Маяковский
Никогда
не видел, чтобы
такая гадость
вызывала
бы
такую радость.
Кони-Айленд — приманка американского девичества.
Скупые? Нет.
Страна, съедающая
в год одного
мороженого
на миллион
долларов, может
приобрести
себе и другие
эпитеты.
Бог — доллар, доллар — отец, доллар — дух святой.
Но это не
грошовое скопидомство
людей, только
мирящихся
с необходимостью
иметь деньги,
решив-
ших
накопить суммочку,
чтобы после
бросить
наживу
и сажать в саду
маргаритки
да проводить
электрическое
освещение в
курятники
любимых
наседок.
И до сих пор
ньюйоркцы с
удовольствием
рассказывают
историю, 11-го
года о ковбое
Дай
монд
Джиме.
Получив
наследство
в 250 000 долларов,
он нанял
целый
мягкий поезд,
уставил его
вином и всеми
своими
друзьями и
родственниками,
приехал
в
Нью-Йорк, пошел
обходить все
кабаки Бродвея,
спустил в два
дня добрых
полмиллиона
рублей и уехал
к своим мустангам
без единого
цента
на грязной
подножке товарного
поезда.
Нет! В отношении
американца
к доллару есть
поэзия. Он знает,
что доллар —
единственная
сила
в
его стодесятимиллионной
буржуазной
стране
(в
других тоже),
и я убежден,
что, кроме известных
всем свойств
денег, американец
эстетически
любуется зелененьким
цветом доллара,
отождествляя
его с весной,
и бычком в овале,
кажущимся ему
портретом
крепыша, символом
довольствия.
А дядя Линкольн
на долларе и
возможность
для каждого
демократа
пробиться в
такие же
люди
делает доллар
лучшей и благороднейшей
страницей,
которую может
прочесть юношество.
При встрече
американец
не скажет вам
безраз-
личное:
— Доброе утро.
Он сочувственно крикнет:
— Мек моней?
(Делаешь деньги?)
— и пройдет
дальше.
Американец не скажет расплывчато:
— Вы сегодня плохо (или хорошо) выглядите.
Американец определит точно:
— Вы смотрите сегодня на два цента.
Или:
— Вы выглядите на миллион долларов. О вас не скажут мечтательно, чтобы слушатель терялся в догадках — поэт, художник, философ.
Американец определит точно:
— Этот человек стоит 1 230 000 долларов.
Этим сказано
все: кто
ваши знакомые,
где вас
принимают,
куда вы уедете
летом и т.д. Все
на продажу!
Путь, каким вы добыли ваши миллионы, безразличен в Америке. Все — бизнес, дело, — все, что растит доллар. Получил проценты с разошедшейся поэмы — бизнес, обокрал, не поймали — тоже.
К бизнесу приучают с детских лет. Богатые родители радуются, когда их десятилетний сын, забросив книжки, приволакивает домой первый доллар, вырученный от продажи газет.
— Он будет настоящим американцем.
Газеты созданы
трестами; тресты,
воротилы трестов
запродались
рекламодателям,
владельцам
универсальных
магазинов.
Газеты в целом
проданы
так
прочно и дорого
что американская
пресса считается
неподкупной.
Нет денег, которые
могли бы
перперекупить
уже запроданного
журналиста.
А если тебе
цена такая,
что другие дают
больше, — докажи
и сам хозяин
набавит...
…В одном только Нью-Йорке выходит 1500различных газет и журналов. Больше, чем на 90% это — буржуазная пресса наипохабнейшего направления. Американский репортер — это что-то вроде старого «ростовского жулика»… Что же до американской прессы, то она живет сенсациями, убийствами и т.д. Убийства, кстати, там случаются каждый день но если бы их не было, это было бы убийством для американской прессы. Американские журналисты выглядят не такими продажными, как французские, но это от того, что американские газеты продаются целиком, вместе со своими хозяевами, раз и навсегда.
