершенно
позабытые
вещи!
Переводчик
оказался влиятельным
человеком,
а,
дорвавшись
до русского
языка, я, разумеется,
понравился
переводчику».
Короче:
впустили в
страну на 6 месяцев,
как
туриста, под
залог в 500 долларов.
— Владимир Владимирович как вам нравится Америка?
Маяковский бросает взгляд сквозь окно на 5-ю Авеню. И его глубокий низкий голос, перекрывающий уличный шум, произносит:
—Эх, скучно тут у вас... Как мне нравится Америка? — Пойдемте, пройдемся по Пятой Авеню.
...Шумят автомобили, кричат рекламы. Маяковский говорит:
— Вот мы «отсталый», «варварский» народ. Мы только еще начинаем. Трактор для нас большое событие, еще одна молотилка — важное приобретение, новая электрическая станция — совсем замечательная вещь... И все же здесь тоскливо, а у нас весело; тут все дышит умиранием, тленом, у нас бурлит жизнь, у нас подъем. До чего тут только не додумались? До искусственного грома. Тем не менее, прислушайтесь, и вы услышите мертвую тишину. Столько электрической энергии для освещения, что солнце не может с ним конкурировать, а все же темно. Такой творческий язык, с тысячами могучих газет и журналов, все же косноязычный, не красноречивый. Рокфеллеры, Морганы — вся Европа у них в долу! — тресты над трестами, и — такая бедность!»
Ему
кажется,
что,
идя
тут
по
богатейшей
улице
на
свете,
с высокими
домами,
дворцами,
отелями и магазинами
и массами людей,
блуждает
по развалинам,
и его гнетет
тоска.
Почему
этого не чувствует
в Москве, на
улицах с разрушенными
мостовыми, с
безнадзорными
строениями,
с переполненными,
разбитыми
трам
ваями?
Ответ простой.
Там кипит энергия
всего
трудящегося
народа — коллектива.
Каждый новый
камень,
каждая новая
доска есть
результат
целе
устремленной
коллективной
инициативы.
Тут нет
энергии,
только одна
сутолока сбитой
с толку
массы
угнетенных
людей, которых
кто-то гонит,
как
стадо, то в подземку,
то из подземки,
то на
воздушную
железную дорогу,
то с воздушной
железной
дороги. Все
грандиозно,
головокружительно.
Вся жизнь —
«Луна-Парк»,
карусели, аэро-
план,
привязанный
цепью к столбу,
любовная
аллея,
которая должна
повести в рай,
речка,
которую
наполняют
насосами. И все
это для того,
чтобы
заморочить
людям головы,
выпотрошить
их
карманы,
не дать возможности
людям мыслить
и
проявлять
инициативу.
Так и дома, и
на фабрике,
и
в увеселительных
местах. Радости
отмерены
аршином,
печаль отмерена
аршином. Даже
дето-
рождение
— профессия...
Разве это свобода?
Вы
помните
мою «Мистерию
Буфф»?
— Кому
бублик, а кому
дырка от бублика
-
это и есть
демократическая
республика.
И невольно
напрашивается
сравнение со
страной советов.
Вот она,
Америка, этот
«биг, вери биг
Сити»
(большой,
очень большой
город)... Наши
сто
пятьдесят
миллионов, —
вот кто строит
настоящий
индустриализм,
механизирует
жизнь. Только
восемь
лет
прошло, восемь
лет восстания,
войны против
старого,
а какой переворот
в умах, какой
взлет
культуры
во всех областях!
Возьмите наши
«муви» (фильмы)
и ваши. У нас
пока еще бедная
техника, тусклое
освещение. Тут
— последнее
слово
техники
с беспредельным
светом; зато
у нас насыщено
ломкой старья,
стремлением
к новому, а здесь
поганенькая
«мораль»,
сентиментальная
мазня,
как будто из
глухой провинции,
из средневековья.
Как может такая
«мораль» сочетаться
с
высшими достижением
индустрии, с
радио?»
Поэт сумел оценить и деловой настрой США, и достижения американской техники («Бродвей», «Бруклинский мост»). Но и здесь его оценка буржуазной Америки однозначны:
Я в восторге
от Нью-Йорке города.
Но
кепчонку
не сдерну с виска.
У советских
собственная гордость:
на буржуев
смотрим свысока.
«Бродвей», 6 августа 1925 года, Нью-Йорк.
По ходу путешествия и выстроилась цепочка стихов: «Испания», «6 монахинь», «Атлантический океан», «Мелкая философия на глубоких мест», « Блэк энд Уайт», «Сифилис», «Христофор Колумб», «Мексика», «Богомолье», «Мексика-Нью-Йорк», «Бродвей!, «Домой!» и др. Поэт восхищается техническими достижениями Америки.
— Такая
гигантская
техника, образец
индустр-
стриализма,
и такая духовная
отсталость,
чорт
возьми!
Просто злость
берет. Если б
наши советские
рабочие-
ские
рабочиесссс
и крестьяне
хоть на одну
треть
достигли
такого развития
машинизации.
Какие
чудеса
показали бы
они! Они бы не
одну новую
Америку
открыли!.. («С
Маяковским
по 5-й
авеню»,
«Фрайгайт»,
Нью-Йорк, 14 августа
1925 г.
Перевод
с еврейского).
Много написано о быте американцев.
Одеваешься
при электричестве,
на улицах
—
электричество,
дома в электричестве,
ровно про-
резанные
окнами, как
рекламный
плакатный
трафарет. Непомерная
длина домов
и цветные мигаю-
щие
регуляторы
движения двоятся,
троятся и
де-
сятерятся
асфальтом до
зеркала вылизанным
дождем.
В узких ущельях
домов в трубе
гудит
какой-то
авантюристичный
ветер, срывает,
громы-
хает
вывесками,
пытается свалить
с ног и убегает,
безнаказанный,
никем не задержанный,
сквозь
версты
десятка авеню,
прорезывающих
Мангеттен
(остров
Нью-Йорка) вдоль
— от океана к
Гудзону.
С
боков подвывают
грозе бесчисленные
голосенки
узеньких
стритов, так
же по-линеечному
ровно
режущих
Мангеттен
поперек, от
воды к воде.
Под
навесами,
— а в бездождный
день просто
на тротуарах,
— валяются кипы
свежих газет,
развезенные
грузовиками
заранее и раскиданные
здесь
газетчиками.
По маленьким кафе холостые пускают машины тел, запихивают в рот первое топливо — торопливый стакан паршивого кофе и заварной бублик, который тут же в сотнях экземпляров кидает булкоделательная машина в кипящий и плюющийся котел сала.
Внизу сплошной
человечиной
течет, сначала
до зари, — черно-лиловая
масса негров,
выполняющих
самые трудные,
мрачные работы.
Позже, к семи
— непрерывно
белая. Они идут
в одном направлении
сотнями тысяч
к местам своих
работ. Только
желтые просмоленный
дождевики
желтыежжжжжбесчисленными
самоварамишумят
и горят в электричестве,
на, и не могут-
мокшие,,,,,,,,
потухнуть даже
под этим дождем.
Автомобилей, такси еще почти нет.
Толпа течет,
заливая
дыры подземок,
выпирая в крытые
ходы воздушных
в
крытые ходы
железных дорог,
несясь
по
воздуху двумя
по высоте и
тремя параллель-
ми
ными воздушными
курьерскими,
почти безостановочны-
вочввввввввми,
и местными
через каждые
пять кварта-
ловлов
останавливающимися
поездами.
Эти пять параллельных линий по пяти авеню несутся на трехэтажной высоте, а к 120-й улице вскарабкиваются до восьмого и девятого, — и тогда новых, едущих прямо с площадей и улиц, вздымают лифты. Никаких билетов. Опустил в высокую, тумбой, копилку-кассу 5 центов, которые тут же увеличивает лупа и показывает сидящему в будке меняле, во избежание фальши.
5 центов и езжай на любое расстояние, но в одном направлении.
Фермы и
перекрытия
воздушных дорог
часто ложатся
сплошным
лоллнавесом
во всю длину
улицы, и не видно
ни неба, ни боковых
домов, —
только
грохот поездов
по голове да
грохот грузовозов
перед носом-
возов
перед
носомззззззввввввввввввввввввввввввв,
— грохот, в котором
действительно
не разберешь
ни-
тттт
слова, и, чтобы
не раз-
учиться
шевелить губами,
остается безмолвно
жевать американскую
жвачку, чуингвам.
Утром и в
грозу лучше
всего в Нью-Йорке,
— тогда нет ни
одног зеваки,
ни одного лишнего.
Только работники
великой армии
труда десятимиллионного
города-
миллионного.
Рабочая
масса сползается
по фабрикам
мужских и дамских
платьев, по
новым роющимся
тоннелям подземок,
по бесчисленности
портовых работ
— и к 8 часам улицы
заполняются
бесчисленностью
более чистых
и хо-
леных,
с подавляю-щей
примесью стриженых,
голоколенных,
с за
крученными
чулками сухопарых
девиц — работ
ниц
контор и канцелярии
магазинов. Их
раскидывают
по всем этажам
небоскребов
Дантауна, по
бокам
коридоров, в
которые ведет
парадный ход
десятков
лифтов. И опять
– о том, как
несправедливо
устроено это
общество в
стихотворении
«Небоскреб
в разрезе»:
Я стремился
за 7000 верст вперед,
а приехал
на 7 лет назад.
Стихотворение написано в 1925 году, а если отнять 7 лет – получится 1918, то есть «вернулся» почти в дооктябрьскую эпоху, в общество, где все и вся делится на «чистых» и «нечистых».
А десятки
лифтов местного
сообщения с
останов
кой
в каждом этаже
и десятки курьерских
— без
остановок
до семнадцатого,
до двадцатого,
до
тридцатого.
Своеобразные
часы указывают
вам
этаж,
на котором
сейчас лифт,—
лампы, отмечающие
красным и белым
спуск и подъем.
И если у вас
два дела, — одно
в седьмом, другое
— в двадцать
четвертом
этаже, — вы берете
местный
(локал) до седьмого,
и дальше, чтобы
не
терять целых
шести минут
— пересядьте
в экс-
пресс.
До часу
стрекочут
машины, потеют
люди без
пиджаков,
растут в бумагах
столбцы цифр.
В час перерыв:
на час для служащих
и минут
на
пятнадцать
для рабочих.
Завтрак.
Каждый
завтракает
в зависимости
от недельной
зарплаты.
Пятнадцатидолларовые
— покупают
су
хой
завтрак в пакете
за никель и
грызут его со
всем
молодым усердием.
Тридцатидолларовые
идут в
огромный механический
трактир,-
ническийнннн
всунув 5 центов,
нажимают
кнопку,
и в чашку выплескивается
ровно отмеренный
кофе, а еще-
ный
два-три никеля
открывают на
огромных,
огоооустановленных
едой полках
одну из стеклянных
дверок сандвичей.
Шестидесятидолларовые
— едят серые
блины
с
патокой и яичницу
по бесчисленным
белым, как
ванная,
Чайльдсам —
кафе Рокфеллера.
Стодолларовые
идут по ресторанам
всех
национальностей
— китайским,
русским, ассирий-
ским,
индусским —
по всем, кроме
американских
безвкусных,
обеспечивающих
катар-
тартры
консервированным
мясом Армора,
лежащим
чуть
не с войны за
освобождение.
Стодолларовые
едят медленно,
— они могут и
опоздать
на работу, — и
после ухода
их под сто-
лом
валяются пузырьки
от восьмидесятиградусного
виски
(это прихваченный
для компании);
другой
стеклянный
или серебренный
пузырек, плоский
и
формой
облегающий
ляжку, лежит
в заднем кар-
ммане
оружием любви
и дружбы наравне
с мексиканским
кольтом.-
каннским
кольтом
Как ест рабочий?
Плохо ест рабочий.
Многих не
видел, но
те, кого видел,
даже
хорошо
зарабатывающие,
в пятнадцатиминутный
перерыв
успевают сглодать
у станка или
перед заводской
стеной на улице
свой сухой
завтрак.
Кодекс законов о труде с обязательным помещением для еды пока на Соединенные Штаты не распространился.
Напрасно вы будете искать по Нью-Йорку карикатурной, литературной прославленной организованности, методичности, быстроты, хладнокровия.
Вы увидите
массу людей,
слоняющихся
по улице
без дела. Каждый
остановится
и будет говорить
с вами на любую
тему. Если вы
подымете глаза
к небу и постоите
минуту, вас
окружит толпа,
вас окружит
толпа, с трудом
усовещаемая
полицейским.
Способность
развлекаться
чем-нибудь
иным, кроме
биржи сильно
мирит меня с
ньюйоркской
толпой.
Снова работа до пяти, шести, семи вечера.
От пяти до
семи самое
бушующее, самое
не
проходимое
время.
Окончившие
труд еще разбавлены
покупщиками,
покупщицами
и просто фланерами.
