Федор Тютчев о назначении человека и смысле истории
Беспочвенному "короткому" и внешнему знанию и действию "полуискусных" Тютчев противопоставляет не только мудрость "искусных", но и инстинкт "простых": "инстинкт народных масс выше умозрений образованного люда". В его представлении умудренная власть должна по возможности изолироваться от "паразитических элементов" и обходиться без посредничества "полуискусных" бюрократов и министров, преодолеть свою "безнародность", отказаться от "медиатизации русской народности" (т.е. низведения ее на уровень объекта приложения разных сил и идей): "чем народнее самодержавие, тем самодержавнее народ".
Тютчев убежден, что для "более живого сознания своего Я и своего Права" Россия должна ясно видеть и разлагающую роль "так называемой публики, т.е. не народа, а подделки под него". Он утверждал, что из целого ряда европейских революций победителями вышло "меньшинство западного общества", которое "порвало с исторической жизнью масс и сокрушило все позитивные верования… Сей безымянный народец одинаков во всех странах. Это племя индивидуализма, отрицания"3. Другими словами, речь идет о все тех же "полуискусных", которые (исподволь набирая силу и в России) занимают активную позицию в разных сферах общественной и государственной жизни, существенно влияют на "прогрессивные" изменения, но не постигают историю "в ее исполинском размахе" и не замечают ее нисходящего движения. "Тот род цивилизации, который привили этой несчастной стране, роковым образом привел к двум последствиям: извращению инстинктов и притуплению или уничтожению рассудка. Повторяю, это относится лишь к накипи русского общества, которая мнит себя цивилизацией, к публике, - ибо жизнь народная, жизнь историческая еще не проснулась в массах населения. Она ожидает своего часа, и когда этот час пробьет, она откликнется на призыв и проявит себя вопреки всему и всем. Пока для меня ясно, что мы еще на пороге разочарований и унижений всякого рода…".
Можно сказать, что и это пророчество Тютчева не теряет своей актуальности, равно как и его размышления о новом сословии "полуискусных", о "так называемой интеллигенции". Из его уст раздаются категоричные негативные оценки образованных, но лишенных корней, традиций, полномасштабного разума и истинной иерархии ценностей пролетариев умственного труда: "на то и интеллигенция, чтобы развращать инстинкт", а также отнимать у человека "самые заветные верования". По убеждению поэта, божественная мудрость и народный инстинкт должны соединиться. "Следовало бы всем - и обществу и правительству - постоянно говорить и повторять, что судьбу России можно сравнить с севшим на мель кораблем, который никакими усилиями команды нельзя сдвинуть с места, и только приливная волна народной жизни способна снять его с мели и пустить вплавь".
Большое значение в деле должного или недолжного развития событий Тютчев придавал вопросам цензуры и печати. Навязываемое и формулируемое прессой общественное мнение он оценивал как существенный фактор современной идеологии и политики, способный оказывать как отрицательное, так и положительное воздействие на исторический процесс. Поэт считал, что целям объединения под эгидой царя "публики" и "народа", "государства" и "общества" может служить "просвещенное национальное мнение", выражающее не корыстные интересы и узкие устремления придворно-бюрократической элиты, а "великое мнение" целой страны. В его суждении свобода дискуссий не только не противоречит, но и помогает развитию принципов идеального самодержавия, если оно действительно проникнуто собственными убеждениями и не отступает от них, не дискредитирует себя в лице своих представителей и становится высоким духовно-нравственным камертоном жизни.
Однако в реальной действительности духовно-нравственные законы бытия в лучшем случае воспринимались руководящими кругами как эфемерная "метафизика", а ставка делалась на "прагматизм", демонстрацию силы и доходящие до абсурда запреты "полуискусных" самодержавных чиновников. В представлении Тютчева, лишь опираясь на духовную правду и нравственную высоту, власть может свободно и победно бороться со своими конкурентами. В противном случае, несмотря на внешнюю мощь, духовная ослабленность власти оборачивается усилением материальных аппетитов, эгоистических инстинктов и интеллектуальной пустоты в ее рядах, что и приводит ее к внутреннему подгниванию и постепенному "изнеможению". Следовательно, существенная задача власти заключается в том, чтобы прояснить свое сокровенное религиозное кредо, "удостовериться в своих идеях", обрести "потерянную совесть", став более разборчивой по отношению к духовно-нравственному состоянию своих служителей.
Тютчева не могли не коробить те особенности официальной, казенной, "полицейской" точки зрения, из-за которой устранялись от активного участия в общественной жизни люди с благородными помыслами и одухотворяющим словом, в то время, когда Россия нуждалась в укреплении "нравственных сил в особенности, дабы противостоять окружающим ее опасностям". Объявить преступным направление такого издания, писал он о преследовании журналистской деятельности И.С. Аксакова, издания, которое "постоянно и энергичнее всякого другого защищало все основные начала русского общества, те начала, гласное отрицание которых равнялось бы государственной измене, - это нечто близкое безумию".
На фоне этой "нелепой" и "безумной" борьбы монархической власти с без лести преданными ей подданными Тютчева особенно удивляла ее "парадоксальная" зависимость от тирании пошлого либерализма ("чем либеральней, тем они пошлее"): "Разум целой страны по какому-то недоразумению подчинен не произвольному контролю правительства, а безапелляционной диктатуре мнения чисто личного, которое не только в резком и систематическом противоречии со всеми чувствами и убеждениями страны, но, сверх того, и в прямом противоречии с самим правительством по всем существенным вопросам дня; и именно в силу той поддержки, какую печать оказывала идеям и проектам правительства, она будет особенно подвержена гонениям этого личного мнения, облеченного диктатурой. Подобной аномалии не бывало никогда и нигде, и невероятно, чтобы не искали способа ее устранить".
Поскольку пресса действовала исходя из собственных оценок и выгод, нередко вступавших в "аномальное"противоречие с интересами страны, Тютчев был сторонником "высшего руководства" печатью в деле истинного благоустроения России как правительственной монархии: "мощное, умное, уверенное в своих силах направление - вот кричащее требование страны и лозунг всего нашего современного положения"3. Иначе политический кретинизм и шизофреническое раздвоение между должным и реальным могут принять критические размеры и необратимый характер: "нельзя не предощущать близкого и неминуемого конца этой ужасной бессмыслицы, ужасной и шутовской вместе, этого заставляющего то смеяться, то скрежетать зубами противоречия между людьми и делом, между тем, что есть и что должно бы быть, - одним словом, невозможно не предощущать переворота, который, как метлой, сметет всю эту ветошь и все это бесчестие".
Можно с известной уверенностью предполагать, что, говоря словами эпиграфов к настоящей статье, книжный разум и долгое общение с неправдой сделали полуискусную "элиту" современного мира необратимо невосприимчивой к выводам Тютчева о капитальных последствиях различных сценариев жизни "с Богом" и "без Бога". Но именно ясные христианские критерии, пристальное внимание к первичным духовно-нравственным принципам, несоблюдение которых рано или поздно (порою и в следующих поколениях) влечет за собою соответствующее наказание и нисходящие процессы в истории, позволяли ему за внешними событиями прослеживать накопление бесчестия и бессовестности, лжи и бессознательности, низких выгод и подлых замыслов, готовивших почву для прозреваемых им страшных потрясений и неслыханного варварства. И если "высший реализм" Тютчева, всецело обусловленный его христианским мировоззрением и способный пророчить даже факты, принимать за "миф", "утопию", "иллюзию", тогда не стоит постоянно удивляться разрушительным "странностям" и двойным стандартам отечественной и мировой политики или тому, что хотели как лучше, а получается как всегда.
На самом же деле, по большому счету христианское историческое мышление Тютчева и соответствующая ему методология, по-своему утверждающая воплощение Бога в мире, позволяющая обнаруживать подводные течения и соразмерно оценивать видимый ход "ужасной реальности жизни", дающая незыблемую точку опоры для воли и действия среди "праха земных интересов" и призрачной зыби явлений, чрезвычайно необходимы для осознания губительных закономерностей нашего времени, о которых размышляет, например, выдающийся социолог Питирим Сорокин. Последний показывает и доказывает, что все духовное, идеальное, бескорыстное, святое, благородное постепенно сводится к заблуждению, невежеству, идиотизму, лицемерию, скрывающим "низкое происхождение" основных поведенческих мотивов. Истинные нравственные понятия воспринимаются в лучшем случае лишь как "идеологии" и "красивые речевые реакции", маскирующие стяжательские мотивы и плутократические интересы индивидов и групп. В подобной антропосфере юридические нормы в силу своей условной и релятивистской природы неизбежно деградируют, становятся все более необязательными и относительными, все чаще начинают выполнять роль своеобразной пудры и дымовой завесы для осуществления эгоистических и гедонистических потребностей, открывая через демагогию путь "праву сильного". Главный принцип нашего времени, подытоживает П. Сорокин, может звучать так: "Допустимо все, что выгодно". По его заключению, когда общество освобождается от Бога и отрицает все связующие его нравственные императивы, то единственной действительной силой остается сама физическая сила, от примитивного использования которой не может предохранить никакая лукавая пропаганда общечеловеческих ценностей. Здесь же, как показывала Тютчеву судьба всех языческих империй, сокрыто начало деградации, распада, конца. И утопическому прагматизму силы поэт противопоставляет реалистическую надежду любви:
"Единство, - возвестил оракул наших дней, -
Быть может спаяно железом лишь и кровью…"
Но мы попробуем спаять его любовью -
А там увидим, что прочней…