Творчество братьев Стругацких
И тут, пожалуй, можно реабилитировать земную науку: не она оказалась не готовой к встрече с более высоким разумом, к решительному рывку прогресса; хармонтское общество оказалось не готовым.
С каждым витком сюжетной спирали Стругацкие делают образ Зоны все обобщенней, она приобретает почти мифологические очертания. Как крайнее выражение надежд, разочарований, радостей, печалей, откровений мечтаний о лучшей жизни в легендах сталкеров возникает Золотой Шар, который якобы исполняет любые желания. Но чтобы высказать ему свою просьбу, надо преодолеть, помимо множества жутких препятствий, еще и «мясорубку», которая — совсем как в древней сказке — требует принести в жертву одного человека, чтобы мог пройти второй.
И вот Рэдрик Шухарт идет в свой последний маршрут по Зоне. Зачем он идет, что хочет выпросить этот матерый, во всём разуверившийся сталкер у новоявленного космического божка? На этот раз—не за наживой. Цель его и возвышенна и эгоистична одновременно—спасти дочь. И ради этого он берёт с собой романтически настроенного юношу, который, конечно, ни о чём не подозревает. Шухарт лично ничего не имеет против мальчика, напротив, по дороге он начинает испытывать все больше дружеских чувств к своему попутчику, но он затаптывает в себя человеческие побуждения, он заранее положил на одну чашу весов судьбу своей дочери, а на другую — жизнь Артура. И выбрал. К тому же он не сомневается, что и Артур идет к Золотому Шару, чтобы попросить у того что-нибудь столь же личное, скорее всего даже куда более эгоистичное. Но, делая свой последний роковой шаг, молодой человек успевает выкрикнуть свое сокровенное желание, ради которого он и пошел на смерть: «Счастья для всех!.. Даром!.. Сколько угодно счастья!..»
Эти же слова, став лицом к лицу с Золотым Шаром и как бы выполняя последнюю волю погибшего, произнесет потрясенный, сломленный и слишком поздно возрожденный Рэдрик Шухарт, профессиональный сталкер, 31 года от роду, забывший на тот момент и о дочери и о себе.
Но даже в этом своем прозрении, в этом последнем порыве Шухарт остается сыном того общества, которое эго сформировало. И погибший мальчик тоже. Их долго приучали к вере в различных идолов, и разве в своей молитве не напоминают они первобытных охотников, которые просят у каменного истукана удачной охоты для всего племени? Может быть, в личном плане для данного охотника это серьезная победа над эгоистическими стремлениями захватить все одному себе, но почему, собственно, люди должны выпрашивать себе счастье у добреньких дядей из космоса? Так, мне кажется, надо трактовать неожиданную и драматическую финальную сцену, но, может быть, читателям было бы легче разобраться в задуманном, если бы авторы каким-то образом высказали бы и свою оценку происходящего...
В «Пикнике» Стругацкие достигли уровня лучших страниц своей прозы. Правда не кажутся такой уж находкой противные ожившие мертвецы, а главное — некоторые особенности речи героев,
В сущности, авторы «Пикника на обочине» находились в сложном положении переводчика, который должен донести до русского читателя особенности жаргонной речи каких-нибудь иностранных гангстеров, найти тот оптимальный вариант, при котором этот словарный состав будет и понятен русскому читателю и в то же время не потеряет своей национальной и социальной принадлежности. Стругацкие, понятно, ничего переводят, на образ они создают вполне определенный: страна в которой живёт Шухарт, условна, но и в этой условности тоже есть своя определённость. И вдруг герой «Пикника» начинает выражаться языком «наших» стиляг их «блатных», что, конечно, нарушает цельность этого сложного поучительного характера.
Стругацкие умеют придать отвлечённым и абстрактным на первый взгляд категориям — будущее человечества, судьбы цивилизации, нравственная самостоятельность личности — живую плоть, претворить их в жизненную практику своих героев. А средством «концептуализации» сюжетного материала в зрелой прозе писателей все чаще становится ситуация выбора. Разумеется, выбор всегда присутствовал в их произведениях, но поначалу — лишь на вспомогательном «обиходном» уровне. Поворотной в этом смысле стала повесть «Улитка на склоне» (та её часть, что была опубликована в сборнике фантастики «Эллинский секрет» в 1966 году), где ситуация выбора обретает психологическую осязаемость и определяет смысловую перспективу повествования.