Страна такого всепоглощающего потребления не могла вызвать особого расположения поэта. А в стихотворении «Вызов» (1925) Маяковский заявляет:
Я
полпред стиха
и я
с моей страной
вашим штатишкам
бросаю вызов.
Каков же вызов этим «штатишкам»? В Америке были, конечно, у поэта выступления, лекции, поездки в крупнейшие рабочие центры страны – Нью-Йорк, Чикаго, Детройт, Кливленд, Питтсбург, Филадельфию. Встречи с рабочим, коммунистами, видевшими в поэте прежде всего представителя нового общества, многим тогда казавшегося столь притягательным. Отзывы в газетах, интервью. В самом стихотворении «Вызов» есть и облечение «капитала – его препохабия», и посылка «к чертям свинячим всех долларов всех держав». Но есть и вызов другого рода:
…Нам смешны
дозволенного зоны.
Взвод мужей,
остолбеней,
цинизмом поражен!
Мы целуем –
беззаконно! –
над Гудзоном
ваших
длинноногих жен…
Поэт в прозаичном, «смешном», зашифрованном виде сообщает о важнейшем в его личной жизни событии. Здесь, в Америке (вдали от Бриков), Маяковский встретил и полюбил женщину – Элли Джонс (Елену Петровну Зиберт, 1904-1985), из русских немцев, покинувших Россию в первые годы после революции. Все время пребывания Маяковского в Америке они были вместе. Не простым было их расствание. Елизавета и Владимир уже знали, что у них скоро будет ребенок. Поэтому стихотворение «Домой» (1925), написанное на пароходе, увозившем Маяковского их Америки обратно в Европу, начинается стихами, выражающими смятение поэта:
Уходите, мысли, восвояси.
Обнимись,
души и моря глубь.
Тот,
кто постоянно ясен, −
тот,
по-моему,
просто глуп.
15 июня 1928 года у Маяковского и Элли Джонс в США родилась дочь Хелен-Патриция. Сохранилась (не полностью) переписка родителей. Но их разделяет огромное пространство – океан… Они встретятся еще раз, в 1928 году, во Франции. Но, к сожалению, будущего у их любви не было. И его любовь – тайна для окружающих.
А в выступлении уже после поездки в Америку у киевских рабкоров – только о злободневном:
«…Про меня там распространялась всякая чепуха, а когда я спросил репортера — почему он еще не написал, что я, например, убил свою тетку, он задумался и сказал — и правда, почему не написал?» (Отчет о выступлении Маяковского у киевских рабкоров. «Пролетарская правда», Киев, 2 февраля 1926).
...Типичным бизнесом и типичным ханжеством назовем и американскую трезвость, сухой закон «прогибишен».
Виски продают все.
Зайдете даже в крохотные трактирчик, вы увидите на всех столах надпись: «Занято». Когда в этот же трактирчик входит умный, он пересекает его, идя к противоположной двери. Ему заслоняет дорогу хозяин, кидая серьезный вопрос:
— Вы джентльмен?
— О да! — восклицает посетитель, предъявляя зелененькую карточку.
Это члены
клуба
(клубов
тысячи),
говоря
просто —
алкоголики,
за
которых
поручились.
Джентльмена
пропускают
в соседнюю
комнату,
— там
с
засученными
рукавами
уже
орудуют
несколько
коктейльщиков,
ежесекундно
меняя
приходящим
содержимое,
цвета
и форму
рюмок
длиннейшей
стойки.
Тут
же за
двумя
десятками
столиков
сидят
завтракающие,
любовно
оглядывая
стол,
уставленный
всевозможной
питейностью.
Пообедав,
требуют:
— Шу бокс!
(Башмачную
коробку!)
— и
выходят
из кабачка,
волоча
новую
пару
виски.
За
чем
же
смотрит
полициях?
За тем, чтобы не надували при дележе. У последнего пойманного оптовика «бутлегера» было на службе 240 полицейских.
Когда говорят «Америка», воображению представляются Нью-Йорк, американские дядюшки, мустанги, Кулидж и т.п. принадлежности Северо- Американских Соединенных Штатов.