Там, куда развозят большинство рабочих и служащих, в бедных еврейских, негритянских, итальянских кварталах — на 2-й, на 3-й авеню, между первой и тридцатой улицами — грязь почище минской. В Минске очень грязно.
Стоят ящики со всевозможными отбросами, из которых нищие выбирают не совсем объеденные кости и куски. Стынут вонючие лужи и сегодняшнего и позавчерашнего дождя.
Бумага и гниль валяются по щиколку — не образно по щиколку, а по-настоящему, всамделишно.
Это в 15 минутах ходу, в 5 минутах от блестящей 5-й авеню и Бродвея.
Ближе к
пристаням еще
темней, грязней
и опас
ней.
Днем это интереснейшее место. Здесь что-нибудь обязательно грохочет — или труд, или выстрелы или крики. Содрогают землю краны, разгружащие пароход, чуть не целый дом за трубу выволакивающие из трюма.
Отсюда
поставляются
грабители-голдапы
на
Нью-Йорк:
в отели — вырезывать
из-за долларов
целые
семьи, в собвей
— загонять
кассиров в
меняльной
будки и отбирать
дневную выручку,
меняя
доллары проходящей,
ничего не
подозре
вающей
публике.
Если
поймают —
электрический
стул, тюрьмы
Синг-Синга.
Но можно и
вывернуться.
Идя на грабеж,
бандит заходит
к своему адвокату
и заявляет:
— Позвоните мне, сэр, в таком-то часу туда-то. Если меня не будет, значит надо нести за меня залог и извлекать из узилища.
Залоги
большие, но и
бандиты не
маленькие и
организованы
неплохо.
Выяснилось,
например, что
дом, оцененный
в
двести тысяч
долларов, уже
служит залогом
в два
миллиона,
уплаченных
за разных грабителей.
В газетах
писали об одном
бандите, вышедшем
из
тюрьмы под
залог 42 раза.
Негры, китайцы,
немцы, евреи,
русские — живут
своими
районами со
своими обычаями
и языком,
десятилетия
сохраняясь
в несмешанной
чистоте.
В Нью-Йорке,
не считая пригородов,
1 700000
евреев
(приблизительно),
1 000000 итальянцев,
500000 немцев,
300000
ирландцев,
300000 русских
250000
негров,
150000 поляков,
300000 испанцев,
китайцев, финнов.
Загадочная
картинка: кто
же такие, в сущности
говоря,
американцы,
и сколько их,
стопроцентных?
Сначала
я делал дикие
усилия в месяц
загово-
рить
по-английски;
когда мои усилия
начали увенчиваться-
чивать
успехом, то
близлежащие
(близстоящие,
сидящие)
и лавочник, и
молочник, и
прачечник, и
даже полицейский
— стали говорить
со мной
по-русски.
Возвращаясь
ночью элевейтором,
эти нации и
кварталы
видишь как
нарезанные:
на 125-й встают
негры, на 90-й
русские, на
50-й немцы и т. д.,
почти
точно.
В двенадцать выходящие из театров пьют последнюю соду, едят последний айскрим и лезут домой в час или в три, если часа два потрутся в фокстроте или последнем крике «чарлстон». Но жизнь не прекращается, — так же открыты всех родов магазины, так же носятся собвей и элевейторы, так же можете найти кино, открытое всю ночь, и спите сколько влезет за ваши 25 центов.
Придя домой, если весной и летом, закройте окна от комаров и москитов и вымойте уши и ноздри и откашляйте угольную пыль. Особенно сейчас, когда четырехмесячная забастовка 158000 шахтеров твердого угля лишила город антрацита и трубы фабрик коптят обычно запрещенным к употреблению в больших городах мягким углем.
Если вы исцарапались, залейтесь йодом: воздух ньюйоркский начинен всякой дрянью, от которой растут ячмени, вспухают и гноятся все царапины и которым все-таки живут миллионы ничего не имеющих и не могущих никуда выехать...
«Я ненавижу
Нью-Йорк в
воскресенье:
часов
в
10 в одном лиловом
трико подымает
штору на
против
какой-то клерк.
Не надевая,
видимо, шта
нов,
садится к окну
с двухфунтовым
номером
в
сотню страниц
— не то «Ворлд»,
не то «Таймса».
Час читается
сначала стихотворный
и красочный
отдел реклам
универсальных
магазинов (по
которому составляется
среднее американское
миро-
созерцание),
после реклам
просматриваются
отделы
краж
и убийств».
