Тотем и табу девственности
Судьба мужских агрессивных влечений - прямое естественное удовлетворение, а женских - подавление (т.е., согласно теории инстинктов: вытеснение, поворот против себя и в какой-то степени обращение в свою противоположность - в мазохизм). До ритуальной дефлорации каждая девушка потенциально носила в себе Великую Праматерь, свободную, неукротимую и беспощадную. Если юношеская инициация должна была разбудить в подростке тотемного Праотца (разбудить в нем Зверя), то женская инициация как раз и была направлена на то, чтобы убить в девушке Страшную Мать, подавить в ней мужское агрессивное начало и направить ее жизнь по вполне определенному женскому пути. Или, выражаясь языком Юнга, инициация должна была вытеснить и сделать бессознательным Анимус - мужскую сторону женской души. А дефлорация, отворяющая непостижимые врата, была телесным клеймом, физиологическим знаком этого перехода.
Традиция ритуальной дефлорации тесно связана с широко известной традицией табу девственности. Суть этого табу в том, что лишение девушки девственности смертельно опасно для любого мужчины, и в особенности - для ее будущего мужа. Следы того, что по традиции невеста должна быть дефлорирована не женихом, встречаются даже в современных свадебных обрядах европейских народов (Босния, Черногория). Особенно показательный в этом отношении обычай описал Рейтценштейн - когда в первую брачную ночь между молодыми клали резное изображение тотема, а жених в эту ночь должен был воздерживаться от сношений. Таким образом, право первой ночи и здесь принадлежит тотемному предку.
Опасность первой брачной ночи часто подчеркивается в волшебных сказках, и Владимир Пропп собрал обширный материал по этому вопросу. «Царь клич прокликал, что выдавал он за троих женихов дочь в замужество; обвенчают, на ложу положат - молодая жива, а молодой-от мертвый. И прокликал царь клич, кто согласен ее замуж взять, все хочет тому царство свое отдать». В подобных сказках Герой обычно не решается подступиться к необъезженной невесте, пока его волшебный помощник не укротит ее, не убьет в ней Великую Страшную Праматерь. «Мишка Водовоз схватил ее за шиворот, ударил ее о пол, иссек два прута железных, а третий медный. Бросил ее, как собаку… "Ну, Иван-царевич, вались на постель, теперь ничего не будет!"» Это укрощение металлическим прутом и есть символическая ритуальная дефлорация. А волшебный помощник, полученный юношей во время инициации - ни кто иной, как все тот же тотемный предок.
В фольклоре сибирских и североамериканских народов открыто говорится о главной цели ритуальной дефлорации - она должна лишить девушку самого ужасного атрибута Великой Праматери - вагины с зубами (vagina dentata), этой страшилки наших детских лет. Штернберг приводит гиляцкую сказку на эту тему. В юрту, где живут одни женщины, приглашают троих охотников. Двое из них по очереди ложатся с хозяйкой и в муках умирают. Тогда третий выходит на берег, находит там подходящий камень и приносит его в юрту. А затем (цитирую): «он поверх ее забрался, вот камень всадил, она укусила, зубы все поломала, ничего не оставил». И после этого бравый охотник уже спокойно сексуется с женщиной, только что убившей двух его друзей. Потому что сами виноваты - должны были знать, что такое табу девственности, что такое неукрощенная Страшная Праматерь. Может быть, именно здесь кроется разгадка функций так называемых «неолитических Венер» - небольших женских статуэток с гипертрофированными вторичными половыми признаками. Множество этих фигур создали люди в разных концах света с XXX по VIII век до н.э. Может быть, беременные неолитические Венеры и изображали Великую Праматерь, в которую должен был уходить дух Страшной Матери, изгоняемый из девушки во время ритуальной дефлорации. Ведь первобытному мышлению свойственна вера в фундаментальные законы сохранения, в том числе и в отношении таких тонких вещей, как дух.
Понятно, что ситуация подавления[12] основных влечений противоестественна (а порождаемая ею фрустрация, напротив, вполне естественна). Поэтому вероятность неудачи при прохождении инициации у женщин выше, чем у мужчин. Изначально присущая ребенку бисексуальность позволяет женщине оставить сознательными какие-то части Анимуса, строить свою судьбу по мужскому типу. В наши дни этот процесс приобрел характер эпидемии, но, как мы выяснили, в той или иной степени он существовал во все времена. В мифологии мы постоянно встречаем злобных и беспощадных ламий, наводящих ужас на все живое. Но что здесь особенно интересно - их основная задача заключалась именно в мести женственности, в убийстве нерожденных младенцев во чреве матери. Это подтверждает мысль о том, что часть феминистской агрессии есть результат черной зависти, тоски по своей нереализованной женской сущности. В каждой ламии, как и в каждой феминистке, мы видим отражение свободной и неукротимой Великой Праматери. Или точнее - самодостаточной самки австралопитека с объемом мозга менее семисот кубических сантиметров, которая рожала вполне доношенных детенышей и воспитывала их, не нуждаясь в помощи самца - т.е. не нуждаясь в семье, в структурированном обществе, в культуре. Но когда гоминиды пересекли этот критический порог в семьсот кубиков, кроме огромных физиологических изменений, уже рассмотренных нами, произошли и резкие изменения в либидной энергетике. Гоминиды начали применять вытеснение, а это значило, что на Земле впервые возникло культурное общество. Это общество не было человеческим - но человечество унаследовало его культуру. В том числе главные ее достижения - базовую структуру семьи и общества. С одной стороны, существование семьи стимулировалось физиологически - тем, что женщина стала сексуально привлекательной постоянно, а не раз в год в период очередной течки. А с другой, это стимулировалось психологически - тем, что женщина стала женственной, т.е. вытесняющей агрессивное мужское начало. Собственно, именно с этого момента мы и можем называть агрессивное начало мужским.
Таким образом, мы можем достаточно точно определить ту веху анатомического развития, на которой эволюция потребовала от женщины подобного вытеснения. Это произошло примерно два - два с половиной миллиона лет назад. На сегодняшний день науке известны четырнадцать видов гоминидов - тринадцать вымерших и один существующий, к которому принадлежим и мы с вами. К гоминидам относят четыре вида австралопитеков, один вид раннего человека и девять видов человека позднего. Ранний человек или homo habilis - человек умелый - и был первым видом, преодолевшим критический барьер. Объем его мозга составлял примерно восемьсот кубических сантиметров, против четырехсот пятидесяти у австралопитеков. Человек умелый появился более двух миллионов лет назад; именно он и заложил начала семьи, общества и культуры. Для сравнения можно сказать, что возраст нашего вида не превышает ста тысяч лет.
Итак, два миллиона лет назад женщины начали активно применять вытеснение - а это (как вид насилия над собой) способ жизни в высшей степени неестественный, т.е. искусственный, культурный. И вполне понятно, что женщина никогда не могла в полной мере справиться с этой задачей, а в некоторых случаях и вовсе отказывалась от нее, выбирая типично мужской путь. Любое увеличение благосостояния общества, позволяющее женщине самостоятельно вырастить своих детей, вело к резкому увеличению количества маскулинно ориентированных женщин. Как это ни прискорбно для нас, мужчин, желающих одновременно иметь и женственных подруг, и достойную потребительскую корзину. Теоретически женщина может делать почти все, что делает мужчина, и даже, наверно, не хуже - ведь ребенок потенциально безграничен. Но нужны ли нам женщины-политики (общественные деятели, чиновники, предприниматели и т.п.), так компульсивно подчеркивающие свою половую принадлежность? Хотя из женского в них остались разве что половые признаки. Об одной из дам-политиков Виктор Шендерович сказал, что в случае путча она, подобно Керенскому, могла бы скрыться, переодевшись в женское платье.[13] К этому трудно что-нибудь добавить.
Мы, мужчины, конечно, всегда будем считать феминистические тенденции невротической патологией, и с радостью поддержим Шандора Ференци, который писал, что «все больные женщины в случае полного излечения их невроза должны быть избавлены от своего мужского комплекса и выполнять без тайной злобы и помыслов женскую роль». Психоанализ здесь компенсирует недовыполненную современными аналогами инициации функцию по убийству в женщине Великой Матери, служит заменой той древнейшей ритуальной дефлорации, после которой девушка, лишенная вагинальных зубов, была готова выполнять свою женскую роль «без тайной злобы и помыслов».
Кажется вполне естественным, что неприязнь некоторой части европейцев к эмигрантам из третьего мира обусловлена жесткой конкуренцией за рабочие места. Но с эмансипацией, похоже, все было иначе. Создается впечатление, что мужчины сравнительно легко уступили женщинам в ключевых вопросах - всеобщем избирательном праве и профессиональной конкуренции - при активнейшем неприятии непринципиальных мелочей - коротких стрижек, женских брюк, курения. С брюками и стрижками все ясно - они, как говорили коммунисты, «стирают грань» между мужчиной и женщиной, делают их менее различимыми. Т.е. наглядно заменяют полоролевое разграничение неким «унисексом». Проблема курения несколько глубже. Мужчина социально является носителем агрессии, и в героические периоды своей жизни активно применяет ее. Но в межгероические периоды он порой не может обуздать невостребованную агрессию, и вынужден временно обращать ее против себя - как того и требуют законы развития влечений. Курение, пьянство, различные изнуряющие страсти - типичные примеры обращенной против себя мужской агрессии. Принимая на грудь чистый спирт, мы любим вспоминать нашу гордую поговорку: «Что русскому хорошо, то немцу смерть». При этом под «немцем» мы понимаем человека без аутоагрессивных позывов, занятого исключительно заботой о сохранении и укреплении физического здоровья. Понятно, что подобных «немцев» в природе не существует; это не более чем плод национального воображения. Но когда девушка начинает курить, пить и материться, то этим она демонстрирует наличие у себя аутоагрессии (что означает: требуемое обществом вытеснение не произошло в должной мере). А мы знаем, что аутоагрессия подобна нарцисстическому либидо в период болезни - в данный момент она привязана к Эго, но по сути это свободная несвязанная энергия, которая в любой момент может быть катектирована на объекты внешнего мира (в том числе и на любого из нас). Таким образом, демонстрируя аутоагрессию, девушка тем самым манифестирует и свою готовность к прямой агрессии, к чисто мужским паттернам поведения. А следовательно - неспособность (или неполную способность) к женским паттернам, к выполнению своей женской роли. Именно этого и не могут простить мужчины «вульгарным» женщинам. А от посещения выборов женственности не убудет.
Матерящаяся девушка проясняет эту ситуацию еще больше. Стоит лишь вслушаться в ее речь, перестать воспринимать выражения как эмоциональные связки слов, не несущие собственного смысла. Смысл всегда есть - да еще какой! Терминология матерщины - это по большей части или декларация своей фалличности, или манифестация желания и возможности проведения полового акта - причем всегда в активной (мужской) роли. Естественным образом или в извращенной форме (в рот, в анус), с собеседником или с его матерью, в прошлом (констатация) или в будущем (угроза) - акт остается актом. И позиция матерящейся девушки в этом акте - всегда активная, мужская. Естественно, у мужчин такая собеседница вызывает активное неприятие.
В закрытом мужском коллективе (таком, например, как армия) мат практически полностью обессмысливается; он отражает в лучшем случае лишь эмоциональное состояние матерящегося. Ближайшая аналогия здесь - окончания русских глаголов, которые не имеют самостоятельного значения, но указывают на род, число, время и т.д. (этого глагола). В английском время обычно задается отдельным словом - модальным глаголом, идущим в связке с инфинитивом. Подобным же образом и мат подчеркивает принадлежность говорящего к мужскому роду, причем в активном (креативном) возрасте. В армии, сугубо мужской среде, это подчеркивание теряет смысл. Но в девичьих устах именно несоответствие коробит, и первичный смысл мата тут же напоминает о себе.[14]
Иногда женский миф кажется дословной калькой с мифа мужского - девушка отправляется в иной мир, находит волшебных помощников, проходит серию волшебных испытаний, возвращает утраченного жениха и обретает счастье с любимым мужем. Порой мы встречаем даже женское отражение Антагониста - отца Волшебной Невесты, который, желая избавиться от Героя, задает ему невыполнимые задачи. Такова Венера, божественная мать жениха из мифа об Амуре и Психее. Бросается в глаза лишь разница в типе испытаний. Если юноша в мужских мифах должен доказать свою готовность к агрессии, готовность сперва рубить, а потом думать, то девушка в женских мифах и сказках должна продемонстрировать свою готовность к труду и смирению. Причем в большей степени к смирению, так как «золушкины» работы типа перебора двух-трех мешков по зернышку требуют скорее терпения, чем способностей.
Но на самом деле, похожие элементы женской и мужской мифологем означают совершенно разные вещи. По прорицанию оракула, родители снаряжают Психею для брачной - и одновременно похоронной церемонии. Также увозит свою дочь на волшебный остров связанный словом купец из сказки «Аленький цветочек». Это женский вариант мотива «запродажи» ребенка, т.е. отведения дочери в магическое место для совершения обряда инициации. В «Аленьком цветочке» Хозяин острова - звероподобное чудище. И Психея уверена, что ее невидимый жених - безобразный змей;[15] ее убедили в этом завистливые сестры. Но иначе и быть не может - ведь девушка до инициации - это свободная амазонка с образом Страшной Праматери в душе. Любой чужой мужчина для нее - грязное животное, сексуальное чудовище. Лишь после ритуальной дефлорации страшное чудовище обернется желанным принцем. Так и происходит во многих мифах и сказках - и именно таково женское переживание обряда инициации.
Страх и отвращение перед сексуальным чудовищем (мужчиной) отражает неполно осознаваемую тягу к этому зверю, запрещенную обществом (влечение - запрет - вытеснение влечения - страх). Но запрет на нормальную (в понимании конкретного общества) половую жизнь действует лишь до момента инициации. С обретением нового статуса (невесты), девушка получает официальное разрешение на секс, и с этого времени неискаженное[16] социальными нормами влечение к мужчине делает его, наконец, прекрасным и желанным.
В классических мифах этот метаморфоз мужского образа распадается на два противоположных объекта - крадет девушку (для ритуальной дефлорации) Змей, Кощей или Черномор, а освобождает Герой-жених. Такие мифы и сказки удачно объединяют переживания мужской и женской инициации. Потому что, хотя девушке и достаточно, если Змей обернется добрым молодцем - но юношу такая история не тронет. В своей героической мифологеме он должен убить чудовище и спасти принцессу - а похищенная и дефлорированная девушка должна скромно ждать освобождения. Классический миф одинаково пригоден для символического сопровождения переживаний и мужской, и женской инициации - но юноша переживает его, идентифицируясь