Странно
— потому,
что
Америк
целых
три:
Северная,
Центральная
и Южная.
С.-А. С.
Ш. не
занимают
даже
всю
Северную
— а вот
поди
ж ты!
— отобрали,
присвоили
и вместили
название
всех
Америк.
Верно потому,
что
право
называть
себя
Америкой
Соединенные
Штаты
взяли
силой,
дредноутами
и долларами,
нагоняя
страх
на
соседние
республики
и колонии.
Только
за
одно
мое
короткое
трехмесячное
пребывание
американцы
погромыхивали
железным кулаком
перед
носом
мексиканцев
по поводу
мексиканского
проекта
национализации
своих же неотъемлемых
земельных
недр; посылали
отряды на
помощь
какому-то
правительству,
прогоняемому
венецуэльским
народом; недвусмысленно
намекали Англии,
что
в случае
неуплаты долгов
может трещать
хлебная
Канада;
того же желали
французам, и
перед
конференцией
об
уплате
французского
долга
то
посылали
своих
летчиков
в Марокко
на помощь
французам,
то
вдруг
становились
мараканцелюбцами
и из
гуманных
соображений
отзывали
летчиков
обратно.
В переводе
на русский:
гони монету
и, получи, летчиков.
Что Америка
и С.-А. С. Ш. одно
и то же — знали
все. Кулидж
только оформил
это дельце из
последних
декретов, назвав
себя и только
себя американцами.
Напрасен протестующий
рев десятков
республик и
даже других
Соединенных
Штатов (например
Соединенные
штаты Мексики),
образующих
Америку.
Слово
«Америка»
теперь окончательно
аннексировано.
Но что кроется за этим словом?
Что такое Америка, что это за американская нация, американский дух?..
100%
Шеры…
облигации…
доллары…
центы…
В винницкой глуши тьмутараканьясь,
Так я рисовал,
вот так мне представлялся
стопроцентный
американец.
Родила сына одна из жен.
Отвернув
пеленочный край,
акушер демонстрирует:
Джон, как Джон.
Ол райт!
Девять фунтов,
глаза —
пятачки.
Ощерив зубовный ряд,
отец
протер
роговые очки:
Ол райт!
Очень прост
воспитанья вопрос,
Ползает,
лапы марает.
Лоб расквасил —
ол райт!
нос —
ол райт!
Отец говорит:
«Бездельник Джон.
Ни цента не заработал,
а гуляет!»
Мальчишка
Джон
выходит вон.
Ол райт!
Техас,
Калифорния,
Массачузэт.
Ходит
из края в край.
Есть хлеб —
ол райт!
нет —
ол райт!
Подрос,
поплевывает слюну.
Трубчонка
горит, не сгорает.
«Джон,
на пари,
пойдешь на луну?»
Ол райт!
Одну полюбил,
назвал дорогой.
В азарте
играет в рай.
Она изменила,
ушел к другой.
Ол райт!
Наследство Джону.
Расходов —
рой.
Миллион
растаял от трат.
Подсчитал,
улыбнулся, —
найдем второй.
Ол райт!
Работа.
Хозяин —
лапчатый гусь —
обкрадывает
и обирает.
Джон
намотал
на бритый ус.
Ол райт!
Хозяин выгнал.
Ну, что ж!
Джон
рассчитаться рад.
Хозяин за кольт,
а Джон за нож.
Ол райт!
Джон
хозяйской пулей сражен.
Шепчутся:
«Умирает».
Джон услыхал,
усмехнулся Джон.
Ол райт!
Гроб.
Квадрат прокопали черный.
Земля —
как по крыше град.
Врыли.
Могильщик
вздохнул облегченно.
Ол райт!
Этих Джонов
нету в Нью-Йорке.
Мистер Джон,
жена его
и кот
зажирели,
спят
в своей квартирной норке,
просыпаясь
изредка
от собственных икот.
Я разбезалаберный до крайности,
но судьбе
не любящий
учтиво кланяться,
я,
поэт,
и то американистей
самого что ни на есть
американца.