Итак, Кандид, сотрудник биостанции, которая извне наблюдает за таинственным Лесом, в результате аварии оказался в самом Лесу, среди его обитателей. Странный мир открывается его взгляду: здесь растительные и животные формы обладают повышенной биологической активностью, а вот люди вялы, апатичны и, очевидно, находятся на грани вымирания. Лес все теснее сжимает свои кольца вокруг их убогих деревень.
Проблему продолжения человеческого рода её представительницы решили с помощью партеногенеза — встречающегося в природе способа однополового размножения. Эти женщины — Хозяйки Леса — научились повелевать разными биологическими формами, поставили себе на службу животных и насекомых, травы и деревья. Но одной из целей их рациональной и динамичной цивилизации стало устранение с пути прогресса «неперспективных» с эволюционной точки зрения видов, исправление «ошибок природы». К этим ошибкам они относят и мужскую часть населения Леса. Поэтому они и ведут исподволь наступление на деревни...
Казалось бы, Кандиду легче найти общий язык с Хозяйками Леса, склад мышления которых гораздо ближе к его собственному, чем примитивные психические механизмы жителей приютившей его деревни. К тому же контакт с ними даст надежду на возвращение к своим. Но Кандид почти без колебаний выбирает путь борьбы на стороне «соплеменников», почти наверняка обреченных. И не только из благодарности к ним за свое спасение. Кандид решает: ему не по пути с природной закономерностью, даже с прогрессом, если их приходится оплачивать ценою гибели разумных существ, пусть слабых и плохо приспособленных. Цивилизация Хозяек Леса, может быть, изначально лишена гуманистических оснований, которые здесь «не действительны». Но он-то, Кандид — человек, и должен делать свой выбор, исходя из системы человеческих ценностей и норм.
В «Улитке на склоне» начинаются — если не хронологически, то по существу — Стругацкие семидесятых. В их голосе заметно поубавилось мажорных нот, взгляд на мир стал трезвее и жёстче. Действительность оказалась не слишком восприимчивой к императивам разума и нравственности, обнаружила свою «непрозрачность», инерционность. Социальное зло демонстрировало поразительную живучесть и способность к мимикрии. К тому же именно в это время стала наглядно выявляться недостаточность духовного багажа, с которым отправилось в жизнь поколение «младших научных сотрудников», поколение «буря и натиска». Слишком легко его нравственные устои размывались волнами моря житейского, слишком восприимчивыми оказались многие его представители к энтропийным тенденциям: примирению с обстоятельствами, уходу в частную жизнь, подчинению рутинным схемам поведения. И творчество Стругацких по-своему откликается на это изменение общественно-психологической атмосферы. Оно все больше сосредоточивается на поиске надежных этических ориентиров в противоречивом мире, где действуют законы релятивистской механики. На смену пафосу первопроходчества, на смену полемическому задору приходит энергия упорного, несуетного размышления, склонность к моделированию сложных нравственных коллизий.
Очень непохожи друг на друга произведения 70-х годов: «Пикник на обочине» и «Малыш», «Парень из преисподней» и «За миллиард лет до конца света». А все же есть между ними и подспудная смысловая перекличка. Героя всех этих повестей поставлены в условия острого внутреннего конфликта, конкуренции ценностных установок, их раздирают противоречивые мотивы и побуждения. Выбор предстаёт здесь рядовым свойством человеческой природы, чуть ли не синонимом разумности: нужно быть разумным, чтобы выбирать, нужно выбирать, чтобы быть разумным.
