Xreferat.com » Рефераты по литературе и русскому языку » Достоевский, петрашевцы и утопический социализм («Село Степанчиково и его обитатели»)

Достоевский, петрашевцы и утопический социализм («Село Степанчиково и его обитатели»)

только гуманитарных, но и естественных. Так, А.Сен-Симон еще в «Письмах женевского обитателя к современникам» (1802) обращался следующим образом к «ученым, художникам, а также всем вам, употребляющим часть своих сил и средств на развитие просвещения»: «вы – часть человечества, обладающая наибольшей мозговой энергией и наиболее способная к восприятию новых идей <…> – вы-то и должны преодолеть силу косности. Математики! Ведь вы находитесь во главе, начинайте!» [lxxvi] По мысли Сен-Симона, «всеобщее счастье» достигается как раз за счет объединения между собой ученых, представителей искусства и предпринимателей: «Эта обновленная религия <…> призвана связать между собой людей науки, художников и промышленников и сделать их как общими руководителями человечества, так и защитниками специальных интересов всех отдельных народов, его составляющих». [lxxvii]

С одной стороны, такое отношение к ученым он связывал с представлением о наибольшем влиянии ученых на общественное мнение: «Ученые, художники, поглядите глазами гения на современное положение человеческого духа; вы увидите, что скипетр общественного мнения в ваших руках, держите же его крепче! Вы можете создать ваше счастье и счастье ваших современников; вы можете предохранить потомство от тех болезней, которыми мы страдали раньше и которые мы терпим до сих пор: подписывайтесь все!». С другой, Сен-Симон объяснял его прогностической ролью науки: «Ученый, друзья мои, это человек, который предвидит. Наука полезна именно тем, что она дает возможность предсказывать, и потому-то ученые стоят выше всех других людей» (выделено мной – С.К.). [lxxviii]

Под последними словами с удовольствием подписался бы и Ростанев, который если и не исполняет полностью, то по мере своих возможностей действует в направлении, указанном Сен-Симоном: «людям науки, искусства и промышленности и следует вручить административную власть, т. е. заботы о руководстве национальными интересами, функции же правительства следует свести к поддержанию общественного спокойствия». [lxxix] Именно к утопическим социалистам восходит и заветная мысль Ростанева о возможности созидания за счет наук и искусств «всеобщего счастья». У Сен-Симона эта мысль выглядит, например, так: «единственное действительно важное дело, которое может быть сейчас сделано для усовершенствования общественного порядка, заключается в том, чтобы побудить общественное мнение ясно высказаться за организацию такой политической системы, которая имела бы целью труд для общественного благосостояния при помощи наук, искусств и ремесел». [lxxx] В какой-то степени в союзе Ростанева с Опискиным можно видеть пародию на идею Сен-Симона о благотворности союза «промышленников» с учеными: «Ученые оказывают очень крупные услуги промышленному классу, но получают от него еще более крупные: они получают от него свое с у щ е с т в о в а н и е; промышленный класс удовлетворяет их насущные потребности и их физические склонности всякого рода». [lxxxi] Криптопародийный эффект здесь возникает из-за того, что у Сен-Симона это союз ради совместного труда, а Ростанев, которого, разумеется, лишь с некоторыми оговорками можно считать «промышленником», вступает в союз с псевдоученым, чтобы обеспечить ему условия для безделья. [lxxxii]

С крайне искаженным представлением Ростанева о гениальности Опискина в науках и искусствах не в последнюю очередь связано особое положение этого человека в его доме. При этом Опискин не стесняется выдавать себя за знатока не только в гуманитарных, но и в естественных науках: « – Кажется, о производительных силах каких-то пишет – сам говорил. Это, верно, что-нибудь из политики. Тогда и мы с тобой через него прославимся» (3, 15). Реплика Ростанева, на первый взгляд, производит комическое впечатление как фраза человека, не понимающего даже, какие категории к каким наукам относятся. Однако любопытно, что Сен-Симон определял «политику» именно как «н а у к у о п р о и з в о д с т в е, т. е. науку, ставящую себе целью установление порядка вещей, наиболее благоприятного всем видам производства». [lxxxiii] О «промышленности» и основанном на прогрессе наук «производстве», закладывающем основы всеобщего благоденствия, он писал постоянно. Развивая в своем романе эту идею утопических социалистов, Кабе заявлял: «Мы придерживаемся убеждения, что прогресс промышленности сделает общность более осуществимой, чем когда-либо, что нынешнее безграничное развитие производительной мощности посредством пара и машин может обеспечить равенство избытка и что никакая другая социальная система не является более благоприятной для усовершенствования изящных искусств и всех разумных наслаждений цивилизации». [lxxxiv] Именно к миру естественных наук имеет прямое отношение приезжающий из Петербурга герой-рассказчик.

Далеко не все герои «Села Степанчикова», однако, разделяют энтузиазм Ростанева перед науками. Так, Бахчеев, напротив, с самого начала заявляет свою антипатию к науке. В первый раз она звучит у него в связи с Опискиным и объясняется им самим амбициозной агрессией последнего: «Да что ж, что ученый! Так из-за того, что ученый, уж так непременно и надо заесть неученого?..» (3, 25). Далее, эта антипатия объясняется Бахчевым как раз тем, что вызывает особую симпатию Ростанева – вольнодумством: «Не люблю я, батюшка, ученую часть; вот она у меня где сидит! Приходилось с вашими петербургскими сталкиваться – непотребный народ! Все фармазоны; неверие распространяют; рюмку водки выпить боится, точно она укусит его – тьфу!» (3, 26). Разумеется, вряд ли стоит считать эту реплику упреком именно в адрес масонов – скорее в устах Бахчеева с его туманным представлением о различных движениях в общественной жизни России середины XIX века проявляется именно общий скепсис, вызванный в первую очередь распространением атеизма, которое как раз в значительной степени было связано с увлечением петербургской молодежи фурьеризмом и другими социалистическими теориями. [lxxxv]

Особое возмущение Бахчеева вызывает королева всех наук, в представлении просветителей XYIII века – философия: «вы мне прямо, без всякого смыслу, отвечайте: обучались вы философии или нет? – Признаюсь, я намерен изучать, но… – Ну, так и есть! – прервал господин Бахчеев, дав полную волю своему негодованию. – Я, батюшка, еще прежде, чем вы рот растворили, догадался, что вы философии обучались! Меня не надуешь! Морген-фри! За три версты чутьем услышу философа!». И дело оказывается не только в том, что герой-рассказчик, напустив на себя романтического тумана, предполагает в Опискине разочарованного героя: «Поцелуйтесь вы с вашим Фомой Фомичом! Особенного человека нашел! Тьфу! Прокисай все на свете!» – но и в том, что это, с точки зрения Бахчеева, выдает в нем вольнодумца: «Я было думал, что вы тоже благонамеренный человек, а вы… Подавай!» (3, 30). [lxxxvi] Стоит ли напоминать в этой связи, что увлечение философией в Петербурге сороковых – пятидесятых годов было в первую очередь связано именно с увлечением французским утопическим социализмом?

В отличие от Ростанева и Сергея, отношение Опискина к науке близко к бахчеевскому. Не случайно в финале Бахчеев совершенно соглашается с Опискиным, разглагольствующим: «– Для вас не существует великих людей, кроме каких-то там Цезарей да Александров Македонских! А что сделали твои Цезари? Кого осчастливили? Что сделал твой хваленый Александр Македонский? Всю землю-то завоевал? <…> Зато он убил добродетельного Клита, а я не убивал добродетельного Клита...»(3, 159). «Нечего их щадить! Все мошенники! Один только ты ученый, Фома!» (3, 159). – прославляет теперь Опискина Бахчеев, и, конечно же, не последнюю роль в этом играет прочная благонамеренность его нового идола. Опискин, как и все ученые самозванцы, уповает не на сами познания¸ а на то, чтобы они были основаны на добродетели – разумеется, не в последнюю очередь из страха быть разоблаченным в отсутствии сколько-нибудь порядочных познаний хотя бы в одной области. [lxxxvii] Именно этим объясняется отзыв Опискина о Коровкине: «Вероятно, какой-нибудь современный осел, навьюченный книгами. Души в них нет, полковник, сердца в них нет! А что и ученость без добродетели?» (3, 90).

Характерно, что идея французских революционеров и социалистов об уничтожении или хотя бы приуменьшении неравенства между сословиями обретает в его устах благонамеренно-сентиментальный характер: «Пусть изобразят этого мужика, пожалуй, обремененного семейством и сединою, в душной избе, пожалуй, еще голодного, но довольного, не ропщущего, но благословляющего свою бедность и равнодушного к золоту богача. Пусть сам богач, в умилении души, принесет ему наконец свое золото; пусть даже при этом случае произойдет соединение добродетели мужика с добродетелями его барина и, пожалуй, еще вельможи. Селянин и вельможа, столь разъединенные на ступенях общества, соединяются, наконец, в добродетелях – это высокая мысль!» (3, 68-69: выделено мной – С.К.).

Аллюзии на петербургское «вольнодумство» звучат в «Селе Степанчикове» еще не раз: « – Я уверена, – защебетала вдруг мадам Обноскина, – я совершенно уверена, monsieur Serge, – ведь так, кажется? – что вы, в вашем Петербурге, были небольшим обожателем дам. Я знаю, там много, очень много развелось теперь молодых людей, которые совершенно чуждаются дамского общества. Но, по-моему, это все вольнодумцы. Я не иначе соглашаюсь на это смотреть, как на непростительное вольнодумство» (3, 47). Упрекает Сергея и Ростанев, но, разумеется, не за само вольнодумство, а за чрезмерное его проявление: « – Такие люди не имеют почтенных лет, дядюшка. – Ну уж это ты, брат, перескакнул! это уж вольнодумство! Я, брат, и сам от рассудительного вольнодумства не прочь, но уж это, брат, из мерки выскочило, то есть удивил ты меня, Сергей» (3, 107).

Еще один важный мотив, от которого протягиваются нити в сторону утопического социализма, – это мотив «страсти». Все «Село Степанчиково» представляет собой постоянную игру и целую бурю страстей. Между тем благонамеренный Опискин в заключительных главах непрестанно предупреждает Ростанева: « – если в сердце вашем осталась хотя искра нравственности, обуздайте стремление страстей своих! И если тлетворный яд еще не охватил всего здания, то, по возможности, потушите пожар!», « – Умерьте страсти, – продолжал Фома тем же торжественным тоном, как будто и не слыхав восклицания дяди, – побеждайте себя. <…> Я молился за вас целые ночи и трепетал, стараясь отыскать ваше счастье. Я не нашел его, ибо счастье заключается в добродетели...» (3, 137). Ростанев вполне соглашается с тем, что говорят о нем Опискин и «маменька» и надеется исправиться: « – Да, вы-таки эгоист! – замечает удовлетворенный Фома Фомич. – Да уж я и сам понимаю теперь, что эгоист! Нет, шабаш! исправлюсь и буду добрее» (3, 17), « – Нет, нет, брат, и не говори! А просто-запросто все это от испорченности моей природы, оттого, что я мрачный и сластолюбивый эгоист и без удержу отдаюсь страстям моим. Так и Фома говорит» (3, 160; выделено мной – С.К.). При этом категория «страстей» оказывается связанной в представлении Ростанева с понятием «эгоизма».

Это еще раз доказывает чуждость Опискина кругу идей утопических социалистов и, напротив, обнаруживает в Ростаневе человека, представляющего собой своего рода воплощение некоторых их представлений. Так, например, фурьеристы были решительно убеждены в невозможности подавить человеческие страсти: «Натолкнувшись на препятствие в одной точке, они производят извержение в другой, идут к своей цели разрушительными путями вместо того, чтобы идти к ней путями благодетельными». [lxxxviii] «– Ты, быть может, полюбил бы ее тоже… но тогда я убил бы тебя!..» – восклицает в романе Кабе Вальмор. И слышит в ответ ироническую ремарку героя-рассказчика: «Как однако икариец-мудрец, философ умеет укрощать свои страсти!». [lxxxix] Поскольку на практике это оказывается невозможным, задача заключается не в том, чтобы подавить, а чтобы использовать человеческие страсти как движущую силу к развитию. «Привычки, созданные старыми учреждениями, – отмечал А.Сен-Симон, – представляют большие препятствия к установлению действительно нового строя. Подобное установление требует великих философских трудов и больших денежных жертв. Одна лишь страсть может побудить людей к великим усилиям». [xc]

Страсть к собственному благу из соображений выгоды или «самолюбия» - вот один из оселков, вокруг которого все вращается в доме Ростанева. Она объясняет поведение и Мизинчикова, и Обноскина и Опискина, который в свою очередь приписывает все эти пороки Ростаневу: « – Полковник! я, может быть, ошибался, но я знал ваш эгоизм, ваше неограниченное самолюбие…» (3, 147). Между тем этими же словами самого Опискина характеризует Мизинчиков: «Это, я вам скажу, такая кислятина, такая слезливая размазня, и все это при самом неограниченном самолюбии!» (3, 94). Даже поведение Сергея Настя объясняет именно его самолюбием: «Я уверена, что вы и добрый, и милый, и умный, и, право, я искренно говорю это! Но ... вы только очень самолюбивы» (3, 78; выделено мной – С.К.).