Потом человек
надевает пиджак
и брюки, из-под
которых
всегда выбивается
рубаха. Под
подбород-
ком
укрепляется
раз навсегда
завязанный
галстук
цвета
помеси канарейки
с пожаром и
черным
морем.
Одетый американец
с час постарается
по-
сидеть
с хозяином
отеля или со
швейцаром
на
стульях на
низких приступочках,
окружающих
дом,
или на скамейках
ближайшего
лысого скверика.
Разговор
идет про то,
кто ночью к
кому
ходил,
не слышно ли
было, чтобы
пили, а
приходили
и пили, то не
сообщить ли
о
на
предмет изгона
и привлечения
к суду прелюбодеев
и пьяниц.
К часу американец
идет завтракать
туда, где завтракают
люди богаче
его и где его
дама будет
млеть и восторгаться
над пулярдкой
в 17 долларов.
После этого
американец
идет в сотый,
в
разукрашенный
цветными стеклами
склеп генерала
и генеральши
Грандт или,
скинув сапоги
и пиджак, лежать
в каком-нибудь
скверике на
про-
читанном
полотнище
„Таймса", оставив
после себя
обществу и
городу обрывки
газеты, обертку
чуинг-
вама
и мятую траву.
Кто богаче
— уже нагоняет,
аппетит к обеду,
правя
своей машиной,
презрительно
проносясь
мимо
дешевых и завистливо
кося глаза на
более
роскошные
и дорогие.
Особенную
зависть, конечно,
вызывают у
без-
родных
американцев
те, у кого на
автомобильной
дверце
баронская или
графская золотая
коронка.
Если американец
едет с дамой,
евшей с ним,
он
целует ее немедля
и требует, чтобы
она цело-
вала
его. Без этой
«маленькой
благодарности»
он
будет
считать доллары,
уплаченные
по счету, по-
траченными
зря и больше
с этой неблагодарной
дамой
никуда и никогда
не поедет. — и
саму даму
засмеют
ее благоразумные
и расчетливые
подруги.
Если американец
автомобилирует
один, он (писаная
нравственность
и целомудрие)
будет замедлять
ход и останавливаться
перед каждой
одинокой хорошенькой
пешеходкой,
скалить в улыбке
ло
лошажьи
зубы и зазывать
в авто диким
вращением глаз.
Дама, не понимающая
его нервозности,
будет
квалифицироваться
как дура, не
понимающая
своего
счастия, возможности
познакомиться
с обладателем
стосильного
автомобиля.
Дикая мысль
— рассматривать
этого
джентльмена
как
спортсмена.
Чаще всего он
умеет только
править
(самая мелочь),
а в случае поломки
— не бу
дет
даже знать, как
накачать шину
или как
поднять
домкрат. Еще
бы — это сделают
за него бесчисленные
починочные
мастерские
и бензинные
киоски на всех
путях его езды.
В
ообще
в спортсменство
Америки я не
верю.
Сп
ортом
занимаются
главным образом
богатые б
ездельницы
Правда,
президент
Кулидж даже
в своей поездке
ежечасно
получает телеграфные
реляции о ходе
состязаний
между питсбургской
командой и
вашингтонской
командой «сенаторов»;
правда, перед
вывешенными
бюллетенями
футбольных
состязаний
народу больше,
чем в другой
стране перед
картой военных
действий только
что начавшейся
войны, — но это
не интерес
спортсменов,
это — хилый
интерес азартного,
поставившего
на пари свои
доллары за
другую команду.
И если рослы
и здоровы футболисты,
на которых
глядят
тысяч семьдесят
человек огромного
ньюйоркского
цирка, то семьдесят
тысяч зрителей
это — в большинстве
тщедушные и
хилые люди,
среди которых
я кажусь Голиафом.
Такое же
впечатление
оставляют и
американские
солдаты, кроме
вербовщиков,
выхваляющих
плакатами
привольную
солдатскую
жизнь. Недаром
эти холеные
молодцы в минувшую
войну
отказывались
влезть во французский
товарный
вагон
(40 человек или
8 лошадей) и
требовали,
мягкий,
классный.
Автомобилисты
и из пешеходов
побогаче и
поизысканее
в 5 часов гонят
на светский
или
полусветский
файф-о-клок.
Хозяин запасся
бутылками
матросского
«джина»
и
лимонада «Джиннер
Эйл», и эта помесь
дает
американское
шампанское
эпохи прогибишена.
Приходят
девицы с завороченными
чулками,
стенографистки
и модели.
Вошедшие
молодые люди
и хозяин, влекомые
жаждой
лирики, но мало
разбирающиеся
в ее тонкостях,
острят так, что
покраснеют
и пунцо
вые
пасхальные
яйца, а потеряв
нить разговора,
похлопываютппппохлопывают
даму по ляжке
с той непосредственностью,
с которой, потеряв
мысль, докладчик
постукивает
папиросой о
портсигар.
Дамы показывают колени мысленно прикидывают, сколько стоит этот человек.
Чтоб
файф-о-клок
носил целомудренный
и артистический
характер —
играют в покер
или рассматривают
последние
приобретения
хозяином
галстуки
и подтяжки.
Потом разъезжаются
по домам. Переодевшись,
направляются
обедать.
Люди
победнее (не
бедные, а победнее)
едят
получше,
богатые — похуже.
Победнее едят
дома
свежекупленную
еду, едят при
электричестве,
точно
давая себе
отчет в проглачиваемом.
Побогаче
— едят в дорогих
ресторанах
попер-
ченную
портящуюся
или консервную
заваль, едят
в
полутьме потому,
что любят не
электричество,
а
свечи.
Эти свечи меня смешат.
Все электричество
принадлежит
буржуазии, а
она
ест
при огарках.
Она неосознанно
боится своего
электричества.
Она
смущена волшебником,
вызвавшим духов
и не умеющим
с ними справиться.
Такое же
отношение
большинства
и к остальной
технике.
Создав
граммофон и
радио, они откидывают
его
плебсу,
говорят с презрением,
а сами слушают
Рахманинова,
чаще не понимают,
но делают его
почетным
гражданином
какого-то города
и препо-
дносят
в золотом ларце
— канализационных
акций
на сорок тысяч
долларов.
Создав кино,
они отшвыривают
его демосу, а
сами гонятся
за оперными
абонементами
в опере,
где
жена фабриканта
Мак-Кормик,
обладающая
достаточным
количеством
долларов, чтобы
делать
всевввсе,
что ей угодно,
ревет белугой,
раздирая вам
уши.
А в случае
неосмотрительности
капельдине-
ровввввввувров,
закидывается
гнилым яблоком
и тухлым яйцом.
И даже, когда
человек
«света» идет
в кино, он бессовестно
врет
бвам,
что бьл в балете
или в голом
ревю.
Миллиардеры
бегут с
зашумевшей
машинами,
громимой
толпами 5-й авеню,
бегут за город
в пока еще тихие
дачные углы.
«— Не
могу же я здесь
жить, — капризно
сказала мисс
Вандербильд,
продавая за
6000000 долларов свой
дворец на углу
5-й авеню и 53-й
улицы, — не могу
я здесь жить,
когда напротив
Чайльдс, справа
—
булочник,
а слева — парикмахер.
После
обеда состоятельным
— театры, концерты
и
обозрения, где
билет первого
ряда на голых
дам стоит 10
долларов. Дуракам
— прогулка
в
украшенном
фонариками
автомобиле
в китай
ский
квартал, где
будут показывать
обыкновенные
кварталы
и дома, в которых
пьется обыкн
овеннейший
чай — только
не американцами,
а китайцами.
Парам победнее
— многоместный
автобус на
»Кони-Айланд»
— Остров Увеселений.
После дол
гой
езды вы попадаете
в сплошные
русские (у нас
американские)
горы, высоченные
колеса, вздымаю
щие
кабины, таитянские
киоски, с танцами
и фо-
ном
— фотографией
острова, — чортовы
колеса,
раскидывающие
ступивших,
бассейны для
купаю
щихся,
катание на
осликах, — и
все это в таком
электричестве,
до которого
не доплюнуть
и ярчай-
шей
международной
парижской
выставке».
В отдельных
киосках собраны
все отвратительнейшие
уроды мира, —
женщина с бородой,
человек-птица,
женщина на трех
ногах и т. п.,—
существа,
вызывающие
неподдельный
восторг американцев.
Здесь же
постоянно
меняющиеся,
за грош нанимаемые
голодные женщины,
которых засовывают
в ящик, демонстрируя
безболезненное
прокалывание
шпагами; других
сажают на стул
с рычагами и
электрифицируют,
пока от их
прикосновения
к