Достоевский, петрашевцы и утопический социализм («Село Степанчиково и его обитатели»)
Рецепт подобной криптопародийности, как отчасти уже было отмечено, [lvi] Достоевский мог найти и в опубликованной лишь в 1855 году пушкинской «Заметке о “Графе Нулине”». В ней был вскрыт не только пародийный характер поэмы относительно французской романтической историографии с ее культом детерминизма, но и созревший еще до восстания декабристов скептицизм Пушкина относительно возможности изменения истории посредством единичного исторического события. [lvii] Однако в первую очередь – и вдобавок в применении к тому же самому материалу – Достоевский нашел его во втором томе «Мертвых душ».
В.Алекин, в целом убедительно вскрывший черты А.Е.Врангеля в Ростаневе и отражения отношений между Достоевским и Врангелем в паре «Опискин – Ростанев», лишь отчасти показал, что некоторые из перечисленных выше черт отмечались современниками и в самом Достоевском по выходе его из острога. Примеры, доказывающие это, можно умножить. Так, например, о том, что Достоевский «страшно самолюбив и неуживчив, что он перессорился со всеми» (18, 194) упоминал в своих воспоминаниях и А.Н.Майков. О том, что Достоевский «сделался раздражительным до последней степени» и что «его обвиняли в чудовищном самолюбии, в зависти к Гоголю» писал Д.В.Григорович.[lviii] С.Д.Яновский вспоминал, что в конце 1848 года с Достоевским произошла резкая перемена, результате которой «он сделался каким-то скучным, более раздражительным, более обидчивым и готовым придираться к самым ничтожным мелочам», а «по возвращении из Сибири явно обнаруживал два свойства, которые мы все заметили в нем: беспримерное самолюбие и страсть порисоваться». [lix]
Таким образом, в облике, характеристиках и речах Опискина можно найти черты и Гоголя, и Белинского, и Петрашевского, и «лишнего человека» рудинского типа, и, наконец, самого Достоевского. При этом довольно явное пародирование Гоголя, по-видимому, служит среди прочего также и некоторым прикрытием пародийности по отношению к Белинскому, Петрашевскому и петрашевцам. Однако этот узкий, криптографический план пародии, будучи лишь едва намечен, так что он выявляется только с помощью скрупулезного филологического анализа, вместе с явным гоголевским планом образует в повести широкий план пародии, который, по нашему убеждению, и является в ней основным.
В этом-то и заключается художественное новаторство Достоевского в «Селе Степанчикове», появившемся на фоне целой литературной традиции памфлетного пародирования Петрашевского, петрашевцев и других литературных и общественных деятелей 1840-х годов: драмы А.А.Григорьева «Два эгоизма», в которой пародийно выведены К.С.Аксаков и М.В.Петрашевский, повести Салтыкова-Щедрина «Запутанное дело» с пародией на А.Н.Плещеева в образе Алексиса Звонского или позднейшего «романа с ключом» А.И.Пальма «Алексей Свободин». [lx] Объект этой типизированной пародии, воспользовавшись выражением, которое часто употреблял сам Достоевский, можно определить следующим образом: люди сороковых годов, [lxi] то есть наивные мечтатели, пламенные романтики и односторонние идеалисты, парадоксальным образом обнаруживавшие свою близость друг к другу в болезненном самолюбии, безграничном актерстве и крайнем деспотизме, грубо пользовавшемся прекраснодушной уступчивостью, независимо от принадлежности к тому или иному политическому лагерю и той или иной политической платформе или утопии. [lxii]
< 2 X>
Криптопародийность «Села Степанчикова» заключается, однако, не только в скрытом шаржировании отдельных черт русских социалистов и «лишних людей» 1840-х годов, но и в травестировании и полемической интерпретации некоторых идей французского утопического социализма и вольномыслия в самом широком смысле этого слова. В повести есть и прямые выпады в адрес вольнодумства и атеизма. Так, в эту сторону направлено описание смерти генерала Крахоткина, «вольнодумца и атеиста старого покроя» (3, 7): «Бывший вольнодумец, атеист струсил до невероятности. Он плакал, каялся, подымал образа, призывал священников. Служили молебны, соборовали. Бедняк кричал, что не хочет умирать, и даже со слезами просил прощения у Фомы Фомича. <…> Дочь генеральши от первого брака, тетушка моя, Прасковья Ильинична <…> подошла к его постели, проливая горькие слезы, и хотела было поправить подушку под головою страдальца; но страдалец успел-таки схватить ее за волосы и три раза дернуть их, чуть не пенясь от злости» (3, 8-9).
При гершензоновском «медленном чтении» в повести отчетливо ощущаются и далеко не явные отзвуки размышлений Достоевского над идеями «социалистов и коммунистов». [lxiii] Разумеется, было бы некоторым преувеличением видеть в доме Ростанева пародию на фаланстер или сен-симонистскую «ассоциацию». [lxiv] Однако картина противоположных материальных интересов, бесчисленных противоречий и борьбы самолюбий между проживающими в доме полковника Ростанева людьми, вызывающая недвусмысленную реакцию: «”Однако здесь что-то похожее на бедлам”» (3, 42) – даже у готового ко многому героя-рассказчика, в контексте социально-философской мысли эпохи не может не восприниматься как скептическая ремарка писателя по поводу благостности всякого рода «ассоциаций». [lxv] Тем более что у него самого был некоторый и, как мы знаем, далеко не во всем положительный опыт близкого общения и даже совместного проживания в одной квартире с разными и, на первый взгляд, близкими ему людьми.
Другой аспект проблематики романа также может восприниматься на фоне социалистических идей и в этом случае приобретает характер криптопародии на них. Так, имущественное неравенство является одним из главных зол, а уменьшение или уничтожение его основной панацеей во всех социалистических утопиях. Значительное имущественное неравенство в положении Опискина в доме сначала генерала Крахоткина, а затем и полковника Ростанева подчеркивается неоднократно: «Явился Фома Фомич к генералу Крахоткину как приживальщик из хлеба – ни более, ни менее. Откуда он взялся – покрыто мраком неизвестности» (3, 7). Ростанев с самого начала намеревается, а затем и делает попытку хотя бы отчасти исправить такое положение вещей. Вспомним¸ как его крестьянин Васильев изображает планы своего помещика пожертвовать Опискину Капитоновку: «На тебе, говорит, Фома! вот теперь у тебя, примерно, нет ничего; помещик ты небольшой <…> А вот теперь, как запишу тебе Капитоновку, будешь и ты помещик, столбовой дворянин, и людей своих собственных иметь будешь, и лежи себе на печи, на дворянской вакансии…» (3, 23). В сознании крестьян Ростанева замысел их помещика четко осознается как ни с чем несообразная попытка сделать неимущего человека недворянского происхождения, приживала, ровней ему самому, дворянином и помещиком.
Вряд ли случайно и то, что в главе, в которой Ростанев пытается осуществить это намерение, он начинает с того, что предлагает Опискину поговорить «братски» (3, 83). Сам Фома тут же подхватывает слова Ростанева о «братстве» и, обращая их против него, обнаруживает при этом отчетливое сознание внутренней связи между понятиями «братство» и «равенство»: «А между тем я, в чистоте моего сердца, думал до сих пор, что обитаю в вашем доме как друг и как брат! Не сами ль, не сами ль вы змеиными речами вашими тысячу раз уверяли меня в этой дружбе, в этом братстве? <…> разве платят другу иль брату деньгами – и за что же? Главное, за что же? «На, дескать, возлюбленный брат мой, я обязан тебе: ты даже спасал мне жизнь: на тебе несколько иудиных сребреников, но только убирайся от меня с глаз долой!» (3, 85: курсив мой – С.К.).
Более того, Опискин прямо называет также и второй из трех лозунгов Французской революции «Свобода. Равенство. Братство»: «Вы слишком надменны со мной, полковник. Меня могут счесть за вашего раба, за приживальщика. Ваше удовольствие унижать меня перед незнакомыми, тогда как я вам равен, слышите ли? равен во всех отношениях» (3, 74). [lxvi] Так, попытка имущего Ростанева обращаться «по-братски» и стремление сделать равным себе неимущего Опискина приводит лишь к бросающемуся в глаза унизительному положению хозяина в своем собственном доме («я видел ясно, что дядю в его же доме считали ровно ни во что» – 3, 47), непомерному росту самолюбия Опискина и возвышению его над Ростаневым. Характерно, что глава, в которой Ростанев «братски» предлагает Опискину деньги, чтобы тот купил себе дом и жил отдельно, став ему ровней по положению, называется «Ваше превосходительство» и кончается тем, что он и в самом деле начинает обращаться к Опискину подобным образом, тем самым признавая его значительное превосходство над самим собой.
Как известно, Достоевский развивал эту тему, внутренне отталкиваясь от интерпретации ее И.С.Тургеневым в пьесе «Нахлебник» (<1857>). В особенности актуализирует это отталкивание как раз глава «Ваше превосходительство», которая находит зеркальное соответствие в пьесе Тургенева и в которой герой Достоевского ведет себя диаметрально противоположным образом: «Кузовкин отказывается от предложенных ему Елецким десяти тысяч, движимый чувством собственного достоинства. Фома Опискин, отказываясь от ростаневских пятнадцати тысяч, это чувство собственного достоинства лишь симулирует, унижая и посрамляя своего благодетеля» (3, 515). Позаимствовав у Тургенева мотив денежного откупа от «приживала», Достоевский показал ту бездну самолюбия, которая разрастается в человеке тем больше, чем меньше для этого имеется оснований, порвав тем самым с традицией сентиментально-сочувственной трактовки социальной темы, которую ранее сам воспринял от Гоголя.
Характерно, что Ростанев почти ко всем обращается «брат», «братец», «друг мой» и по имени: « – Я, братец, сам виноват, – говорит он, бывало, кому-нибудь из своих собеседников, во всем виноват!» (3, 14). «Брат» и «братец» у него не только племянник Сергей, но даже мужики («Ну, – продолжал он скороговоркой, обращаясь к мужикам, – теперь ступайте, друзья мои» – 3, 34) – и Видоплясов. Причем обращение Ростанева к последнему: «брат Григорий» (3, 102, 103) – приобретает наиболее причудливую форму, актуализирующую ассоциации с монашеской обителью, [lxvii] чему не противоречит и то, что с Видоплясовым Ростанев прибегает и к более патриархальным формулам: «Ты не обижайся, Григорий, я тебе, как отец, говорю» (2, 104). Из других героев романа подобные обращения, причем также даже по отношению к Видоплясову: « – Ну, подожди же, брат, я и с тобой познакомлюсь» (3, 42) – иногда использует только племянник Ростанева Сергей.
Разумеется, фамильярное «брат» и тем более «братец» вовсе не обязательно актуализирует идею «братства», столь важную для французских социальных утопистов. Однако при невольном сопоставлении его с также встречающимся вариантом «братски» нечто подобное само собой происходит. Тем более на фоне исключительно патриархальных форм обращения, которые постоянно в романе демонстрируют Бахчеев: «Вы, батюшка, меня извините…» (3, 24), Ежевикин: «Позвольте, матушка барыня, ваше превосходительство, платьице ваше поцеловать…» (3, 50), Настя («А он мне все равно, что отец, – слышите, даже больше, чем мой родной отец!» – 3, 80) и мужики: «Батюшка ты наш! Вы отцы, мы ваши дети!» (3, 34). Как ни комична эта деталь, но Опискин, возможно, был не так уж неправ в своих ощущениях, приказав Ростаневу сбрить его «прекрасные темно-русые бакенбарды»: «ему показалось, что с бакенбардами дядя похож на француза и что поэтому в нем мало любви к отечеству» (3, 15; курсив мой – С.К.). [lxviii]
Саркастическая ирония Достоевского над идеями французских социалистов прочитывается в сопоставлении ситуации, обрисованной в «Селе Степанчикове», с их трактовкой «равенства» и «братства». Теоретическое обоснование связи этих двух идей дали еще Бабф и бабувисты. [lxix] Связаны они и у А.Сен-Симона, вообще не являвшегося сторонником полного равенства: «Совершенно очевидно, что преподанный богом своей церкви моральный принцип – в с е л ю д и д о л ж н ы о т н о с и т ь с я д р у г к д р у г у к а к б р а т ь я – заключает в себе все идеи, которые вы вкладываете в это наставление: к а ж д о е о б щ е с т в о д о л ж н о р а б о т а т ь н а д у л у ч ш е н и е м м о р а л ь н о г о и ф и з и ч е с к о г о с у щ е с т в о в а н и я с а м о г о б е д н о г о к л а с с а; о б щ е с т в о д о л ж н о б ы т ь о р г а н и з о в а н о т а к, ч т о б ы н а и л у ч ш и м о б р а з о м п р и т т и к э т о й в е л и к о й ц е л и.».[lxx] «Вопрос о том, как должна быть организована собственность для наибольшего блага всего общества в отношении свободы и в отношении богатства» Сен-Симон полагал «наиболее важным вопросом, подлежащим разрешению», а «индивидуальное право собственности», с его точи зрения, «может быть основано лишь на общей пользе при осуществлении этого права». [lxxi] В «Литературных, философских и промышленных рассуждениях» у него даже есть особый раздел, озаглавленный «Доказательства способности французских пролетариев хорошо управлять собственностью». [lxxii] Все это, безусловно, хотя и отдаленно, но все же коррелирует с кругом идей, которые заграгиваются в самом сюжете «Села Степанчикова».
«Братство» и «равенство» составляют неразрывную пару понятий в предисловии ко второму изданию романа Э.Кабе «Путешествие в Икарию», содержание которого вызвало скептическую реакцию Достоевского и с которым, следовательно, он был знаком: «наше убеждение становится неколебимым, когда мы видим, что почти все философы и все мудрецы провозглашают равенство, когда мы видим, что Иисус Христос, провозвестник величайшей реформы, основатель новой религии, которому поклоняются как богу, провозгласил равенство, чтобы освободить род человеческий, когда мы видим, что все отцы церкви, все христиане первых веков, реформация и бесчисленные партизаны, философы XYIII века, американская революция, французская революция, всеобщий прогресс – все провозглашают равенство и братство людей и народов. Итак, доктрина равенства и братства или демократии является ныне интеллектуальным завоеванием человечества; осуществление этой доктрины представляет цель всех усилий, всех боев, всех сражений на земле». [lxxiii]
При этом на вопрос о способах их достижения Кабе отвечал, следуя уже не столько Сен-Симону, сколько Бабефу: «когда мы серьезно и страстно углубляемся в вопрос, каким путем общество может быть организовано как демократия, т. е. на основах равенства и братства, то мы приходим к выводу, что эта организация требует и необходимо влечет общность имущества. <…> Все, во главе с Иисусом Христом, признают и провозглашают, что общность, основанная на воспитании и общем или публичном интересе, составляющая общее и взаимное обеспечение против всех несчастий и бед, гарантирующая каждому пищу, одежду, жилище, возможность вступить в брак и воспитать семью, при одном только условии умеренного труда, что эта общность представляет единственную систему социальной организации, которая могла бы осуществить равенство и братство, предупредить жадность и честолюбие, прекратить конкуренцию и антагонизм, уничтожить зависть и ненависть, сделать почти невозможными порок и преступление, обеспечить согласие и мир, дать, наконец, счастье возрожденному человечеству». [lxxiv] Это теоретическое положение реализуется и в самом романе в описании «принципов социальной организации Икарии»: «Глубоко убежденные опытом, что не может быть счастья без ассоциации и равенства, икарийцы составляют вместе общество, основанное на базисе самого полного равенства. Все – члены ассоциации, граждане, с равными правами и обязанностями; все в равной степени участвуют в тяготах и благах ассоциации; все таким образом составляют одну семью, члены которой связаны в одно целое узами братства». [lxxv]
Кабе вслед за бабувистами был убежден в том, что «неравенство есть причина, порождающая нищету и богатство, все пороки, проистекающие из первой и второго, жадность и честолюбие, ненависть и зависть, раздоры и войны всякого рода, одним словом – все зло, которое угнетает отдельных людей и нации». Достоевский в «Селе Степанчикове» показывает, что жадность и честолюбие, ненависть и зависть в душе иного неимущего человека существуют сами по себе и попытка уменьшить их неравенство с богатыми не может избавить их от этих пороков. Эта независимая от имущественного состояния, а, возможно, даже лишь усугубляемая возросшим влиянием в доме Ростанева черта в Опискине отмечается, как это обычно происходит у Достоевского послекаторжного периода, устами героя из народа – в данном случае, устами слуги Гаврилы: «Нет, сударь, Фома Фомич, не один я, дурак, а уж и добрые люди начали говорить в один голос, что вы как есть злющий человек теперь стали, а что барин наш перед вами все одно, что малый ребенок» (3, 75).
Полемизируя в этом с «натуральной школой», Достоевский рассматривает характер человека как величину, не зависящую от обстоятельств. Показательно, что убежденность Ростанева в природной добродетельности человека: «ведь это, может быть, превосходнейший, добрейший человек, но судьба… испытал несчастья…» (3, 160) – в финале передается его не менее наивному племяннику: «И я с жаром начал говорить о том, что в самом падшем создании могут еще сохраниться высочайшие человеческие чувства; что неисследима глубина души человеческой; что нельзя презирать падших, а, напротив, должно отыскивать и восстановлять; что неверна общепринятая мерка добра и нравственности и проч. и проч., – словом, я воспламенился и рассказал даже о натуральной школе» (3, 161; выделено мной – С.К.). Тем более отрезвляюще звучат, например, финальные строки повествователя о Ежевикине: «Правда, ему ужасно хотелось тогда выдать Настеньку замуж; но корчил он из себя шута просто из внутренней потребности, чтоб дать выход накопившейся злости. Потребность насмешки и язычка была у него в крови (3, 166).
В характере Ростанева подчеркивается как раз присущая «натуральной школе» вера в природную доброту всех окружающих его людей: «Душою он был чист как ребенок. Это был действительно ребенок в сорок лет, экспансивный в высшей степени, всегда веселый, предполагавший всех людей ангелами, обвинявший себя в чужих недостатках и преувеличивавший добрые качества других до крайности, даже предполагавший их там, где их и быть не могло» (3, 13). Несмотря на его ярко выраженную «русскость», в Ростаневе отчетливо ощущается «идеальный» тип человека, воплощающего в себе представления о человеческой природе, характерные для французских просветителей XYIII века и утопических социалистов: «– Эх, наладил одно! Добродушия в тебе мало, Сережа; простить не умеешь!..», «Забудь, брат, обиду, Сережа, ведь ты и сам его обидел ... Наидостойнейший человек! (3, 107). Даже чиновники у него в местах, где он предлагает Опискину купить себе дом, «все до одного, благородные, радушные, бескорыстные» (3, 83). Такого рода героев, убежденных в природной доброте человека и в том, что лишь сложные житейские обстоятельства мешают ему оставаться добродетельным, Достоевский мог найти, например, во втором томе «Мертвых душ» – или в романе Кабе «Путешествие в Икарию».
Подобно им, Ростанев, несмотря ни на что, продолжает удивляться проявлениям в человеке зла: «Господи! почему это зол человек? почему я так часто бываю зол, когда так хорошо, так прекрасно быть добрым?». Эта его убежденность в конце концов захватывает и племянника: «И я с жаром начал говорить о том, что в самом падшем создании могут еще сохраниться высочайшие человеческие чувства; что неисследима глубина души человеческой; что нельзя презирать падших, а, напротив, должно отыскивать и восстановлять; что неверна общепринятая мерка добра и нравственности и проч. и проч.» (3, 161). И все же в «Селе Степанчикове» есть достаточно оснований для того, чтобы считать эту убежденность Ростанева не совсем напрасной: «Видишь, Сережа, я, конечно, не философ, но я думаю, что во всяком человеке гораздо более добра, чем снаружи кажется. Так и Коровкин: он не вынес стыда...» (3, 163), «она все простила Фоме, когда он соединил ее с дядей, и, кроме того, кажется, серьезно, всем сердцем вошла в идею дяди, что со "страдальца" и прежнего шута нельзя много спрашивать, а что надо, напротив, уврачевать сердце его. Бедная Настенька сама была из униженных, сама страдала и помнила это» (3, 164). Вера в человеческую доброту, какой бы наивной она ни казалась при сопоставлении с объектом этой веры, все же, по Достоевскому, способна выявить в нем лучшее, что только есть.
Однако даже повествователь с самого начала ясно видит, что не все обитатели Степанчикова в самом деле добры: «Впрочем, он никогда не верил, чтоб у него были враги; они, однако ж, у него бывали, но он их как-то не замечал. Шуму и крику в доме он боялся как огня и тотчас же всем уступал и всему подчинялся» (3, 14). Уступчивость Ростанева с самого начала объясняется его стремлением к «всеобщему счастью»: «Уступал он из какого-то застенчивого добродушия, “чтоб уж так”, говорил он скороговоркою, отдаляя от себя все посторонние упреки в потворстве и слабости – “чтоб уж так… чтоб уж все были счастливы!”» (3, 14). Между тем формула эта, как было показано выше, уже является явной отсылкой к философскому словарю утопических социалистов.
Аналогичной отсылкой представляется и то отношение к науке, которое проявляет Ростанев и некоторые другие герои «Села Степанчикова». Разумеется, наибольшее благоговение перед ней испытывает сам Ростанев; собственно именно с его отношением к науке, как подчеркивает с самого начала герой-рассказчик, связано и преклонение его перед Фомой: «В ученость же и в гениальность Фомы он верил беззаветно. Я и забыл сказать, что перед словом “наука” или “литература” дядя благоговел самым наивным и бескорыстнейшим образом, хотя сам никогда и ничему не учился» (3, 14). При этом Ростанев отнюдь не чурается новейших идей, то есть, очевидно, современных веяний в социальных и экономических науках: «– Как про железные дороги говорит! И знаешь, - прибавил дядя полушепотом, многозначительно прищуривая правый глаз, – немного, эдак, вольных идей! Я заметил, особенно когда про семейное счастье заговорил...» (3, 33). Не меньше его преклонение и перед естественными науками: « – Занимался минералогией! – с гордостью подхватил неисправимый дядя. – Это, брат, что камушки там разные рассматривает, минералогия-то? – Да, дядюшка, камни... – Гм... Много есть наук, и вс полезных!» (3, 48).
Преклонение Ростанева перед науками основано на его убежденности в том, что «тут польза, тут ум, тут всеобщее счастье!» (3, 33). Более того, Ростанев верит, что человек, вооруженный науками, – даже неважно какими – способен вдруг разрешить и все те проблемы, с которыми не может справиться он сам в собственной жизни: « – А как же я тебя ждал! Хотел излить, так сказать... ты ученый, ты один у меня... ты и Коровкин» (3, 37). Эту его веру не способно омрачить никакое сомнение, которое невольно приходит на ум герою-рассказчику – даже несмотря на его молодость: « – Да чем же тут поможет Коровкин, дядюшка? – Поможет, друг мой, поможет, – это, брат, уж такой человек; одно слово: человек науки! Я на него как на каменную гору надеюсь: побеждающий человек! Про семейное счастье как говорит! Я, признаюсь, и на тебя тоже надеялся; думал: ты их урезонишь» (3, 39).
Однако именно такова роль наук в представлении социальных утопистов – причем, в отличие от просветителей XYIII века, не