Отъезд. Пристань компании «Трансатлантик» на конце 14-й улицы.
Отплывал машущий платкам, поражающий при въезде Нью-Йорк.
Замахнулась кулаком с факелом американская баба-свобода, прикрывшая задом тюрьму Острова Слез.
На обратном безлюдии он старался оформить основные американские впечатления.
ПЕРВОЕ. Футуризм голой техники, поверхностного импрессионизма дымов да проводов, имевший большую задачу революционизирования застывшей, заплывшей деревней психики, — этот первобытный футуризм окончательно утвержден Америкой.
Перед работниками искусства встает задача Лефа: не воспевание техники, а обуздание ее во имя интересов человечества. Не эстетическое любование железными пожарными лестницами небоскребов, а простая организация жилья.
Что автомобиль?.. Автомобилей много, пора подумать, чтобы они не воняли на улицах.
Не
небоскреб —
в котором жить
нельзя, а живут.
С-под колес проносящихся элевейторов плюет пыль, и кажется поезда переезжают ваши уши.
Не грохот
воспевать, а
ставить
глушители
— нам, поэтам,
надо разговаривать
в вагоне.
Безмоторный
полет, беспроволочный
телеграф, радио,
бусы, вытесняющие
рельсовые
трамваи, собвей,
унесшие пол
землю всякую
видимость.
Может быть
завтрашняя
техника, умильонивая
силы человека,
пойдет по пути
уничтожения
строек, грохота
и прочей технической
внешности.
ВТОРОЕ.
Разделение
труда
уничтожает
чело-
вечессвеческую
квалификацию.
Капиталист,
отделив и выделив
материально
дорогой ему
центр рабочих
(специалисты,
желтые заправилы
союзов и т.д.),
с остальной
рабочей массой
обращается
как с неисчерпаемым
товаром.
Хотим
— продадим,
хотим — купим.
Не согласитесь
работать —
выждем, забастуете
— возьмем других.
Покорных и
способных
облагодетельствуем,
непокорным
— палки казенной
полиции, маузеры
и кольты детективов частных контор.
Умное
раздвоение
рабочего класса
на обыкно
венных
и привилегированных,
невежество
трудом
высосанных
рабочих, в которых
после хорошо
организованного
дня не остается
силы, нужной
даже для мысли;
сравнительное
благополучие
рабочего,
выколачивающего
прожиточный
минимум;
несбыточная
надежда на
богатство в
будущем, смакуемая
усердными
описаниями
вышедших из
чистильщиков
миллиардеров
настоящие
военные крепости
на углах многих
улиц — грозное
слово «депортация»
далеко отдаляют
какие бы то ни
было веские
надежды на
революционные
взрывы в Ам
ерике.
Разве что откажется
от каких-нибудь
оплат долгов
революционная
Европа. Или на
одной
вытянутой
через Тихий
океан лапе
японцы начнут
подстригать
когти (предвидел).
ТРЕТЬЕ. Возможно, фантастика. Америка жиреет. Люди с двумя миллиончиками долларов считаются небогатыми начинаюшими юношами.
Деньги взаймы даются всем — даже римскому папе, покупающему дворец напротив, дабы любопытные не заглядывали в его папские окна.
Эти деньги берутся отовсюду, даже из тощего кошелька американских рабочих.
Банки ведут бешеную агитацию за рабочие вклады.
Эти вклады создают постепенно убеждение, что надо заботиться о процентах, а не о работе.
Бывшие рабочие, имеющие еще неоплаченный рассрочный автомобиль и микроскопический домик, политый потом до того, что неудивительно, что он вырос и на второй этаж, — этим бывшим может казаться, что их задача — следить, как бы не пропали их папские деньги.
Может статься, что Соединенные Штаты сообща станут последними вооруженными защитниками безнадежного буржуазного дела, — тогда история сможет написать хороший, типа Уэльса, роман «Борьба двух светов».
Цель очерков — заставить в предчувствии далекой борьбы изучать слабые и сильные стороны Америки…