Максимального напряжения и в то же время кристальной прозрачности тема нравственного выбора достигает в повести «За миллиард лет до конца света». После обманчиво фантасмагорических и бравурных по темпу экспозиции и завязки возникает ситуация экспериментальной, лабораторной чистоты. Суть ее в следующем. Несколько ученых, ведущих исследования в разных областях науки, вдруг сталкиваются с противодействием некой могучей силы, мешающей им продолжать работу. Природу этой силы Стругацкие сознательно выносят за скобки: то ли это внеземная цивилизация, то ли сама Природа взбунтовалась против человеческого разума, дерзающего проникать в сокровенную структуру мироздания. Важно другое. У Твардовского в «Василии Тёркине» солдату предлагается определить свою линию поведения, когда на него «прёт немецких танков тыща». В сходном положении оказываются и персонажи повести Малянов в Вайнгартен, Губарь и Вечеровский. Сила, противостоящая им, безлика и безжалостна. А главное, в отношениях с ней каждый может рассчитывать только на себя — никакая внешняя инстанция, никакой государственный орган не придёт на помощь. Чем-то надо жертвовать — или верностью своему делу, научному и человеческому долгу, или благополучием, здоровьем, а может, и самой жизнью, больше того — безопасностью близких и любимых людей.
Как видим, условия эксперимента заданы с избыточной жесткостью, рассчитаны на многократные перегрузки. И Стругацкие своих героев не представляют сверхгигантами. Почти все они один за другим сдаются, находя себе те или иные оправдания. Упорствует одни лишь математик Вечеровский — его образ задан как герой - Гораздо интереснее анализ состояния главного героя повести, астронома Малянова. Тот, почти уже сломившись, никак не может сделать последнего шага, переступить черту...
Удачей Стругацких стала, как раз психологически достоверная передача болезненности этого акта капитуляции, отказа от лучшего в себе, от стержня своей личности. Как страшно становится Малянову, заглянувшему в своё будущее «по ту сторону», какой тоскливой, обесцененной видится ему жизнь, в которой он перестанет быть самим собой. Поэтому Малянов, сидя в комнате Вечеровского, повторяя слова, полные безысходной горечи: «С тех пор все тянутся передо мною кривые, глухие, окольные тропы». Ему, мучающемуся в нерешимости, гораздо хуже, чем хозяину, уже сделавшему свой выбор...
Похоже, однако, что Стругацкие чувствуют себя не слишком уютно в разреженном, прозрачном пространстве чистой притчи с ее жесткой, несколько формализованной логикой. Во всяком случае, в следующем своем произведении — «Жук в муравейнике» — писатели вновь обращаются к острому и извилистому сюжету, а тему выбора осложняют многочисленными и разнонаправленными аргументами, соображениями «за» и «против».
Профессор Лев Абалкин, выполнявший ответственное задание на планете Саракш, внезапно и при загадочных обстоятельствах возвращается на Землю. Сотруднику службы безопасности Максиму Каммереру поручено выяснить его местонахождение. По ходу поисков Каммерер проникает в суть «казуса Абалкина», уясняет себе его истинное значение. Абалкин — один из тринадцати человек, к появлению которых на свет предположительно причастна таинственная и могучая внеземная цивилизация Странников. На одном из астероидов земная экспедиция обнаружила оставленный Странниками «саркофаг» с тринадцатью человеческими яйцеклетками. Судьбу еще не родившихся «подкидышей» обсуждала комиссия, составленная из лучших умов Земли. Было решено подарить им жизнь, но взять под строгое негласное наблюдение — ведь не исключено, что Странники попытаются использовать их в целях, враждебных человечеству.
Были приняты меры, чтобы направить судьбу каждого из «усыновленных» по тщательно продуманному руслу. И долгое время все шло хорошо. Но вот Абалкин стал совершать странные, непредсказуемые поступки. Как теперь быть с ним? На одной чаше весов судьба Льва Абалкина, его право на достойную, нормальную — по меркам воспитавшего его общества — жизнь. На другой — потенциальное благополучие всей земной цивилизации.
В повести видны контуры жизни коммунистического общества XXII века, принципиально то, что решение коллизии не предрешено, что ценность отдельной человеческой жизни оказывается соизмеримой с всеобщим благом. Можно ли лучше выявить меру гуманности этого общества, меру его «расположенности» к личности?
