Xreferat.com » Рефераты по литературе и русскому языку » Шуты и юродивые в романах Ф. Достоевского

Шуты и юродивые в романах Ф. Достоевского

о бражнике, вошедшем в рай1. Бражник в легенде упрекает святых в приверженности земному и главной своей заслугой , ставящей его выше всех, считает свой уход в «бескорыстное» бражничество. Он отверг все земные блага: честь, деньги, любовь. У Достоевского в речах Мармеладова этот мотив трансформируется: «падших спасет не их правота, а сознание своей греховности»2. Мармеладов предполагает следующие слова в день Страшного Суда: «Потому их приемлю, премудрые, потому приемлю, разумные, что ни единый из сих сам не считал себя достойным сего» (V, 27). В этой речи Мармеладова заметны аллюзии из I Послания апостола Павла Корифянам, обосновывающего подвиг юродства3. Самоуничижение Мармеладова связывается таким образом им самим с традициями юродства. Но осознание своей вины шут ставит себе в заслугу, хочет стать «правым» в своих глазах и глазах окружающих и тем самым снижает высокую идею о вине каждого в этом мире. Сознание своей правоты вообще неприемлемо в человеке для Достоевского.

Занимается толкованием Апокалипсиса и Лебедев. «Между закусок» он предвещает конец света, говорит о «помутнении источников жизни» в современных людях (т.е. об утрате ими нравственной «сердцевины»). Достоевский отдает этому герою много собственных идей. Но знание близкого Апокалипсиса не мешает Лебедеву заниматься множеством низких, тёмных дел. В отличие от средневекового людоеда, описанного им самим, Лебедев не способен переменить свою жизнь. Он сам становится олицетворением «помутнения источников жизни». Из-за разлада между словом и делом его речь становится лишь «пустозвонством».

Боится Апокалипсиса и ада и Федор Павлович Карамазов. Он сознаёт свою греховность и для спокойствия пытается себя уверить, что ада нет: «Ведь невозможно же, думаю, чтобы черти меня крючьями позабыли стащить к себе, когда я помру. Ну вот и думаю: крючья? А откуда они у них? Из чего? Железные? Где же их куют? Фабрика, что ли, у них какая там есть? А коли нет крючьев, стало быть и всё побоку, значит опять невероятно: кто же меня тогда крючьями-то потащит, потому что если уж меня не потащат, то что же тогда будет, где же правда на свете?..» (XIV, 23-24).

Ёрничающим тоном шуты профанируют, снижают высокую идею, ставят её на службу своим эгоистичным интересам. Фёдор Карамазов из страха перед загробным миром доходит до орицания высшей правды. Шутов можно разделить на группы по степени сохранности у них стыда: 1). Мармеладов, Снегирёв и генерал Иволгин. Стыд прикрывается шутовством, враньём, бесстыдством, но всё же в некоторой степени сохраняется. Поэтому для героев необходима хоть какая-то видимость благородства в их униженном положении (и это униженное социальное положение в данном случае является реальным). Генерал Иволгин умирает от стыда. 2).Лебедев, Лебядкин, Фердыщенко, Келлер. «Сальный шут» - так обычно называются они в тексте. Чувство стыда совсем заглушено бесстыдством. Герои похваляются своей низостью. 3). Фёдор Карамазов – страх перед Богом приводит его к крайнему цинизму, отрицанию Бога. Показательно его надругательство над юродивой «во Христе», Лизаветой Смердящей. Карамазов делает прямой вызов Богу, поднимается на Отца. И наказанием ему становится сын-отцеубийца Смердяков1.

Поведение шута внешне сходно с поведением юродивого. Оба издеваются над законами этого мира. Оба самоуничижаются. Но подтекст действий у них разный. В лице юродивого говорят попранные в падшем мире законы высшей правды. Шут ищет личной выгоды, им руководит чувство личной обиды, боли, стыда. Самоуничижаясь, шут чувствует себя выше окружающих. Он ощущает себя вправе претендовать на роль юродивого, Пророка. Но в этой роли его интересует лишь удовлетворение собственного самолюбия, а не спасение мира. Шут олицетворяет ту темную сторону юродства, о которой писал Федотов: возрастание тщеславия из сознания своей униженности2.

В статье О.Фрейденберг 3 шут выступает как «персонифицированная смерть», «метафора смерти». Инвектива шута выполняет регенерирующую функцию, его критика действительности необходима для жизни: «Терситы своей инвективой перерождают царей, избавляя их и всё племя от смерти»4. «Это персонифицированная смерть, изгоняемая за черту города для спасения от неё всей общественной группы»5. Сходно говорит о своей роли в мире черт Ивана Карамазова, явившийся ему в «пошлом» виде старого шута и приживала: «Каким-то довременным назначением, которого я никогда разобрать не мог, я определен «отрицать», между тем я искренно добр и к отрицанию не способен. Нет, ступай отрицать, без отрицания-де не будет критики, а какой же журнал, если не «отделения критики»? Без критики будет одна «осанна». Но для жизни мало одной «осанны», надо чтоб «осанна»-то эта проходила через горнило сомнений, ну и так далее в этом роде» (XV, 132). Вспомним уже цитированные наброски Достоевского к статье «Социализм и христианство». Шутовство совпадает с периодом цивилизации в исторической концепции Достоевского – это «отрицание непосредственных идей и законов (авторитетных, патриархальных законов масс)», «развитие личного сознания», «потеря веры в Бога». Это «состояние болезненное», но необходимое в истории человечества для осознания необходимости возвращения к Богу, «в массу». В этом, кажется, и заключена регенерирующая функция шута Достоевского. Шут демонстрирует болезненное состояние обособленного мира. Он не указывает еще пути спасения, но показывает, что «так жить нельзя».

Осознание своей греховности шут ставит себе в заслугу. За раскаяние он добивается награды в этом мире, и потому его действия снижают высокую идею. Это ложный юродивый, с традициями юродства его связывает только внешняя сторона, для Достоевского мало важная (тех показных черт, которые заимствует у юродивого шут, настоящий юродивый в романах Достоевского лишён, о чем будет речь в следующих главах).


3. ХРАНИТЕЛИ «ВЫСШЕЙ ИСТИНЫ»


В этой главе мы рассмотрим следующих героев романов Достоевского: архиерея Тихона («Бесы»), странника Макара Долгорукого («Подросток») и старца Зосиму («Братья Карамазовы»). Эти герои, как правило, высказывают идеи самого автора о сущности христианской веры, о положении человека в мире. Комплекс этих мыслей частично близок идеологии юродства (идея вины каждого человека, необходимости попрания своего Я и др.), но назвать этих героев «юродивыми нельзя: ведь юродство – это жизнь по христианским законам в миру, среди обычных людей. Данные же герои исключены из обычной жизни. Они не затворяются от людей, но и не живут их жизнью. Они вдали от соблазнов этого мира, а потому их подвиг не является юродством. Тихон и Зосима живут в монастыре. Макар странничает, и хотя он постоянно среди людей, он не связан с ними, не участвует непосредственно в их жизни. Эти герои совершают подвиг христианской жизни на земле, но подвиг их – индивидуальный, обособленный (они сами много говорят об этой беде современного мира – обособленности). Юродивый проповедует действиями, своим поведением, всем своим образом жизни. Тихон, Макар и Зосима проповедуют словом. Их функцию в мире скорее можно назвать «сохранением святости», чем её использованием в реальных условиях жизни, как это делали юродивые. Но подвиг их не менее важен, чем юродство. Рассказчик "Братьев Карамазовых" пишет о необходимости русскому человеку знать, что где-то сохраняется истина: «Если у нас грех, неправда и искушение, то все равно есть на земле там-то, где-то святой и высший; у того зато правда, тот знает правду; значит, не умирает она на земле, а, стало быть, когда-нибудь и к нам перейдет и воцарится по все земле, как обещано» (XIV, 29). Так же думает о старце Зосиме и Алеша: «Не смущало его нисколько, что этот старец все-таки стоит перед ним единицей: «Все равно он свят, в его сердце тайна обновления для всех, та мощь, которая установит, наконец, правду на земле, и будут все святы, и будут любить друг друга, и не будет ни богатых, ни бедных, а будут все как дети Божии и наступит настоящее царство Христово» (XIV, 29).

Несмотря на то, что герои эти не являются юродивыми в полном смысле этого слова, в их образах есть некоторые черты юродства. Тихон, Макар и Зосима выполняют в романах роль духовного руководителя главного героя. Зосима вообще является «старцем», т.е. наставником для многих людей. Повествователь говорит: «Старец – это берущий вашу душу, вашу волю в свою душу, в свою волю. Избрав старца, вы от своей воли отрешаетесь и отдаёте её ему в полное послушание, с полным самоотрешением. Этот искус, эту страшную школу жизни обрекающий себя принимает добровольно, в надежде после долгого искуса победить себя» (XIV, 85). Таким образом в старчестве мы видим воплощение идей Достоевского о добровольном отрешении человека от воли и разума, от самого себя. Но видим также и личность, наделенную духовной властью направлять остальных людей. Такую духовную власть получал юродивый в результате долгого аскетического попрания собственного Я. Такая духовная власть есть проявление юродства, свидетельство причастности человека высшему миру.

Тихону и Зосиме помогает в духовном наставничестве дар предвидения. Тихон угадывает, что Ставрогин замышляет самоубийство. Зосима предчувствует грядущую катастрофу в семействе Карамазовых и многое другое. Этим даром были наделены и реальные юродивые, и дар этот является так же свидетельством принадлежности иному миру.

Юродство подразумевает нарушение норм падшего мира, насмешку и издевательство над ними с целью показать их несостоятельность. Тихон, Макар и Зосима переворачивают представления обычных людей о жизни монахов и странников, о христианских нормах. Вместо проповеди аскетизма они говорят о «радости» жизни. Вместо догматизма проповедуют свободное общение с Богом. Вместо фанатического мистицизма они демонстрируют здравомыслие и веру в науку. Архиерей Тихон считает галлюцинации Ставрогина болезнью. Зосима рекомендует от галлюцинаций пурген. Всё в этих героях «странно» для окружающих, вплоть до убранства их жилья, где сочетаются символы православия и католицизма, религиозная и светская литература. Окружающим непонятно, как монах или странник может интересоваться внешними по отношению к церкви вопросами – политикой, наукой. Завершающим аккордом в чреде этих «странных» поступков стало «поведение» (слово мадам Хохлаковой) старца Зосимы после смерти – то, что он «провонял».

Непонимание вызывает неприязнь, осуждение. Тихона (как и Зосиму) упрекают за «небрежное житие» (XI, 6). Повествователь «Бесов» говорит о Тихоне: «Приверженцы, и даже горячие, (…) что-то как будто хотели утаить о нем, какую-то его слабость, может быть юродство» (XI, 6). Н. Ставрогин высказывает Тихону: «Все-таки вы чудак и юродивый…» (XI, 11).

Эти герои нарушает ожидаемые представления, не укладываются в заготовленные стандарты. Христианство Достоевского, проповедниками которого стали Тихон, Макар и Зосима, лишено аскетизма и догматизма. Оно светлое и понятное. Герои - христиане прежде всего потому, что являют простую, естественную человечность. В то же время от них ждут чего-то непонятного и загадочного. Такой, традиционный, тип юродивого тоже представлен в романах Достоевского. Это Семен Яковлевич ("Бесы") и отец Ферапонт ("Братья Карамазовы"). Семен Яковлевич являет собой распространенный в то время в России тип юродивого и прорицателя, к которому стекались толпы народов, «добиваясь юродивого слова» (X, 254). А.Г. Достоевская в своих примечаниях к произведениям мужа к сцене у Семена Яковлевича в "Бесах" записала: «Фёдор Михайлович описывает посещение им известного московского юродивого Ивана Яковлевича Корейши»1. Более подробной информации об этом посещении нам не удалось найти.

Возможно, Достоевский читал также работы своего современника Ивана Прыжова (который стал прототипом Толкаченко в "Бесах"), посвященные исследованию таких явлений современности, как юродство, кликушество, нищенство, кабачество и др. В 1865 г. была издана его книга «26 московских пророков, юродивых, дур и дураков», куда входила и глава об Иване Яковлевиче Корейше (некоторые главы этой книги издавались и раньше 1865 года отдельными брошюрами, в т.ч. и «Житие Ивана Яковлевича»). Прыжов не верит в чудодейственную силу юродивых, не испытывает к ним никакого благоговения, описывает их иронически. Юродивые у Прыжова – ханжи и обманщики, чутко уловившие и обслуживающие потребности московских барынь. Либо юродивые – действительно больные люди, и тогда тем более безнравственно отношение к ним общества.

Прыжов возмущен фанатизмом почитателей юродивых. Он ярко описывает антигигиеничный и безнравственный быт этих «пророков». Его ужасает, когда «песочком», пропитанным мочой юродивого, кормят больного ребенка2.

Некоторые герои Достоевского имеют общие черты с юродивыми Прыжова. Комментарии к полному собранию сочинений (XII, 234-235) отмечают Ф. Опискина из "Села Степанчикова", Семена Яковлевича и Хромоножку из "Бесов". Мы же добавим сюда и Татьяну Ивановну из «Села Степанчикова». Отношение Достоевского к юродивым не всегда совпадает с отношением к ним Прыжова. Татьяна Ивановна и Марья Тимофеевна сходны отдельными чертами с двумя героинями Прыжова, Татьяной Степановной Босоножкой и Марьей Ивановной Скачковой, - это и перекличка имен, и хромота, и пользование косметикой, и отсутствие своего дома, жизнь у благодетелей, и мечты о женихах . Но у Прыжова это ханжи и обманщицы, описанные саркастически. А у Достоевского эти женщины – действительно сумасшедшие, притом вызывающие симпатию у читателя. Кроме того, героини Достоевского, в отличие от юродивых Прыжова, не имеют толп почитателей.

В описании мужских персонажей Достоевский ближе к И.Прыжову. Фома Опискин задаётся как действительно ханжа и лицемер, юродствующий, но не юродивый. О Семене Яковлевиче трудно сказать – притворяется он или действительно сумасшедший, но симпатий у читателя его образ не вызывает тоже. Семен Яковлевич сочетает черты двух юродивых Прыжова: Ивана Яковлевича Корейши и Семена Митрича (опять созвучные имена). Как и к ним, к Семену Яковлевичу стекаются отовсюду поклонники, представители разных социальных слоев. Достоевский дает оба вида «потребителей» зрелища юродства, описанных Прыжовым: фанатичных почитателей и просто желающих развлечься. Указания Семена Яковлевича так же нелепы, как и указания и пророчества реальных юродивых, требуют разгадывания. Но Достоевский придал более благообразный вид своему герою: это не живой комок грязи, а чисто одетый человек, сидящий в вольтеровских креслах. Однако в коце главы Семен Яковлевич выкрикивает все-таки нечто неприличное, повергающее дам в бегство. Достоевский упоминает, что в одного из посетителей Семен Яковлевич метнул две картофелины, когда прогонял его (X, 254). В книге Прыжова описывается, как Иван Яковлевич, ничего не говоря, кинул два больших яблока в одну больную княгиню, после чего она выздоровела1.

Семен Яковлевич демонстрирует «традиционный» тип юродства, как ни странно применение подобного определения к этому явлению, призванному нарушать все традиции. Такой юродивый почитаем в миру2, но в художественном мире Достоевского это ложный Пророк, один из «бесов» романа. Здесь нет «простоты», нет «смирения» и «приниженности» - тех черт, которые привлекают Достоевского в юродстве. Напротив, Семен Яковлевич и подобные ему Пророки наделены земной властью, а следовательно не имеют права на роль духовного вождя. В "Братьях Карамазовых" ложный юродивый, отец Ферапонт, уже открыто наделен бесовской гордостью и завистью к старцу Зосиме. Он демонстрирует все неприемлемые Достоевским черты традиционного юродства, кроме имморализма: крайнее уединение, молчание, аскетизм, театральность. Его самоуничижение проявляется в попрании своей плоти, но не в отдаче себя людям, не в деятельной любви к миру. Он во многом схож с Лизаветой блаженной из "Бесов". Такое самоуничижение становится средством самоутверждения и достижения земной власти. Поведение отец Ферапонта театрализованно, как у шута. Он простирается на земле, что делают в том же романе Зосима и Алеша (а в «Преступлении и наказании» Родион Раскольников). Но для Зосимы и Алёши этот жест знаменует важный перелом в жизни (Зосима так умирает; Алеша, повторяя его жест, примиряется со смертью старца; раскольников идёт признаваться в убийстве), а отец Ферапонт добивается этим признания своей исключительности. «Вот кто праведен! Вот кто свят!» - восклицают зрители устроенной им сцены (XIV, 304). «Исступление какое-то всех обуяло…» – пишет повествователь "Братьев Карамазовых". «Исступление» подразумевает нечто бесовское, обратное просветлению после общения с настоящим юродивым. Использование высшей истины в земных целях сближает отца Ферапонта и Семена Яковлевича с юродствующими шутами, но у Ферапонта и Семена Яковлевича, в отличие от шутов, нет трусости в характере, они уже ничего не боятся и не стыдятся. Поэтому у Семена Яковлевича взгляд «заспанный» (X, 256), а у шутов – «беспокойный».

Наказание за извращение высшей истины настигает отца Ферапонта уже на земле: повсюду ему мерещатся бесы, а по ночам вместо вяза он видит Христа, простирающего ему руки, и о. Ферапонту страшно.

Земная власть лишает права быть духовным учителем: это смешение социальной и духовной иерархий. Поэтому неприятие большей частью общества Тихона и Зосимы становится положительной характеристикой их в художественной системе Достоевского.

Тихон, Макар и Зосима находятся рядом с главными героями романов, руководят их духовной жизнью, но влияние их не является абсолютным. Ставрогин слишком поздно приходит к Тихону: что-либо исправить уже практически невозможно. Подросток и в финале романа так и не расстаётся окончательно со своей «идеей». Алеша поддаётся всеобщему настроению после того, как его старец «провонял». С.Н. Митюрев, анализируя влияние Макара и Зосимы на Подростка и Алешу, пишет: «Чертами идеального учителя наделяется в «Подростке» «русский странник» Макар Долгорукий. Его роль в нравственном самоопределении Аркадия велика, но все же косвенна. Герои сходятся совсем ненадолго, да и никаких практических советов странник не даёт. Таков замысел романа, такова концепция главного героя, который обо всем «догадывается (…) и осиливает» «всё сам» (XVI, 49 – курсив С.Н. Митюрева). Только в столкновениях с проблемами и противоречиями жизни один на один, в неизбежных на пути к истине «паданиях» и «воставаниях» созидается личность»1. «Алёша, как и Аркадий Долгорукий, недовоплощен, ему предстоит долгий путь жизненных испытаний и искушений»2. Видимо, к истине можно направить, но придти к ней человек должен сам. Так приходит к истине старец Зосима, о чем свидетельствует история его жизни, записанная его Алешей.

Примечательно, что Тихон и Зосима отправляют Ставрогина и Алешу, героев настолько разных, жить в миру и там исполнять волю старца. Тихон говорит Ставрогину: «Я знаю одного старца (…). Подите к нему в послушание, под начало его лет на пять, на семь, сколько сами найдете потребным впоследствии. Дайте себе обет и сею великой жертвой купите всё, чего жаждете и даже чего не ожидаете, ибо и понять теперь не можете, что получите! (…) Вам не надо быть в монастыре, не надо постригаться, будьте только послушником тайным, неявным, можно так, что и совсем в свете живя…» (XI, 29-30). Старец Зосима напутствует Алешу: «Мыслю о тебе так: изыдешь из стен сих, а вмииру пребудешь как инок. Много будешь иметь противников, но и самые враги твои будут любить тебя. Много несчастий принесет тебе жизнь, но ими-то и счастлив будешь, и жизнь благословишь, и других багословить заставишь – что важнее всего» (XIV, 259). По мысли наставников, герои должны обрести истину, находясь в миру и исполняя при этом волю старца. А отречение от своей воли, отказ от мирских страстей и одновременно жизнь в миру прямо отсылают нас к феномену юродства.


4. ЮРОДИВЫЕ «ХРИСТА РАДИ»


«Христа ради» юродство подразумевает притворное, напускное сумасшествие, т.е. юродивый сознательно отказывается следовать морали погибающего мира и живёт на земле, руководствуясь законами высшего мира. Со стороны его поведение выглядит как безумное. Цель его - дать пример истинно христианской жизни, привести погибающий мир в соответствие христианским законам. Мы считаем, что традиции юродства «Христа ради» (в позитивном аспекте, а не в негативном, как например отец Ферапонт) продолжают в романах Достоевского Соня Мармеладова ("Преступление и наказание"), кн. Мышкин ("Идиот") и Алеша Карамазов ("Братья Карамазовы"). Далее мы попытаемся доказать свою точку зрения.

Внешне эти персонажи бесконечно далеки от традиционного образа юродивого. Здесь нет никакой театральности, нет ничего показного, герои Достоевского простодушны и естественны, как дети. Здесь нет никакого аскетизма и самоуничижения, нет даже физических убожеств, сумасшествия, имморализма. Кн. Мышкин был раньше «идиотом», но действие романа застаёт его в период совершенной умственной нормальности. След имморализма есть у Сони – она проститутка, но «весь этот позор, очевидно, коснулся её только механически; настоящий разврат ещё не проник ни одною каплей в её сердце» (VI, 247) –думает о ней Раскольников. «Тип в высшей степени интеллигентный во всех проявлениях», - так определяет юродивого Достоевского В.В.Иванов1.

Внешне древнерусскую традицию частично напоминает только одежда юродивых Достоевского: все они предстают в каком-то ряженом, нелепом виде. Одежда Мышкина в самом начале романа поразительно напоминает «рубаху юродивого» (длинный балахон с капюшоном): «На нем был довольно широкий и толстый плащ без рукавов и с огромным капюшоном, точь-в-точь как употребляют часто дорожные, по зимам, где-нибудь далеко за границей… В руках его болтался толстый узелок из старого, полинялого фуляра, заключавший, кажется, все его дорожное состояние. На ногах его были толстоподошвенные сапоги с штиблетами, - всё не по-русски» (VIII, 6).

Одежда юродивого служила его корпоративным признаком, а также подчеркивала пренебрежение её носителя к земным благам: к теплу, красоте, чистоте, удобству, приличиям и т.п. Герои Достоевского выглядят нелепо в привычных житейских одеждах: Соня в наряде проститутки, Мышкин в модном костюме. Нелепо, потому что герои Достоевского совершенно не интересуются тем, что на них надето, как пытались это продемонстрировать в своем костюме древнерусские юродивые. Алеша в подряснике тоже смешон (Лизе, Ракитину), но совсем по другой причине: смешон и непонятен сам герой, поселившийся в монастыре, а потому кажется нелепой и одежда послушника на нем. После смерти старца мы видим Алешу в светском костюме и с постриженными волосами : «Все это очень его красило и смотрел он совсем красавчиком» (XIV, 478) – такое описание внешнего вида Алёши подчеркивает его отличие от Сони и Мышкина, тенденцию к обмирщению образа юродивого у Достоевского.

В остальном связь с древнерусскими юродивыми у героев Достоевского исключительно духовная. Это их общая несвязанность законами погибающего мира. Герои руководствуются христианскими законами. Как и древнерусские юродивые, герои романов Достоевского живут в миру, но не поддаются его соблазнам, не следуют его морали, а потому они «чужие» здесь. «Идиот» в переводе с греческого - «отдельный, частный человек». Князь действительно отдельный в мире. Но не потому, что стоит в стороне от него. Он «отдельный», потому что не такой, как все: только он является носителем неизбирательной любви в романе, только он ничего не ищет для себя, живет жизнью других людей. Он лишён самолюбия, как и Соня Мармеладова, Алеша Карамазов. Им не требуется аскетического попрания своего Я, потому что их личность не выражена, растворена в мире. Самоуничижение заменяется здесь деятельной любовью.

Для выделенных героев характерна такая общая черта, как «всепонимание и всечувствование при великом сострадании к себе подобным»1. Ни Мышкин, ни Алеша не имеют жизненного опыта, и, однако, интуитивно постигают характер, внутренний мир людей, создавая тем самым противовес эгоизму, замкнутости окружающего мира. При этом они никого не осуждают, а даже в самих себе находят «темное» начало, с которым борются. Соня считает себя «великой грешницей». Мышкин признаётся Келлеру в «двойных мыслях». Алеша говорит, что способен понять страсти Дмитрия – он сам стоит на той же лестнице, что и братья, только на низшей ступени. Терпимость героев сильно отдаляет их от традиционных юродивых, непримиримых максималистов. Но ощущение своей правоты неприемлемо в художественном мире Достоевского.

Из всепонимания вытекает проницательность юродивых Достоевского, свойственная и традиционному юродству. Герои «угадывают» окружающих людей, способны даже предвидеть будущее. Наиболее полно эта способность проявилась в князе Мышкине, что неудивительно – настолько нереален сам персонаж. Но присуща она и Соне, и Алеше. Соня «угадала», кто убил старуху-процентщицу: «Даже потом, впоследствии, когда она припоминала эту минуту, ей становилось и странно и чудно: почему именно она так сразу увидела тогда, что нет уже никаких сомнений. Ведь не могла же она сказать, например, что она что-нибудь в этом роде предчувствовала? А между тем теперь, только что он сказал ей это, ей вдруг и показалось, что и действительно она как будто это самое и предчувствовала» (VI, 316 - курсив Достоевского). Юродивые именно не предсказывают, а предчувствуют, и это предчувствие – следствие их слитности с миром.

Образ юродивого «во Христе» в романах Достоевского постепенно менялся. В.В.Иванов называет эту эволюцию «обмирщением»2. Действительно, в отличие от Сони и князя, Алеша наделен полным физическим здоровьем. Но в то же время некоторыми чертами он ближе, чем Соня и Мышкин к традиционному юродивому: он максимально отдален от социальной иерархии, никак в ней не закреплен, он и в монастырской иерархии временный человек – послушник. В то время как положение других героев социально более определённое: Соня «живет по желтому билету», а у Мышкина есть титул и наследство3. Как и традиционный юродивый, Алеша обладает даром возбуждать к себе любовь других людей. Он мог бы жить в своё удовольствие, у него

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: