Федор Тютчев о назначении человека и смысле истории
Изучая духовно-психологический мир людей, Тютчев усматривает "корень нашего мышления не в умозрительной способности человека, а в настроении его сердца". По его наблюдению, "мир все более погружается в беспочвенные иллюзии, в заблуждения разума, порожденные лукавством сердец"1. А лукавые и фарисейские сердца направляют волю к таким "научным" построениям и практическим действиям, при которых умаляется все священно-духовное, а возвышается все материально-утилитарное. При этом люди словно не замечают, как из их жизни вытесняются высшие положительные свойства (благородство, благодарность, совесть, любовь, честь, достоинство) и усиливаются низшие отрицательные (гордость, тщеславие, жадность, зависть, мстительность, злоба). В результате сердце и воля человека оказываются в замкнутом порочном кругу все более несовершенных, капризных, корыстных желаний власти, наслаждения, обладания и т.п., у которых рациональный ум и здравый смысл всегда оказываются, так сказать, в дураках.
Подобные важнейшие "невидимые" проблемы зависимости хода жизни от изначальных свойств человеческой природы, от ее страстей, от порядка (или беспорядка) в душе, от действия (или бездействия) нравственной пружины нередко уходят из поля зрения исследователей. Но именно подспудные закономерности истории становились все более очевидными для христианского сознания Тютчева и приводили его к отмеченному выше выводу, что человеческая природа "вне известных верований" несет в себе разрушительный потенциал "судорог бешенства". Они же не раз "диктовали" ему стихи о "нашем веке", считающем себя прогрессивным и не замечающем своего растления.
О, этот век, воспитанный в крамолах,
Век без души, с озлобленным умом,
На площадях, в палатах, на престолах,
Везде он правды стал врагом!
О современном человеке с "его озлобленным умом, кипящим в действии пустом", писал Пушкин, о страстях ума, о злобе, входящей в жизнь людей дорогами разума, размышлял Гоголь. Как бы вслед за ними Тютчев говорит о скрытой зараженности ума ядами растленного сердца, уступчивость которым изнутри разлагает и обессиливает (гибельный финал зависит лишь от сроков) всякую форму правления ("площади", "палаты", "престолы"). В самых резких выражениях ("все назойливее зло", "одичалый мир земной" и т.п.) он говорил о проистекающей из онтологически не обеспеченного самовозвышения человека утрате абсолютных истин и религиозных оснований жизни в бессодержательных и понижающих духовное качество жизни мифах прогресса, науки, общественного мнения, свободы слова и т.п., маскирующих обмельчание и сплошную материализацию человеческих устремлений, двойные стандарты, своекорыстные мечтания и низменные расчеты. "Поклонение человеческому я, - подчеркивал И. С. Аксаков, - вообще представлялось ему обоготворением ограниченности человеческого разума, добровольным отречением от высшей, недосягаемой уму, абсолютной истины, от высших надземных стремлений, - возведением человеческой личности на степень кумира, началом материалистическим, гибельным для судьбы человеческих обществ, воспринявших это начало в жизнь и в душу".
В поэзии и публицистике Тютчева своеобразным камертоном становится понятие "Божией правды", которое противопоставляется им "науке фарисейской" и "двойной правде", в сетях которой неизбежно запутывается предоставленный самому себе человек. В гуманистической казуистике на самом деле господствует безобразная смесь "бессильной правды, дерзкой лжи. Более того, "все богохульные умы, все богомерзкие народы со дна воздвиглись царства тьмы во имя света и свободы!"
И целый мир, как опьяненный ложью,
Все виды зла, все ухищренья зла!..
Нет, никогда так дерзко правду Божью
Людская кривда к бою не звала!..
Тем не менее поэт убежден, что нельзя сразить "правду Божью", созидавшуюся предками с благодатной помощью "надежды, веры и любви", и что "эта вера в правду Бога уж в нашей не умрет груди". Бесчисленным же фарисеям от религии и политики "не простится правдой Бога" их лицемерная позиция двойных стандартов, и "Божьей правды праведная кара" рано или поздно свершается, несмотря ни на какие хитроумные уловки, трезвые расчеты или закулисные игры. Потому так многочисленны и настойчивы призывы Тютчева не соблазняться растущими из чужеродных традиций идеями и "оправдаться перед Богом". Он был убежденным противником каких-либо заимствований с Запада, перенесения на русскую почву европейских учреждений и институтов как чуждых для России и на историческом опыте доказавших свою несостоятельность. По его мнению, Россия "самим фактом своего существования отрицает будущее Запада", а потому для правильной ориентации в историческом процессе необходимо было "только оставаться там, где нас поставила судьба. Но таково роковое стечение обстоятельств, вот уже несколько поколений отягощающих наши умы, что вместо сохранения у нашей мысли относительно Европы естественно данной ей точки опоры мы ее волей-неволей привязали, так сказать, к хвосту Запада".
В представлении Тютчева "более христианское" Православие, в отличие от западного христианства, в меньшей степени испытывало воздействие существенных особенностей предшествующей языческой и секуляризирующейся истории, и является основанием "другой мысли, другой формулы" (А.С. Пушкин), служит главным принципом духовного единства и естественного своеобразия России. Первостепенное значение придавалось им православной вере и преданию как тому "духу", который органично оживляет "тело" славянской стихии и христианской державы. Такое "избирательное сродство" и соподчинение в сочетании с особенностями исторического развития и создавало не подвластную прагматическому рассудку "задушевность" и "смиренную красоту" жертвенного самоотречения и сердечного бескорыстия, которые сам он различал в русском народе. Именно на этой основе поэт противопоставлял "Старый Свет" Западной Европы "Новому Свету" Европы Восточной, рассматривавшейся им как "целый мир, единый в своем начале, взаимосвязанный в своих частях, живущий своей собственной, органической, самобытной жизнью".
С другой стороны, он оценивал Россию, способную объединить славянские народы и хранящую по мере сил полноту и чистоту Православия, как прямую наследницу Византийской империи в строительстве греко-славянской православной державы. "Россия гораздо более православная, чем славянская. Именно как православная, она заключает в себе и хранит Империю Империя же никогда не прекращала своего существования. Она только переходила из рук в руки 4 империи: Ассирия, Персия, Македония, Рим. С Константина начинается 5-я и окончательная Империя, христианская Империя"1. В логике поэта, подлинность, "законность" и "окончательность" унаследованной Россией Восточной Империи заключается в ясном осознании и практическом воплощении "менее искаженных" (в сравнении с католичеством и протестантизмом) начал христианства в Православии, в разрыве с языческими принципами, ослаблявшими и приводившими к гибели предшествующие основные империи. Православие является опять-таки "духом", а государство "телом" истинной христианской державы, и лишь при сохранении надлежащей иерархии и соподчиненности между "духом" и "телом" можно говорить о "Святой Руси" как прямой наследнице "венца и скиптра" Византии. Таким образом, первое начало в триаде Православие - Славянство - Держава является своеобразной закваской и солью, Душой и Духом, без которых два других подвержены, как всякое языческое образование, влияниям распада и не могут входить в состав "окончательной" Империи.
В представлении Тютчева Россия оставалась в 19 веке практически единственной страной, которая пыталась еще жить "с Богом", сохранить высшую божественную легитимность верховной власти в самодержавии и духовные традиции византийского христианства, не растерять свою самобытность восточной державы, опирающейся на религиозно-нравственный фундамент Православия. По его мнению, государственное будущее и мировое призвание России зависят именно от действенного сохранения и полноты осознания православной основы ее исторического бытия, над которой иерархически соразмерно "надстраиваются" политические, юридические и иные легитимности. Поэт пишет, что, по Божественному Промыслу, Восточная Церковь, настолько соединилась с особенностями государственного строя и внутренней жизнью общества, что стала высшим выражением духа нации, "синонимом России", "священным именем Империи", "нашим прошедшим, настоящим и будущим". Он подчеркивает, что благодаря такому положению вещей его родина пока обладает главным - нравственным могуществом, которому лишь должна служить и подчиняться материальная сила и физическая мощь.
Согласно логике поэта, Россия лишь тогда всплывет "Святым Ковчегом" над волнами всеобщего европейского затмения, когда она как держава православная - высшая форма государственного управления - будет основываться на воплощаемой чистоте и сохраняемой высоте религиозно-этических принципов Православия, без чего вещественная сила власти "обессоливается" и обессиливается, подпадая под все нигилистические следствия антропоцентрического своеволия. Одну из важных причин течи в садившемся на мель государственном корабле российского самодержавия Тютчев видел как раз в ослаблении его сверхъестественной связи, в искажении надлежащей иерархии и субординации между религией и политикой, в "пошлом правительственном материализме", который в его рассмотрении не только не являлся альтернативой "революционному материализму", но оказывался его невольным и "невидимым" пособником. "Если власть за недостатком принципов и нравственных убеждений переходит к мерам материального угнетения, - отмечает он еще один "естественный" закон духовного мира, - она тем самым превращается в самого ужасного пособника отрицания и революционного ниспровержения, но она начинает это осознавать только тогда, когда зло уже непоправимо".
Для предотвращения подобного развития событий поэт считал необходимым устранять такие последствия "самовластия человеческого я", как властный произвол или чрезмерная опека чиновничества, преодолевать "тупоумие во имя консерватизма" и открывать широкие возможности для творческого почина и личностной самодеятельности народа в рамках его органической связи с истинными традициями и понятиями Божественной Монархии. В родном же отечестве он наблюдал процесс разрыва этих связей и обезбоживание власти: "Только намеренно закрывая глаза на очевидность, можно не заметить того, что власть в России не признает и не допускает иного права, кроме своего, что это право - не в обиду будь сказано официальной формуле - исходит не от Бога, а от материальной силы самой власти, и что эта сила узаконена в ее глазах уверенностью в превосходстве своей весьма спорной просвещенности Одним словом, власть в России безбожна…"
Говоря другими словами, Тютчев принадлежит к числу наиболее принципиальных критиков языческой самодовлеющей державности, которая искажает глубинно-смысловую связь монархии с Богом и становится безразличной к духовно-нравственному состоянию своих "профессионалов". "Полнейшая бессознательность", "безнадежная тупость", "чудовищная подлость" - в таких выражениях он порою характеризовал внутреннюю политику правительства, которое, отступая от своего "сверхъестественного" предназначения, перестает учитывать в должной мере и подлинные национальные интересы России, принимает поверхностные решения, не пренебрегает услугами недостойных чиновников, заводит страну в тупиковые ситуации.
Тютчев придавал большое значение вменяемости или невменяемости людей по отношению к обозначенным критериям, к принципиально различным последствиям жизненных сценариев "с Богом" и "без Бога", к тому, как под благообразной личиной внешней законности скрывается "подлое предпочтение низких выгод". К числу величайших бед "нашего века" он относил непонимание роли нравственных факторов в истории, реального содержания душевно-духовной жизни конкретных людей и "невидимых" законов восходящего или нисходящего движения общества, обнаруживая "отсутствие ума в нашем веке, отупевшем от рассудочных силлогизмов".
Поэт отмечает в политике, идеологии, науке, в жизни в целом, отрицательное воздействие агрессивного рационализма, который он противопоставляет "уму", подлинной мудрости, позволяющей понимать и оценивать текущие события и явления не в позитивистской сокращенности, а в противоречивой сложности, многомерной полноте исторических связей и возможных судеб. Можно сказать, что с этой точки зрения он как бы вслед за Паскалем делит с помощью его категорий всех на "простых", "полуискусных" и "искусных". Не обремененные познаниями простые люди различают добро и зло в новых идеях, учреждениях, установлениях здоровым инстинктом, искусные мудрецы - с помощью "умной" и "полной" рефлексии (мудрец отличен от глупца тем, что он мыслит до конца). Но и те и другие (отчасти из-за подобных качеств) не участвуют в активной общественной жизни. А вот полуискусные (отсюда тянется типологическая нить к полупросвещению у Пушкина, к полунауке у Достоевского, к образованщине у Солженицына и т.п.), которые вышли из естественного неведения простых, но не достигли понимания искусных, составляют самый деятельный слой общества и пытаются изменять и регулировать его законы на основе ограниченного разума и непросветленной натуры, преобразовывая в смутах и волнениях внешний мир, но не достигая духовного и нравственного преображения.
При всяких реформах власти, считает Тютчев, необходимо учитывать (и "искусные" это учитывают), что возможен "произвол в действительности более деспотический, ибо он будет облечен во внешние формы законности, заменит собою произвол отвратительный, конечно, но гораздо более простодушный и, в конце концов, быть может, менее растлевающий…"1. И именно таковым является "наше мнимое право, которое по большей части есть не что иное, как скрытый произвол"2. Скрыты от "полуискусных" не только результаты разницы между "простодушным" и "растлевающим" произволом, но и другие "невидимые" причинно-следственные связи. Поэт формулирует целый ряд "роковых" и парадоксальных закономерностей, обнаруживаемых с христианской точки зрения, с помощью целенаправленного внимания к тому, что происходит на первичном духовном уровне, в нравственной сфере, в психологии человека при доминировании той или иной "политики" или "идеологии". Так, "великие кризисы, великие кары наступают обычно не тогда, когда беззаконие доведено до предела, когда оно царствует и управляет во всеоружии силы и бесстыдства. Нет, взрыв разражается по большей части при первой робкой попытке возврата к добру, при первом искреннем, быть может, но неуверенном и несмелом поползновении к необходимому исправлению.
Согласно наблюдениям Тютчева, многие государственные деятели ошибочно рассчитывают на материальные способы единства там, где недостает духовного единства, что рано или поздно приводит к противоположным результатам, к политическим и военным конфликтам. "Доказательством, - замечает он, - может служить то, что происходит сейчас на Западе. По мере того, как расстояния сокращаются, умы все более расходятся. И раз люди охвачены этим непримиримым духом раздора и борьбы - уничтожение пространства никоим образом не является услугой делу общего мира, ибо ставит их лицом к лицу друг с другом. Это все равно, что чесать раздраженное место для того, чтобы успокоить раздражение…"
Еще одно проявление беспомощности неодухотворенного и чисто внешнего могущества Тютчев видит в том, что сугубо материальное подавление властью (при отсутствии оживотворяющего духа и искренних убеждений) диссидентов и оппозиционеров способно лишь лишить ложные учения "специфического содержания" и придать им несвойственное значение и популярность, "вес, силу и достоинство угнетенной мысли". По мнению поэта, "полуискусные" не могут чувствовать, осязать и понимать "глубокие, глубоко скрытые в исторической почве корни", всех их "плохо, очень плохо учили истории", потому нет ни одного вопроса, который они постигали бы "в его историческом значении, с его исторически-непреложным характером". Отсюда печальный вывод о том, что Россия может погибнуть от бессознательности подобно человеку, который утратил чувство самосознания и держится на чужой привязи.
Тютчев полагает, что процессы, идущие при господстве "полуискусных" в политике и идеологии приводят к тому, что на свет Божий выводятся "выродки человеческой мысли, которыми все более и более наполняется земля Русская, как каким-то газом"2. В результате поэт приходит к самым отчаянным вопрошаниям: "Почему эти жалкие посредственности, самые худшие, самые отсталые из всего класса ученики, эти люди, стоящие настолько ниже даже нашего собственного, кстати очень невысокого уровня, эти выродки находятся и удерживаются во главе страны, а обстоятельства таковы, что нет у нас достаточно сил, чтобы их прогнать?"3 Среди самых разных "обстоятельств" его особенно поражает "одно несомненное обстоятельство", свидетельствующее о том, что "паразитические