Но писатели этим не довольствуются. В их намерения менее всего входит создание благостных картин «золотого века», ожидающего наших потомков. Скорее наоборот: Стругацкие хотят показать, что проблемность, драматическая противоречивость присущи жизни на любых уровнях ее социальной организации. За конкретным «казусом Абалкина» вырисовываются контуры вопросов острых и общезначимых. Всегда ли на пользу человечеству осуществление всех мыслимых научных идей? Как осуществлять функции контроля, а порой и принуждения (именно этим заняты герои повести, сотрудники КОМКОНа Сикорски и Каммерер) в условиях безгосударственного, самоуправляющегося общественного строя? Наконец, как на практике совместить интересы социального целого с правами и свободами каждой отдельной личности? Вопросы эти, как видим, не менее актуальны для нас, чем для людей далекого будущего.
Финал повести трагичен и непривычно — даже для Стругацких — «открыт». Руководитель службы безопасности Сикорски убивает Абалкина. Так и остается невыясненным, что руководило поступками Абалкина: программа Странников или оскорбленное достоинство человека, чувствующего, что его судьбой пытаются управлять со стороны. Можно, пожалуй, и упрекнуть авторов в том, что динамичная «расследовательская» фабула повести и ее непростая внутренняя тема оказались слишком далеко разведенными. Во всяком случае, «Жук в муравейнике» вызвал противоречивые отклики среди читающей публики и критиков.
5. Язык и стиль повестей Стругацких
Фантастика - трудный жанр. Он требует от автора не только богатого воображения, но и умения заставить читателя поверить, в невероятное. Вместе с тем это жанр очень увлекательный и очень массовый; круг читателей фантастических произведений нельзя определить ни социальными, ни возрастными признаками. Для автора – это жанр больших возможностей, но ещё больших требований. Авторов-«детективов» и авторов-«фантастов» подстерегает одинаковая опасность: не выручит ни лихо закрученный сюжет, ни неистовая выдумка, если беден язык. Ведь язык фантастических произведений подчиняется условиям, специфичным для всей художественной литературы.
Разумеется, богатство языка не определяется многообразием существующих и несуществующих терминов. Напротив, обилие терминологии вообще вредно для любого художественного произведения. Злоупотребление словами непонятными, но отмеченными печатью «научности» в некоторых фантастических повестях пародируется А. и Б. Стругацкими: «Другой юноша нёс своё: «я нашёл, как применить здесь нестирающиеся шины из полиструктурного волокна с вырожденными аминными связями и неполными кислородными группами. Но я не знаю пока, как использовать регенерирующий реактор на субтепловых нейтронах. Миша, Мишок! Как быть с реактором?». Присмотревшись я без труда узнал велосипед» (Понедельник начинается в субботу).
Сами А. и Б. Стругацкие сравнительно редко используют слова, требующие обращения к технической энциклопедии. Нo авторы социального направления в фантастике (в противоположность направлению техническому). Фантастическое в их произведениях обычно зависит от временной ситуации — действие переносится в будущее, а конфликты создаются столкновением людей разного мировоззрения. В этом смысле повести Стругацких современны; фантастика оборачивается не литературно художественным Жанром, но приемом, который в некоторых своих применениях можно расценить как иносказательный, эстонский. Недаром сами авторы в предисловии к повести «Понедельник начинается в субботу» пишут: «сказка, как известно, ложь, да в ней намек».
Боясь быть скучными, Стругацкие стремятся максимально использовать такие средства языка, которые, по их мнению, отражают разговорную речь. Здесь, по-видимому, преследуется и другая цель: подчеркнуть реальность происходящею, сделать описываемое более достоверным. Такую речь, правда, редко услышишь в жизни, чаще всего она звучит в устах участников некоторых неудачных передач КВН,— бойкая, обильно уснащенная остротами, эта речь вызывает, скорое, не веселье, а скуку: «Пауль Рудак! — заорал кто-то из тащивших.— Наша кладь тяжела! Где твои сильные руки? — О нерадивые! —воскликнул Рудак.— Мои сильные руки понесут заднюю ногу! — Давайте я понесу заднюю ногу,— сказал Женя.—Я её оторвал, я её и понесу» (Полдень, XXII век. Возвращение). Фраза «Я её оторвал, я ее и понесу» строится по модели реплики Тараса Бульбы, ставшей крылатой, «Я тебя породил, я тебя и убью».
Видоизменение устойчивого оборота часто применяется в языке фельетона, но его неумеренное использование в художественной литературе, — если не преследуется сатирическая цель, а такая цель не стояла перед авторами «Полдня»,— не является оправданным. Тяготение к этому приему можно подтвердить и другим примером из названного произведения: «Странник, новые анекдоты есть? — Есть, — сказал Поль. — Только неостроумные. — Мы сами неостроумные...— Пусть расскажет. Расскажи мне анекдот, и я скажу, кто ты». Фраза «Расскажи мне анекдот, и я скажу кто ты» явно перекликается с поговоркой «Скажи, кто твои друг, и я скажу, кто ты».
Но не всегда видоизменения устойчивого оборота осуществляются ради красного словца. Они несут несомненную идеологическую нагрузку и служат одним из активных средств создания образа. Иногда здесь происходит следующее: сочетание, широко употребительное в какой-то период (и прессе, языке радио и т. д., то есть в той сфере, которую обычно называют сферой массовой коммуникации) произносится отрицательным персонажем и является в его речи неким демагогическим приемом. Но ведь за этим сочетанием стоит и опредёленное содержание, а у читателя совершенно отчетливо возникает представление, что данное сочетание только демагогия, и больше ничего, и что пользовались им люди, подобные Выбегалле (один из персонажей повести «Понедельник начинается в субботу»), о котором авторы пишут: «Был он циник и был он дурак». Приведем пример: «...Конечно, товарищу Хунте, как бывшему иностранцу и работнику церкви, позволительно временами заблуждаться, но вы-то, товарищ Ойра-Ойра, и вы, Федор Симеонович, вы же простые русские люди! — И П-прекратите д-демагогию! — взорвался наконец и Федор Симеонович.— К-как вам но с-совестно нести такую чушь? К-ка-кой я вам п-простой человек? Это д-дубли у нас простые!..— Я могу сказать только одно,— равнодушно сообщил Кристобаль Хозевич.— Я простой бывший Великий Инквизитор, и я закрою доступ к нашему автоклаву до тех пор, пока не получу гарантии, что эксперимент будет производиться на полигоне» (Понедельник начинается в субботу).
Обыгрывание прилагательного простой перекочевало и в повесть «Стажеры»: « — Ну что вы! — сказал Юрковский благодушно. — Я всего лишь ...э-э... простой ученый...— Были вы простым учёным! Теперь вы, извините за выражение, простой генеральный инспектор».
Образ персонажа создается не только речевой характеристикой. Выходя за рамки непосредственного языкового анализа, остановимся несколько подробнее на образе Выбегаллы. Надо отдать должное Стругацким: персонаж обрисован очень красочно. Профессор Выбегалло — жулик в науке. Но демагогия Выбегаллы связывается с такими, например, деталями, как чтение популярных лекции и контакты с прессой. И хотят того авторы или не хотят, но получается, что и чтение лекций, и публикации популярных статей по научной проблематике определяются одним — желанием стяжать дешевые лавры.
А. и Б. Стругацкие глубоко заблуждаются, когда пишут (в том же «Понедельнике»); «Дело в том, что самые интересные и изящные научные результаты сплошь и рядом обладают свойством казаться непосвященным заумными и тоскливо-непонятными». Ho свойство подлинных научных открытий состоит как раз в том, что они могут излагаться а самой разной форме, даже такой, какая доступна «непосвященным». Мнимое же открытие, напротив, требует только наукообразного изложения, ибо описание обычным литературным языком показало его несостоятельность. Односторонняя оценка отдельных явлений общественной жизни ведет к той самой демагогии, которую Стругацкие как будто стремятся разоблачить.
Герои Стругацких шутят в самых разных ситуациях и обстоятельствах. Даже когда проводится опасный и ответственный эксперимент, героя не покидает чувство сомнительного юмора: «Было слышно, как кто-то кричал звонким веселым голосом:— Шестой! Сашка! Куда ты лезешь, безумный? Пожалей своих детей! Отойти на сто километров, ведь там опасно! Третий! Третий! Тебе русским языком было сказано! Держись в своре со мной! Шестой, не ворчи на начальство! Начальство проявило заботу, а ему уже нудно!..» (Стажёры). Но «нудно» становится не только «шестому», но и читателю, когда он знакомится с другими высказываниями и распоряжениями начальника Кости: «Только не говорите мне, что вы не поняли! – закричал Костя. – А то я в вас разочаруюсь. Голубоглазый подплыл к нему (дело происходит в невесомости) и начал что-то шептать. Костя выслушал и заткнул ухо блестящим шариком. - Пусть ему от этого будет лучше. – сказал он и звонко закричал: - Наблюдатели, послушайте меня, я опять командую! Все сейчас стоят хорошо, как запорожцы на картине у Репина! Только не касайтесь больше управления!..» и т.д.
Именно в уста лихого Кости вкладывается неологизм, созданный по модели одесского жаргона: «..я скажу вам всё коротко и ясно, как любимой девушке: эти декламированные кое-какеры из нашего дорогого МУКСа на что-нибудь жалуются». Чтобы слово не прошло как-нибудь мимо читательского внимания, авторы снова возвращаются к нему в конце главы: «Вот они, люди, Юра! – (это уже говорит Юрковский, «Громовержец» и «Зевес», как его характеризует один из персонажей повести «Стажеры») – Настоящие люди! Работники. Чистые. И никакие кое-какеры им не помешают».
Остроумие - это обычно удел положительных персонажей. Но в общем они изъясняются языком литературным. Лишь в момент особо сильных волнений положительный герой рискнет сказать «дурак», а в самом крайнем случае — «сволочь». Но положительный герой может поддерживать разговор в тоне, выражаясь мягко, весьма игривом. При этом А. и Б. Стругацкие пользуются таким приемом: вводится персонаж, который участвует в какой-то отдельной сцене, отдельном эпизоде -— ни до, ни после этот персонаж в произведении никак не фигурирует, а к сюжетной линии не имеет ни малейшего касательства. Его задача — подавать реплики герою и провоцировать его на такие высказывания, которые отнюдь не повышают художественных достоинств произведения. Оказавшись в двусмысленном положении, герой, при всех своих несомненных высоких качествах, поддерживая беседу, вполне остается на «соответствующем уровне.
В повести «Хищные вещи века» передается разговор главного героя Ивана Жилина с некоей Илиной: «Она щелкнула зажигалкой и закурила...— Что вы здесь делаете?—Жду Римайера.— Да нет. Чего вас принесло к нам? От жены спасаетесь?—Я не женат, - сказал я скромно.— Я приехал написать книгу. — Книгу? Ну и знакомые же у этою Римайера... Книгу он приехал написать. Проблема пола у спортсменов - импотентов. Как у вас с проблемой пола? – Это для меня не проблема,— сказал я скромно. А для вас?». Здесь полупристойные высказывания облекаются в форму литературной лексики, зато в речи отрицательных персонажей попадаются слова и обороты, заведомо чуждые литературному языку: «Золотая молодежь вернулась к стойке бара, и скоро оттуда послышалось обычное: «Надоело... Скучища у нас тут. Марсиане? Ерунда, плешь... Чего бы нам отколоть, орлы?» (Второе нашествие марсиан).
Если по части острот в произведениях Стругацких наблюдается некоторое однообразие, то по части ругательств авторы более изобретательны. Ругаются опять-таки персонажи отрицательные или с отсталым мировоззрением: «Обломать этим вонючкам рога, - гремел он. - Дать этому дерьму копоти и отполировать сволочам мослы» (Второе нашествие марсиан); « - Гниды бесстыжие, - рычал он, - пр-р-роститутки... собаки свинячьи... По живым людям! Гиены вонючие, дряни поганые... Слегачи образованные, гады...» (Хищные вещи века. Поясним, что слово слегачи (слегач) вполне соответствует всей основной отборной лексике в приведенном отрывке и является самым страшным ругательством в стране, описанной и указанной повести).
Конечно, браниться в художественном произведении позволительно не только отрицательным персонажам, но и положительным. И шутить тоже. Но всякий прием в художественной литературе должен оцениваться как со стороны функциональной оправданности (на сколько он умён в речи данного персонажа, при данных обстоятельствах), так и со стороны «соразмерности и сообразности» во всей структуре произведения. Писатель не может оправдаться тем, что «так говорят в жизни». Разговорная речь – лишь материал, из которого автор создаёт диалоги и монологи.
Критика неоднократно указывала па новаторство Стругацких в жанре фантастики. Что касается языка, то это новаторство состоит не столько в создании новых приемов художественного изображения, сколько в усвоении приемов, уже существующих в советской художественной литературе. Во многих текстах и контекстах их повестей угадывается и стиль Л. Н. Толстого (в особенности синтаксиса), и стиль И. Ильфа и Е. Петрова (в почти дословном использовании некоторых сочетаний с определенной экспрессивно-эмоциональной окрашенностью, сравним: «абсолютно не на чем со вкусом посидеть» у И. Ильфа и И. Петрова — «абсолютно не на что со вкусом поглядеть» у А. и Б. Стругацких), и стиль А. Шварца (в частности речевая характеристика глуповатого Арканарского короля в повести «Трудно быть богом» очень близка репликам «голого короля» в пьесе Л. Шварца «Голый король»).
Многим повестям А. и Б. Стругацких свойственны и острота сюжета, и гибкость стиля, есть у них и удачные образы. Но популярность жанра ко многому обязывает писателя-фантаста: о его произведении судят по языку, и по содержанию, и по тем идеям, которые заключены в произведении.
III. Заключение
Что ж, полемика, споры, откровенное высказывание несовпадающих мнений стали в последнее время привычными явлениями нашей жизни, не только литературной, но и общественной. И разве нет в этом заслуги братев Стругацких, книги которых всегда внушали нам, что думать – не право, а обязанность человека? Да и на сегодняшнем, сложном и многообещающем этапе нашего развития творчество Стругацких остаётся в высшей степени актуальным. Ведь их книги, помимо прочего,- отличные «тренажёры» мысли, социального воображения, чувства нового. Они вновь и вновь напоминают нам о «неизбежности странного мира», помогают нам готовиться к встречам с будущим, которое ведь наступает с каждым новым днём.
Библиография
Сочинения
1.Собр. соч.: В 12 т. М., 1991-93; Куда ж нам плыть?: Сб. публицистики. Волгоград, 1991;
2.Стругацкие о себе, лит-ре и мире: Сб-ки за 1959-66, 1967-75, 1976-81, 1982-84. Омск, 1991-94;
3.Стругацкий Б. Больной вопрос: Бесполезные заметки//3везда. 1993, №4;
4.Попытка к бегству. Малыш. Волны гасят ветер: Пов. Сталкер: Лит. запись к/ф. М., 1997.
Литература
5.Черная Н. Через будущее о настоящем//Дружба народов. 1963, №4;
6.Р е в и ч В. Худож. «душа» и научные «рефлексы»//Молодая гвардия. 1965, №4;
7.Ефремов И. Миллиарды граней будущего/Комсомольская правда. 1966, 28 янв.;
8.Лебедев А. Реалистическая фантастика и фантастическая реальность//Новый мир. 1968, №11;
9.Бритиков А. Ф. Рус. сов. научно-фантастический роман. Л., 1970;
10.Щек А. В. О своеобразии научной фантастики Стругацких. Самарканд, 1972;
11.Урбан А. А. Фантастика и наш мир. Л., 1972;
12.Р е в и ч В. Позднее прозрение Рэда Шухарта/Книжное обозрение. 1976, №6;
13.Сербиненко В. Три века скитаний в мире утопии/Новый мир. 1989, №5;
14.Амусин М. В зеркалах будущего Лит. обозрение. 1989, №6;
15.Снегирев Ф. [Казаков В. Ю.] Время учи-телей//Сов. библиография. 1990, №1;
16.Пикник в