Рассуждая о том, что «Фома Фомич есть олицетворение самолюбия самого безграничного, но вместе с тем самолюбия особенного, именно: случающегося при самом полном ничтожестве, и, как обыкновенно бывает в таком случае, самолюбия оскорбленного, подавленного тяжкими прежними неудачами, загноившегося давно-давно и с тех пор выдавливающего из себя зависть и яд при каждой встрече, при каждой чужой удаче» (3, 11), повествователь задается вопросом: «Кто знает, может быть, это безобразно вырастающее самолюбие есть только ложное, первоначально извращенное чувство собственного достоинства, оскорбленного в первый раз еще, может, в детстве гнетом, бедностью, грязью, оплеванного в первый раз еще, может, в детстве гнетом, бедностью, грязью, оплеванного, может быть, еще в лице родителей будущего скитальца, на его же глазах?» (3, 12; выделено мной – С.К.). Мотив этот, как и «Село Степанчиково» в целом, также тесно связан с участием Достоевского в собраниях Петрашевского, а именно с одним из двух выступлений писателя на них. Сам Достоевский в своих показаниях Следственной комиссии рассказывал об этом выступлении следующим образом: «Что же касается второй темы: о личности и эгоизме, то в ней я хотел доказать, что между нами более амбиции, чем настоящего человеческого достоинства, что мы сами впадаем в самоумаление, в размельчение личности от мелкого самолюбия, от эгоизма и от бесцельности занятий. Это тема чисто психологическая (18, 129).

На первый взгляд, сходная мысль в ином виде ранее была вложена Достоевским в уста фельетониста в «Петербургской летописи» (1848): «Коль неудовлетворен человек, коль нет средств ему высказаться и проявить то, что получше в нем (не из самолюбия, а вследствие самой естественной необходимости человеческой сознать, осуществить и обусловить свое Я в действительной жизни), то сейчас же и впадет в какое-нибудь самое невероятное событие; то, с позволения сказать, сопьется <…> то, наконец, с ума сойдет от амбиции, в то же самое время вполне про себя презирая амбицию и даже страдая тем, что пришлось страдать из-за таких пустяков, как амбиция. И смотришь, - невольно дойдешь до заключения <…> что в нас мало сознания собственного достоинства» (18, 31). В Опискине, однако, «более амбиции, чем настоящего человеческого достоинства», несмотря на то, что все «средства <…> высказаться» ему, казалось бы, предоставлены.

Как уже отмечалось, мысль Достоевского о том, что «при существующем порядке вещей чувство собственного достоинства подменяет и замещает амбиция – дурное искажение благих начал в дурно устроенном обществе» напоминает идею извращения страстей у Фурье. [xci] Разве что в «Селе Степанчикове» дело обстоит именно так не столько «при существующем порядке вещей», сколько независимо от него – просто потому что такова психологическая природа этого человека. Еще в «Бедных людях» Достоевский показал, что «амбиция любого человека (его честь и достоинство) на любой социальной ступени ведет его к желанию быть абсолютно свободным – т. е. только властвовать и никому не подчиняться <…> согласно убеждению Достоевского, стремление к деспотизму – отнюдь не природное свойство. Оно воспитывается определенным порядком, и вопреки расхожему представлению, разводящему в разные стороны деспотизм (вершина пирамиды) и рабство (ее основание), Достоевский полагал, что они, как это ни кажется парадоксальным, спокойно уживаются (и даже обязаны уживаться) на любом социальном уровне и в каждой человеческой душе, добросовестно усвоившей уроки этого порядка. Уже в самых тесных рамках всего лишь одной “восприимчивой” души, где бы на социальной лестнице она ни обреталась, деспотизм в такой же мере называет рабство, в какой рабство вынашивает деспотизм, так как властолюбие – лишь извращенная (именно рабская) форма желания свободы». [xcii]

Эта «чисто психологическая тема», выражаясь словами самого Достоевского, в «Селе Степанчикове» также развивается не только и даже не столько в чисто имущественном аспекте, сколько связывается – в том числе и самими героями – с психологией отношений и с борьбой самолюбий: « – Но равны ли мы теперь между собою? Неужели вы не понимаете, что я, так сказать, раздавил вас своим благородством, а вы раздавили сами себя своим унизительным поступком? Вы раздавлены, а я вознесен. Где же равенство? А разве можно быть друзьями без такого равенства?» (3, 86). Парадоксальным образом именно Опискин учит Ростанева демократизму в общении с людьми, стоящими ниже его по общественной лестнице: « – Я именно хотел, чтоб вы не почитали впредь генералов самыми высшими светилами на всем земном шаре; хотел доказать вам, что чин – ничто без великодушия и что нечего радоваться приезду вашего генерала, когда, может быть, и возле вас стоят люди, озаренные добродетелью! Но вы так постоянно чванились передо мною своим чином полковника, что вам уже трудно было сказать мне "ваше превосходительство".<…> Вся причина в том, что вы полковник, а я просто Фома...» (3, 87). Более того, он утверждает ущербность Ростанева не только по сравнению с ним самим, но и по сравнению со всеми другими обитателями Степанчикова: «– Полковник, – сказал он, – нельзя ли вас попросить – конечно, со всевозможною деликатностью - не мешать нам и позволить нам в покое докончить наш разговор. Вы не можете судить в нашем разговоре, не можете! Не расстроивайте же нашей приятной литературной беседы. Занимайтесь хозяйством, пейте чай, но... оставьте литературу в покое. Она от этого не проиграет, уверяю вас!» (3, 70).

Бесконечная уступчивость Ростанева приводит к тому, что и положение других близких ему людей в его доме оказывается ущемленным: «Что ж делать! Фома Фомич немножко... ну уж и маменька, вслед за ним. Вообще будь осторожен, почтителен, не противоречь, а главное, почтителен...» (3, 37), «Можешь делать все, что тебе угодно, ходить по всем комнатам и в саду, и даже при гостях, – словом, все, что угодно; но только под одним условием, что ты ничего не будешь завтра сам говорить при маменьке и при Фоме Фомиче, – это непременное условие, то есть решительно ни полслова, – я уж обещался за тебя, – а только будешь слушать, что старшие... то есть я хотел сказать, что другие будут говорить» (3, 106). Эгоизм, крайнее самолюбие и даже деспотизм Опискина также изображены Достоевским с оглядкой на французских утопических социалистов. Так, Сен-Симон в «Письмах к американцу» указывал, что «пролетарии», то есть несобственники, вдохновляемые страстью к равенству, захватив в свои руки власть, показали, что может быть нечто худшее, чем старый режим». [xciii] Не отсюда ли – в ряду других источников – и главная мысль «Села Степанчикова»? [xciv]

Подводя итог всему выше сказанному, важно подчеркнуть, что криптопародийная сторона «Села Степанчикова», которая выражается в ряде довольно конкретных черт личного облика и конкретных элементов из круга идей русских и французских социалистов, отразившихся в повести преимущественно в образах Ростанева и Сергея, имеет в основном такой же типизированный характер, как и явная и даже бросающаяся в глаза пародия на Гоголя и других консервативных литераторов сороковых годов, которую мы ощущаем в образе Опискина. Наделив в то же время Опискина некоторыми – впрочем, второстепенными – деталями личного облика Петрашевского, Белинского и, следовательно, социалиста вообще, а также Рудина и «лишнего человека», Достоевский вскрыл в нем то общее, что было свойственно «людям сороковых годов» в целом, независимо от их политических убеждений. Это позволило писателю выразить все своеобразие своей общественной и литературной позиции 1850-х годов, обнаруживавшее себя в его существенных расхождениях как с либеральными и социалистическими, так и с консервативными кругами, через выявление эстетических, социально-политических и моральных противоречий как тех, так и других.

Достоевский, петрашевцы и утопический социализм («Село Степанчиково и его обитатели»)

[i] Ф.М.Достоевский. Материалы и исследования. Л., 1935. С.525.

[ii] Тынянов Ю.Н. Достоевский и Гоголь (к теории пародии) // Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 198-226.

[iii] Виноградов В.В. Избранные труды. Поэтика русской литературы. М., 1976. С.239-240.

[iv] Михайловский Н.К. Жестокий талант // Ф.М.Достоевский в русской критике. М., 1956. С. 327.

[v] Захаров В.Н. Провинциальная хроника // Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. М., 1991. Т. II. С. 751. См. также: Захаров В.Н. Комический шедевр Достоевского // Достоевский Ф.М. Село Степанчиково и его обитатели. Петрозаводск, 1981. С.206-213. Автопародийность «Села Степанчикова» впоследствии отстаивал В.Алекин (Алекин В. Об одном из прототипов Фомы Опискина // Достоевский и мировая культура. Альманах Ж 10. М., 1998. С. 243-247).

[vi] Левинсон А. О Достоевском. Париж, 1931; Гроссман Л.П. История создания и публикации “Села Степанчикова” // Достоевский Ф.М. Село Степанчиково и его обитатели. Из записок неизвестного. Ред. Л.П.Гроссмана. М., 1935. С. 221-222. В характере и поведении Фомы Опискина усматривались даже черты Ивана Грозного и других самодержцев. См.: Виролайнен М.Н. Фома Опискин и Иван Грозный // Pro memoria. Памяти академика Георгия Михайловича Фридлендера (1915-1995). СПб., 2003. С. 136-144. Высказывалась также мысль о том, что в нем могли отразиться некоторые черты П.Я.Чаадаева. См.: Волгин И.П. Возвращение билета. Парадоксы национального самосознания. М., 2004. С. 335. Впрочем, все, что касается Ивана Грозного, Наполеона, П.Я.Чаадаева и т.п., можно считать лишь отрывочными биографическими чертами и деталями, которые, возможно, также отозвались в образе Опискина.

[vii] Лотман Л.М. «Село Степанчиково» в контексте литературы второй половины XIX в. // Достоевский. Материалы и исследования. Л., 1987. Вып. 7. С. 161.

[viii] Гоголь Н.В. Соч. и письма. СПб., 1857. Т. IY. С.420. Н.Н.Мостовская привела также – частично в собственном изложении и, к сожалению, по современному академическому изданию (поскольку в четвертом томе «Сочинений и писем» Гоголя его нет) – и другой фрагмент из второго тома «Мертвых душ», который тоже мог отразиться в «Селе Степанчикове…». Приведем его полностью и по другому изданию, которое, однако, также было доступно Достоевскому: «В числе друзей Андрея Ивановича, которых у него было довольно, попалось два человека, которые были то, что называется огорченные люди. Это были те беспокойно странные характеры, которые не могут переносить равнодушно не только несправедливостей, но даже и всего того, что кажется в их глазах несправедливостью» (Похождения Чичикова, или Мертвые души. Поэма Н.В.Гоголя. Том второй (5 глав). М., 1855. С. 18; см. также: Гоголь Н.В. Полн. собр. соч. М., 1952. Т. YII. C. 16).

[ix] Мостовская Н.Н. Уточнения и дополнения к комментарию Полного собрания сочинений Ф.М.Достоевского. Село Степанчиково и его обитатели // Достоевский. Материалы и исследования. Л., 1983. Т. 5. С. 226-227.

[x] В «Селе Степанчикове» слово «фаланга» употребляется еще только раз и в другом значении. Опискин восклицает: «Что сделал твой хваленый Александр Македонский? Всю землю-то завоевал? Да ты дай мне такую же фалангу, так и я завоюю, и ты завоюешь, и он завоюет…» (3, 159). Возможно, это употребление было призвано приглушить фурьеристское значение этого слова в начале произведения, во избежание цензурных проблем. В других сочинениях Достоевского слово «фаланга» упоминается несколько раз. В чисто фурьеристском значении употребляет его Аркадий в «Подростке»: «Вы говорите: “Разумное отношение к человечеству есть же моя выгода”; а если я нахожу все эти разумности неразумными, все эти казармы, фаланги?» (13, 49). Несколько раз, уже скорее в значении «ряда» это слово употреблено в публицистике Достоевского, в частности, в статье «Два лагеря теоретиков» (1862): «Одна фаланга нынешних теоретиков не только отрицает существование русского земства…». Кроме того, совсем в другом значении эту же лексему несколько раз употребляет Дмитрий Карамазов: «Раз, брат, меня фаланга укусила…» (14, 105).

[xi] Фурье Ш. Избр. соч. Пер с франц. И.И.Зильберфарба. М.; Л., 1951. Т. II. С.250, 271, 286 и др.

[xii] Тибур – город в древнем Лациуме (Италия), ныне Тиволи

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: