Григорий Богослов (Восточные Отцы IV века)
Прот. Георгий Флоровский
I. Житие и творения
Св. Григорий не раз описывал свою жизнь, и описывал ее с подлинным и лирическим драматизмом. Любитель безмолвия и бездействия, своей волею всегда стремившийся к уединению, чтобы в тиши предаваться богомыслию, - чужой волею и волей Божией он был призван к слову и делу, к пастырскому действию, - среди житейского мятежа, треволнения и смуты. В постоянном насилии над собою, в постоянном смирении своего хотения, с уязвленным сердцем проходил он свой скорбный и славный жизненный путь. - Григорий родился около 330 года в имении своего отца Арианзе, близ Назианза, "малейшего между городами" юго-западной Каппадокии. Отец его в это время был Назианским епископом, - в молодости он принадлежал к своеобразной секте "ипсистариев". Сильнее отца была мать св. Григория, которая и для мужа была "наставницею в благочестии" и на детей своих "наложила сию златую цепь". И наследственность, и воспитание развили в св. Григории пылкость чувств, возбудимость, впечатлительность, - и вместе с тем упорство и твердость. К своей семье он навсегда остался горячо и нежно привязан и очень любил говорить и вспоминать о ней. С ранней молодости им овладевает "какая-то пламенная любовь к наукам", - "И не совсем чистые учения старался я придать в помощь истинным", - вспоминал он. По тогдашнему обычаю годы учения бывали годами странствий. В родном Назианзе, в двух Кесариях (Каппадокийской и Палестинской), в Александрии и, наконец, в Афинах Григорий проходит полный и законченный круг образования, словесного и философского. Крещение было отложено до более позднего и зрелого возраста. В Александрии Григорий, вероятно, слушал Дидима. В Афинах он сближается со св. Василием, почти сверстником по годам, с которым он уже встречался в Кесарии Каппадокийской. Об афинских годах св. Григорий всегда вспоминал с радостным волнением, - "Афины и науки". Но здесь он, по его собственному сравнению, подобно Саулу, "ища познаний, приобрел счастье", - это была дружба с Василием, самая сладостная и самая жгучая из его земных привязанностей. "Стали мы друг для друга всем, - и товарищами, и сотрапезниками, и родными, - имели одну цель, любомудрие и непрестанно возрастали в пламенной любви друг к другу. У нас все было общее, и одна душа в обоих связывала то, что разделяли тела". Это был союз доверенности и дружбы. Соблазны "душепагубных Афин" не смущали их, они знали только два пути: в священные храмы и к тамошним наставникам, и к учителям наук внешних. И выше всего ставили они свое имя христиан. "У обоих было одно упражнение - добродетель, и одно усилие - до отшествия отсюда жить для будущего, отрешаясь от здешнего". В этом стремлении аскетические мотивы двоились, - то была и философская, и религиозная аскетика. Навсегда остался Григорий "любомудром". "Я первый из любителей мудрости, - говорил он о себе, - я никогда не предпочту этому занятию ничто другое, чтобы сама Мудрость не назвала меня жалким, как учителя мудрости и образования". И он называл любомудрие (философию) - "стяжанием и имением всего драгоценнейшим". Он включал сюда и внешнюю мудрость, - "мы извлекали из наук пользу и для самого благочестия, чрез худшее научались лучшему и обращали их немощь в твердость нашего учения". И много позже св. Григорий с силою защищал ученость. "Полагаю, что всякий имеющий ум признает первым для нас благом ученость, - и не только сию благороднейшую и нашу ученость, которая, презирая все украшения и плодовитость речи, берется за одно спасение и за красоту умосозерцаемую, - но и ученость внешнюю, которой многие из христиан, по худому разумению, гнушаются, как злохудожной, опасной и удаляющей от Бога. Но мы не станем восставлять тварь против Творца. Не должно унижать ученость, как некие о том рассуждают, - напротив, нужно признать глупыми и невеждами тех, кто, держась такого мнения, желали бы видеть всех подобными себе, чтобы в общем недостатке скрыть собственные свои недостатки и избежать обличения в невежестве". Так говорил Григорий над гробом Василия. Никогда не хотел он забывать афинских уроков... И впоследствии Юлиана Отступника всего больше обличал он за запрет христианам преподавать словесные и мирские науки.
В Афинах Григорий учился у Имерия и Проересия (последний был, кажется, христианином), - вряд ли у Ливания. Он изучал здесь прежде всего древнюю литературу, ораторов и историков, основательно познакомился с философией... - В 358 (или 359) году св. Григорий вернулся на родину, позже Василия, с отъездом которого в Афинах стало для него пусто и тоскливо. Он принимает крещение. От деятельности ритора он уклоняется. Его влечет идеал безмолвия, он мечтает о бегстве, о горах и пустынях, - "чтоб неоскверненному беседовать с Богом и чистому озаряться лучами Духа без всякой примеси дольнего и омраченного, без всяких преград для Божественного света, - пока не приду к Источнику здешних озарений и не буду остановлен в желании и стремлении тем, что зеркала упразднятся действительностью..." Пред ним вставали влекущие образы Илии и Предтечи. И вместе с тем, "пересиливали любовь к Божественным книгам и свет Духа, почерпаемый при углублении в Божие Слово, - а такое занятие не дело пустыни и безмолвия". Но не только это удерживало, и не только это удержало св. Григория в миру, - удержала и превозмогла любовь к родителям, требовавшим от него участия в хозяйственных заботах. "Она, как груз, влекла меня к земле..." Однако и в родительском доме, среди житейской суеты он проводил жизнь суровую, - заимствовал у отрешившихся собранность ума и у мирских - старание быть полезным для общества, - в воздержании, в изучении Слов Божиих, в молитвах, в воздыханиях, в бдении без сна. А сердце все сильнее влекло его в Понт, в тамошнюю пустыню, где тогда подвизался Василий, в сожительстве с Богом, "покрытый облаком, как один из ветхозаветных мудрецов", - и звал его разделить безмолвие и подвиг. Не сразу и ненадолго удалось св. Григорию удовлетворить свое влечение. Но с радостью и с невинной шуткой вспоминал он потом время, проведенное тогда в Понте, - в лишениях, в бдении и в псалмопении, и в научном труде. Друзья изучали там Писание и творения Оригена. Все еще продолжались годы учения.
Они оборвались с возвращением из Понта. Отец Григория, Григорий старший, с трудом нес свое епископское послушание, - у него не хватало ни знания, ни твердости, чтобы найти и соблюсти верный путь среди тогдашней догматической "никтомахии" в водовороте споров и смут. Он искал помощника, надеялся найти его в сыне. Для Григория младшего это было "страшною бурею". Отец связывает сына еще и духовными узами, родительскую власть сливает с епископскою, - и с насилием, и "против воли" рукополагает сына во пресвитеры. "При этом принуждении, - рассказывает Григорий, - так сильно воскорбел я, что забыл все, - друзей, родителей, отечество, род. И, как вол уязвленный слепнем, ушел в Понт, надеясь там в божественном друге найти врачевство от горести". Друг облегчил скорбь его сердца. И самое время облегчило чувство бедствия. На Рождество 361 года состоялось посвящение, но только к Пасхе 362 года возвращается Григорий в Назианз, и здесь начинает свое пастырское служение знаменитым словом, начинающимся словами: Воскресения день... просветимся торжеством... И в этом слове он рисовал высокий пастырский идеал, от которого так далеко отступали тогдашние пастыри, считавшие этот сан скорее всего "средством к пропитанию", точно от пастыря душ требуется даже меньше, чем от пастыря бессловесных... Именно это сознание высоты пастырского призвания и заставляло Григория бежать от непосильного служения, к которому он не считал себя готовым... С тех пор и в продолжение десяти почти лет, св. Григорий оставался в Назианзе в качестве помощника своего отца и надеялся, что ему удастся избежать почестей высшего звания. Эта надежда оказалась напрасной. И снова из-под неволи, снова по принуждению Григорий в 372 г. был поставлен во епископы городка Сасимы, - "место безводное, непроизращающее и былинки, лишенное всех удобств, - селение ужасно скучное и тесное, - там всегда пыль, стук от повозок, слезы, рыдания, собиратели налогов, орудия пытки, цепи, а жители - чужеземцы и бродяги". И горечь насилия увеличивалась тем, что теперь это насилие над его пустынелюбивою душою совершал его лучший друг Василий. Григория возмущало, с каким непониманием отнесся друг к его жажде безмолвия и покоя и насилием втягивал его в распри о власти, - ибо учреждение кафедры в Сасимах имело целью усилить Василия в его борьбе с Анфимом Канским. "Укоряешь меня в лености и нерадении, - с раздражением писал Василию Григорий, - потому что не взял твоих Сасимов, не увлекся епископским духом, не вооружаюсь вместе с вами, чтобы драться, как дерутся между собою псы за брошенный им кусок". Печально и уныло принял он хиротонию, "уступил принуждению, не убеждению". "Снова на мне помазание и Дух и снова хожу, плача и сетуя". Радость дружбы была омрачена навсегда, и даже над гробом отца и в присутствии Василия Григорий много позже жаловался, что "его огорченного бедствиями жизни под благовидным именем священства предали на беспокойное и злокозненное торжище душ". Он резко упрекал Василия: "Вот что принесли мне Афины, общее упражнение в науках, жизнь под одною кровлею, питание с одного стола, один ум, а не два, в обоих, удивление Эллады, взаимное обещание - как можно дальше отринуть от себя мир. Все рассыпалось! Все брошено наземь! Да погибнет в мире закон дружбы, которая так мало уважает дружбу". В Сасимы Григорий, правда, поехал. Но, по его собственному признанию, "вовсе не касался данной ему Церкви, не единожды не совершал там Богослужения, не молился с народом, не возложил руки ни на одного клирика..." По новой просьбе отца Григорий вернулся в родной город и помогал родителю в его епископских трудах, а после его смерти управлял осиротевшей Церковью временно, "как человек сторонний". И, наконец, получил возможность отойти от дел и "пошел беглецом" в Селевкию Исаврийскую, ко храму прославляемой девы Феклы. Здесь предавался он богомыслию и созерцанию. И снова то было ненадолго. Здесь его застигла скорбная весть о кончине друга. И затем его покой был нарушен зовом в Константинополь на борьбу с арианством.
Снова "не по доброй воле, но насильственно увлеченный другими" явился св. Григорий в Константинополь - защитником Слова. Было трудное время. "Церковь без пастырей, доброе гибнет, злое наружу, - надобно плыть ночью, нигде не светят путеводные огни, Христос спит..." Константинопольская кафедра с давних уже пор была в руках омиев. И Григорий, по его собственному выражению, нашел здесь "не паству, но малые следы или останки паствы, без порядка, без надзора, без точных пределов..." Григорий начал проповедовать в частном доме, - впоследствии он был обращен в храм под именем Анастасии в знак "воскресения православия..." Здесь были сказаны знаменитые беседы "о Богословии". Борьба с арианами протекала бурно, к Григорию подсылали убийц, чернь врывалась в его храм, его забрасывали камнями, - и потом его противники его же обвиняли в нарушении общественного спокойствия. С другой стороны, в первое время и проповедь его вызывала смущение. "Сначала город пришел в волнение, - рассказывает он, - восстал против меня, будто бы я вместо единого Бога ввожу многих богов, ибо вовсе не знали они благочестивого учения, не знали, как Единица умопредставляется троично, а Троица единично". Своим пламенным словом св. Григорий вскоре победил, а в конце 380 года в Константинополь вступил новый император Феодосий и передал все храмы православным. Но Григорию пришлось бороться не только с арианами. Приходилось бороться и с аполлинаристами. Немало потерпел Григорий и от православных, - прежде всего от Петра Александрийского и египетских епископов, которые сперва вступили с ним в общение, а затем посвятили в Константинопольские епископы некоего Максима Киника, личность темную во всяком случае. С горечью вспоминал Григорий об этой "египетской туче" и о "двойном пере" Петра. Максим был изгнан, но на время нашел защиту в Риме у папы Дамаса, который плохо разбирался в восточных делах. По настоянию народа Григорий принял на себя временное управление Константинопольской Церковью до предстоявшего вскоре Собора. Он готов был удалиться, но народ удерживал его: "Вместе с тобою ты изводишь и Троицу". На Втором Вселенском Соборе, открывшемся в мае 381 года под председательством Мелетия Антиохийского, св. Григорий был признан Константинопольским епископом, - он и радовался, и не радовался своему утверждению на престоле, "которое не было вполне законно". Во время Собора скончался св. Мелетий и председателем стал св. Григорий. Но в вопросе об антиохийских церковных делах, о так называемом "антиохийском расколе" он разошелся с большинством, он стал на сторону Павлина... Против него вспыхнуло давно уже накопившееся недовольство. Одни были недовольны мягкостью его действий, - тем, что в борьбе с арианством он не прибегал к содействию светской власти. "Тайна спасения для желающих, а не для насилуемых" - было правилом его пастырских действий. Других беспокоила его догматическая прямота, - в частности, его настойчивая проповедь о Духе. Иным он казался недостаточно вельможен. "Не знал я, - иронизировал Григорий, - что и мне надобно ездить на отличных конях, блистательно выситься на колеснице, - что и мне должны быть встречи, приемы с подобострастием, что все должны давать мне дорогу и уже издали расступаться передо мной, как пред диким зверем". И на Соборе был поставлен вопрос о незаконности перемещения Григория из Сасим в Константинополь. Притом не очень скрывалось, что это только предлог для интриги. В великом огорчении решил Григорий оставить кафедру и покинуть Собор. С горечью оставлял он "место общей победы" и паству, которую он приобрел для истины подвигом своим и словом. И эта горечь никогда не смягчилась в его сердце.
"Уединяюсь к Богу, Который один чист и не коварен... Углубляюсь в себя самого. Ибо два раза спотыкаться о тот же камень, по пословице, свойственно только безумным", - так писал Григорий Кесарийскому епископу Воспорию, покидая Константинополь. Вернулся он на родину усталым и разбитым физически и морально с тяжелыми воспоминаниями: "Дважды уже попадаюсь в ваши сети и дважды обманут..." Он искал отдыха и уединения. Вместо того ему пришлось вновь принять на себя управление все еще вдовствовавшей Назианзской Церковью, "по нужде обстоятельств, по причине ожидаемого нападения противника". Ему пришлось бороться с аполлинаристами, которым обманом удалось поставить своего епископа в