Случай или сказка?

Сергей Бочаров

“— Случай! — сказал один из гостей.

— Сказка! — заметил Германн”.

Если рассказ Томского – это завязка интриги «Пиковой Дамы», то эти две реакции  на него как две оценки анекдота — это завязка её философской интриги. Обо всём,  что случится дальше, кончая чудесным выигрышем и непостижимой ошибкой героя,  можно сказать — “случай” или “сказка”. Но в устах говорящих эти слова означают  не то, что они означают в пушкинском тексте. Случай – это просто случай, слепой  хаотический случай, сказка – это выдумка, небылица. Реплики отрицают друг друга  и отрицают чудо. У Пушкина случай не слеп и сказка не выдумка. У Пушкина обе  силы действуют в тайном единстве и подтверждают чудо. Чудо как тайнодействие,  решающее судьбу героев как они сами её для себя неведомо выбрали, — как Германн  неведомо для себя выбрал пиковую даму вместо туза — “обдёрнулся”.

У Пушкина как в поэтических, так и в теоретических текстах развита целая  философия случая как остроумной жизненной силы. “Случай — бог изобретатель” —  бог наподобие малых античных божеств. Но случай связан у Пушкина не только с  античным Роком, но и с христианским Провидением. Случай — “мощное, мгновенное  орудие Провидения”. Это определение отчеканено как один из пунктов пушкинской  философии истории. “Маленькую философию истории” (по выражению Вольфа Шмида,  немецкого исследователя «Пиковой Дамы») находят и в светской повести Пушкина. И  не такую уж маленькую: дважды имя Наполеона в тексте — это недаром. Провидение —  категория исторической мысли Пушкина; Провидение действует у него в истории, как  и в частной жизни обыкновенных людей; в ней, по Пушкину, те же законы, что и в  большой истории; и они же, кстати, действуют в творческой работе поэта, в  воображении художника. Рок, судьба и Провидение для Пушкина — не одно и то же,  как и случай на службе рока (А.Синявский) и случай как мгновенное орудие  Провидения: он уже не такой слепой — не только остроумная, но умная сила.

Есть статья Ю.М. Лотмана, в которой он тему карточной игры в «Пиковой Даме»  связал с философией истории Пушкина. Лотман цитирует из «Маскарада» Лермонтова:  “Что ни толкуй Вольтер или Декарт — // Мир для меня — колода карт. // Жизнь —  банк; рок мечет, я играю, // И правила игры я к людям применяю”. Вольтер или  Декарт — это рациональное объяснение мира. Оно уже не работает для объяснения  новой картины истории, начиная с французской революции; Пушкин в ряде  стихотворений описывал европейский процесс как большую “таинственную игру”:  “Игралища таинственной игры, // Металися смущённые народы...” А Наполеона —  фантастическим игроком на этом поле. С Наполеоном встаёт вопрос о возможностях,  прежде неслыханных, воли одного человека по своему произволу подчинять себе  жизнь и историю — но также и о пределах, какие ставят этой железной воле жизнь и  история.

Молодые люди, сказано в повести, предпочитали “соблазны фараона обольщениям  волокитства”. Есть слово Белинского, сказанное примерно тогда же (несколько  позже), о том, что бывают идеи времени и формы времени. Фараон в литературе тех  лет предстаёт как игра времени. Модель жизни как авантюрного предприятия, в  котором я играю с неизвестностью и в максимальной мере во власти случая. “Рок  мечет, я играю”. Играю с Роком, но играю, то есть ставлю на самого себя как на  личность против безличного механизма игры. Заявляю Року своё “презренье”, по  стихотворной формуле Пушкина, родившейся в рискованной ситуации, когда “Рок  завистливый” угрожал ему бедою во время следствия по делу о «Гавриилиаде»:

Сохраню ль к судьбе презренье,

Понесу ль навстречу ей

Непреклонность и терпенье

Гордой юности моей?

Мои человеческие силы навстречу силе судьбы. В ситуации фараона их возможности  предельно ограничены, но концентрация человеческой силы в этом предельном её  испытании тем повышается. Всё же известная тактика, означаемая всеми этими  специальными терминами, так для нас звучащими экзотически, — всё же известная  тактика в руках игрока.

“Непреклонность и терпенье” — это личная ставка и Германна. “Непреклонность его  желаний” — сказано тем же словом о нём, что и Пушкиным о себе. Германн тоже  фантастический игрок, как Наполеон на поле большой истории. Но Германн — шулер:  он имитирует риск и борьбу с Роком, а на самом деле играет наверняка. В то время  как в фараоне понтёр действует в условиях максимального дефицита информации,  Германн имеет всю полноту информации. В конечном счёте парадоксальным образом  это именно и приводит его к катастрофе. Отчего-то в прошедшем веке графиня с  помощью Сен-Жермена и Чаплицкий с помощью графини могли успешно играть  наверняка, а новому герою нового века, новому Сен-Жермену (потому что, как не  раз уже было замечено, Сен-Жермен и Германн — тёзки, у них одно имя;  “Сен-Жермен” — это “святой Герман”) — почему-то заказано. Почему — на это ответ  вся повесть.

Впрочем, что значит — Германн играет наверняка? Откуда нам это известно? Из  целиком и насквозь “миражной интриги” повести (такое определение, отнесённое  Ю.В. Манном к «Ревизору» Гоголя, совершенно ложится на «Пиковую Даму» за два  года до «Ревизора»). “ — Случай! — Сказка!” — в этом по-пушкински молниеносном  обмене репликами — как ударами шпаги — Германн отверг случай и решил его  исключить, и хотя в этой реплике “сказка” им отвергнута тоже, двойственная  натура его — “непреклонность желаний и беспорядок необузданного воображения” —  повела его по пути “сказки”. Воображение Германна как его характеристика  постоянно упоминается; он — поэт, создатель фабулы. Воображение его зажигается  от рассказа Томского и реализует сказку, строит целую фабулу из собственного  материала, из анекдота, из ничего. В свою очередь, сам рассказ Томского внутри  себя стоит на чужих рассказах и слухах; нить повествования ткётся “цепью  чудесных рассказчиков” — от Сен-Жермена и Казановы к Томскому и Пушкину  (В.Шмид). Достоверность истории в её истоках, но и во многом в дальнейшем  течении непроверяема; проблема Dichtung und Wahrheit нерешаема. Одно слово  графини при роковом свидании отменяет и снимает всю миражную интригу: “Это была  шутка... клянусь вам! это была шутка!” Случай — сказка — шутка. Третье звено  оценки истории, которое тоже нужно учесть. В стилизованной колоритной речи  старой графини это единственная столь чистая реплика, и она звучит убедительно —  в такую минуту. Самоё явление белого призрака может быть истолковано как  сновидение Германна. “Он проснулся уже ночью: луна озаряла его комнату”.  Припомним другое из Пушкина: “На дворе было ещё темно, как Адриана разбудили”.  Сон гробовщика открывается необъявленный, как продолжающаяся действительность, в  которой к нему являются православные мертвецы. Верхняя граница сна не отмечена,  и только нижняя граница объявлена уже задним числом. В Германновом видении нет и  нижней границы, но и в целом в «Пиковой Даме» границы воображения Германна и  прозаической действительности проведены иначе, если не сказать, что в этой сцене  они не проведены вовсе. Как говорил Достоевский в известном письме о «Пиковой  Даме», вы не знаете, как решить. Вы не знаете, как решить и с чудесным выигрышем  трёх карт: если это была шутка, то чудесный выигрыш — чистый случай, почти  невероятный, но всё же возможный теоретически. Тройка, семёрка, туз могли ведь  явиться из головы героя, поскольку были уже заложены в его просмакованном  критиками размышлении о том, что “утроиТ УСемерит мой капитал”, в котором Сергей  Давыдов высмотрел и анаграмматически запрятанного туза.  Но — вы не знаете, как решить: случай или сказка? Твёрдый фабульный факт есть  один: Германн против Чекалинского играл, как он верил, наверняка, знал последнюю  карту и взял другую, “обдёрнулся”. Происхождение, внутренний механизм его ошибки  и составляет главное в повести, её философский и нравственный смысл. Дело в том,  что метафора “жизнь — банк”, я играю с миром — в истории Германна реализуется в  точности. Он играет не только с Чекалинским как Роком, он играет с миром, в  котором — оставшиеся за его спиной старуха графиня и Лизавета Ивановна, жизнь и  смерть, любовь и законы “нравственной природы”, о которой сказано в заглавной  фразе последней главы:

“Две неподвижные идеи не могут вместе существовать в нравственной природе, так  же, как два тела не могут в физическом мире занимать одно и то же место. Тройка,  семёрка, туз — скоро заслонили в воображении Германна образ мёртвой старухи”.

В этом месте я вижу ключ ко всей повести. Её исследователи бывают увлечены  нумерологией и цифирью, извлекая из текста запрятанные в нём, как в загадочной  картинке, тройку, семёрку и особенно сложно упрятанного туза. Эти числа открыто  “играют” на верхнем уровне фабулы, однако есть “в семантическом фараоне текста”  (Вольф Шмид) иная пара чисел, глубже соотносящаяся с нравственной осью действия.  Это двойка и единица. В семантическом фараоне текста — да, именно так, поскольку  соотношение их соответствует ситуации фараона: я — действующая единица — в  ситуации выбора из двух значений — двух карт, ложащихся налево и направо. Но  такова модель и всякого жизненного выбора, перед каким всегда стоит человек. Это  структура жизни в аспекте азартной игры, какой всегда присутствует в жизни, но  глубже — структура жизни как нравственного события. “Случай! — Сказка!” — это  как две карты легли налево и направо. Первый такой семантический фараон в тексте  повести: два контрастных решения, определяющих диапазон понимания (на более  глубоком, чем реакции персонажей, уровне авторской реальности их контраст  снимается). Первое раздвоение значений, какое затем воспроизводится во всех  звеньях действия: двойственная натура Германна, русского немца, и двойственная  мотивировка его поведения — прозаический “немецкий” расчёт, низкая жажда  приобретения и “огненное воображение”, страсть игрока; левая и правая двери за  ширмами, между которыми он выбирает в доме графини, и прочее. Сдвоенная  реально-воображаемая, прозаически-фантастическая интрига, относительно разных  звеньев которой и её в целом мы не знаем, как решить, по Достоевскому. На  глубине же всё это сводится к поединку Германна с самою жизнью, в которой он  преследует одну цель, и все его действия имеют однолинейное устремление — это и  есть его неподвижная идея, а жизнь — подвижная — перед ним иронически и коварно  двоится, его интрига двоится, и это раздвоение интриги несёт с собой поражение  Германна. Неподвижная идея против подвижной жизни.

На этот путь раздвоения интриги встал он сам, когда увидел в окне черноволосую  головку. “Эта минута решила его участь”. Любовная интрига и стала путём  раздвоения (а если вспомнить оперу, то главным пунктом её уклонения от источника  — повести Пушкина). Германн пишет любовные письма, “вдохновенный страстию”, но  под этим общим именем “страсть” смешиваются достижение тайны обогащения и роман  с воспитанницей графини. В отношениях Германна с Лизаветой Ивановной работают  традиционные эмоциональные слова-шаблоны: оба всё время “трепещут”, “терзаются”  и тому подобное. Эти слова создают впечатление общих чувств, но они покрывают  чувства, направленные в разные стороны. Это разъединение внутри эмоционального  общего стиля наконец открывается в ночной сцене свидания: “Лизавета Ивановна  выслушала его с ужасом... сердце его также терзалось... Одно его ужасало:  невозвратная потеря тайны...”

В послепушкинской прозе эта поэтика эмоциональных слов, общих терминов чувства  будет подвергнута аналитическому расщеплению и разрушению уже в романе  Лермонтова, а наиболее последовательно у Толстого, который будет исходить из  безусловного недоверия к подобным словам и противопоставит им дифференциальный,  дробный метод “подробностей чувства”. В «Пиковой Даме» эти слова скрепляют  единое действие и создают неразъятую анализом тайну события. Общезначимые  “страсть”, “трепет” и “ужас” обозначают противоположно направленные чувства  героев интриги. Они оказываются словами-масками для разного наполнения “трепета”  его и её (“Германн трепетал, как тигр, ожидая назначенного времени”; “и с  трепетом вошла к себе...”). Таковы они не только для девушки, обманывающейся  насчёт характера страсти своего героя, но и для него самого, не замечающего  двойственного направления, которое приняла его интрига и самая “страсть”. Но в  «Пиковой Даме» важно, что эти разные направления чувств, желаний, стремлений  соединяются в общности стиля и выражения, внутри которой уже развивается скрытое  от героев и несущее крах их чувствам, стремлениям и надеждам раздвоение этих  пластических образов чувства и единой интриги.

Перед графиней, в сцене выпытывания тайны, Германн также амбивалентно страстен:  как алчный приобретатель, разбойник и вор — и как пылкий любовник и сын,  наследник тайны.

Наконец, его видение: получение тайны от белого призрака. Речь покойной графини  тоже двоится внутри себя: она говорит сначала не от себя (ей велено, она пришла  против своей воли), но затем прощает его она уже, кажется, от себя, от себя же  сопровождая открытие тайны побочным условием — с тем чтобы он женился на её  воспитаннице. Этим побочным условием Германн пренебрегает совсем. Лизавета  Ивановна забыта им, прямолинейно стремящимся к одной цели. Германн становится  жертвой двойного хода вещей, который его всё больше сходящееся в точку  “воображение” не может охватить и вместить. Тройка, семёрка, туз вытесняют образ  мёртвой старухи и все с нею связанные условия: две неподвижные идеи не могут  вместе существовать в нравственной природе.

Но эта другая сила, которую он не может учесть, ведёт свою линию в Германновой  судьбе: старуха в самом же сознании Германна, устранившем её, скрыто ведёт свою  контригру и является из его же сознания пиковой дамой, судьбой, которую сам он  избрал. Ведь сам он выбрал последнюю карту. Когда-то Ходасевич в статье  «Петербургские повести Пушкина» (1915) характерно ошибся, и ошибку его отметил  потом В.В. Виноградов: Ходасевич несколько примитивно определил ситуацию  «Пиковой Дамы», как и других “петербургских повестей Пушкина”, как вмешательство  демонических сил в человеческие дела — и, соответственно, понял проигрыш  Германна как насмешку и месть этих сил, на последней карте его обманувших.  Насмешка и месть действительно состоялись, но в результате действия каких-то  более сложных сил. Что за сила выслала покойницу к Германну, как назвать эту  силу? Ему мерещатся за старухой “дьявольский договор”, страшный грех и “пагуба  вечного блаженства”, которую он согласен в обмен на тайну взять на себя. Молодой  архиерей говорит об успении праведницы в ожидании жениха полунощного, то есть  евангельского Христа, которому соответствует в фабуле повести Германн-убийца.  Обе эти контрастные версии тоже читаются в семантическом фараоне текста. Но  иронией окрашены обе. Покойница не праведница, но и не страшная грешница. Зато  её жених полунощный — именно в свете такого сравнения, такой параллели — великий  грешник.

Но графиня вовсе не такова. И поэтому вряд ли, как представляется Мефистофелю —  Наполеону и жениху полунощному — Германну (все эти проекции на его фигуру  ложатся, создавая ей мифологический и исторический объём), — вряд ли можно  думать, что её забрали силы ада и затем к нему выслали. Мы не знаем, как назвать  эти силы, о которых она говорит: мне велено... Но это очень умные силы. Они  приносят герою исполнение его желаний, а высланная ими покойница уже в  дополнение от себя ставит условием исполнение желаний также её воспитанницы. В  эту ловушку его

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: