Тотем и табу девственности
Жизнеспособность (устойчивость форм) мифа определяется, в том числе, и его универсальностью. Даже в сказках о мертвой (спящей) красавице, отражающих альтернативный вариант женской судьбы, юноша находит отыгрывание собственных переживаний. Потому что царевну, как учат нас сказки, мало завоевать. Ее надо еще и разбудить, расколдовать, снять лягушечью кожу - т.е. перевести из одного состояния в другое. «Спящая» - значит бесчувственная, фригидная. Разбудить ее (завести, зажечь, разбудить в ней женщину) - поистине героический подвиг для девственного юноши. Ложный Герой, такой как Фарлаф, на это принципиально не способен. Выкрав Людмилу, он привозит ее в Киев - и оцепенело стоит над спящим телом, не зная, что же еще он должен сделать с этой непостижимой женщиной. «В немом раскаянье, в досаде Трепещет, дерзость потеряв». Он не имеет волшебного предмета (полученного у волшебного помощника при прохождении испытания) - и, соответственно, не имеет никаких шансов на успех. А Руслан уже получил от Финна волшебное кольцо, которым он должен коснуться чела Людмилы. После этого муж, очевидно, использует кольцо по его прямому назначению - наденет на палец жены. Символизм надевания кольца на палец настолько прозрачен, что даже не нуждается в дополнительном раскрытии.
В юнгианской интерпретации фригидная женщина - это «голова с крылышками», т.е. ощущающая себя так, как будто тела вовсе и нет. Коснуться такой головы кольцом (чистейшим вагинальным символом) - значит совместить дух и тело, забросить личность в реальность ее телесности. Без этого нельзя достичь всей полноты ощущений, нельзя разбудить чувственность, т.е. разбудить женщину.
Так или иначе, но разбудить спящую красавицу - настоящий подвиг, миссия истинного Героя. Пубертатные переживания юноши как раз и отражают его сомнения в своей способности к такому подвигу. Причем сомнения эти базируются на сексуальной переоценке объекта - чем выше такая гипероценка, тем сильнее неуверенность. А гипероценка сексуального объекта, в свою очередь, является следствием особого типа выбора у мужчины, разделения женщин на ангелов и шлюх. Эти индивидуальные пубертатные переживания современного юноши еще сравнительно недавно были социально закреплены кодексом рыцарской чести, паттерном рыцарского отношения к Прекрасной Даме. Рыцарствовать - это и значит разделять женщин на уважаемых и неуважаемых. Одни достойны секса и плетки, другие - нежности, почитания, боготворения и прочих проявлений целепрегражденной сексуальности.[17] Трансформированная подобным образом сексуальность не может снять себя в простом удовлетворении и порождает волну сублимаций, практически всегда направленных на воспевание Прекрасной Дамы. И разве не то же самое мы видим, наблюдая картину пубертата? Подростки пишут стихи именно тогда, когда их любимые так притягательны и так недосягаемы. И пишут всё на ту же вечную тему. Обычно это быстро проходит; редкие случаи хронической склонности к сублимациям видимо свидетельствуют о непроработанности проблемы особого типа выбора. Во всяком случае, вопрос «Когда Вы перестали писать стихи?»[18] должен быть задан уже на первых сеансах психоаналитической терапии.
Хочется еще раз вспомнить «Барышню-крестьянку» Пушкина. Мотив неузнанной Невесты наводит на мысль об отчаянной самоаналитической попытке проработки темы особого выбора, попытке совместить, наконец, в одном лице девку и госпожу. Но это - всего лишь вероятностная реконструкция мотиваций автора, мужской обзор проблемы. Для девушки же архетип неузнанной Невесты - женский вариант классической фантазии двух семей.[19] Высокородный юноша (современный вариант - богатый наследник) влюбляется в низкородную (бедную) девушку, которая, как выясняется впоследствии, тоже высокородна (богата) - это же излюбленный сюжет сегодняшних бесконечных мыльных сериалов! Их особый идиотизм обусловлен вовсе не избитой фабулой - просто в современном мире потерять[20] ребенка довольно сложно. Поэтому для склеивания извечного сюжета вводятся гротескные надуманные приемы, которые ввиду их полной нереальности, являются чистыми условностями. Чего стоит хотя бы неизменная хроническая амнезия членов «настоящей» семьи! В любой талантливой пародии на мыльные оперы можно найти полный список подобных натяжек, нечто вроде «ста правил для Золушки-сироты». Но, не смотря ни на что, эти телеклоны оказывают убойнейшее воздействие на женскую аудиторию всего мира. Даже самые бездарные, порожденные чисто экономическим решением «разрабатывать ту же тему теми же средствами».
Мы так любим рассматривать магию гениальных произведений, переживающих своего создателя. И закрываем глаза на поразительную эффективность воздействия бездарных сиюминутных поделок, не отягощенных ни талантом, ни интеллектом автора. А ведь именно в них проявляется прямое воздействие сюжета в самом чистом виде.
Надевание кольца на палец невесты должно символически разрешить жениху секс с идеализированным объектом, т.е. свести на одной женщине прямые и целепрегражденные сексуальные влечения. И юноше это не всегда удается; да и красавицы не все желают просыпаться. Как писал Иосиф Бродский:
Мы не пьем вина на краю деревни.
Мы не ладим себя в женихи царевне.
Мы в густые щи не макаем лапоть.
Нам смеяться стыдно и скушно плакать.
…
Нам звезда в глазу, что слеза в подушке.
Мы боимся короны на лбу лягушки,
бородавок на пальцах и прочей мрази.
Подарите нам тюбик хорошей мази.[21]
И боимся, и скучно, и стыдно. И лениво. А главное - так ли это надо? Ведь никто не заставит, и даже не осудит. Не случайно современный вариант сказки о царевне-лягушке так перекликается со строчками Бродского:
Задумал Иван-царевич жениться. Натянул тетиву, пустил стрелу в небо, и пошел ее искать. Пришел на болото и видит - сидит на кочке огромная лягуха. И говорит она ему человеческим голосом:
- Возьми меня, Иванушка, к себе домой, там поцелуешь - и будет у тебя жена-красавица.
- Домой-то я тебя возьму, - отвечает Иван-царевич, - а целовать не стану.
- Но почему, Иванушка?
- А говорящая лягушка прикольнее.
Может быть, отсутствие (отмирание) ритуалов в нашем обществе вызвано вовсе не его хваленым интеллектуальным развитием - но, скорее, его пассионарным угасанием. В здоровом этносе устаревшие обряды могут смениться новыми. Но если цивилизация, проповедующая идеологию гуманизма и терпимости, даже не считает себя вправе навязать юноше активную мужскую роль (а девушке, соответственно, женскую) - тогда царевна (Невеста) так навсегда и останется лягушкой. Чем гуманнее становится общество, тем несчастнее становятся его члены. Крах института семьи, катастрофическое снижение рождаемости, тотальная эпидемия невротичности - вот неотъемлемые признаки того цивилизованного общества, о котором мы так мечтаем.
Возможность девушки в период подростковой инициации избрать альтернативный путь развития обуславливается не только изначальной детской бисексуальностью, но и двойственностью ее положения в треугольнике: она - отец - жених (Невеста - Антагонист - Герой). В мифах и сказках принцесса обязана четко идентифицироваться лишь с одним из аспектов этой двойственной роли: дочь - Невеста. Она должна быть в первую очередь Невеста - кроткая, нежная, покорная, женственная, ожидающая спасения от жениха-Героя. Ведь ее похитил Дракон (для совершения ритуальной дефлорации), и поэтому Герою необходимо освободить ее. Или же принцесса должна быть в первую очередь дочерью своего отца, который для Героя является ни кем иным, как Антагонистом. Тогда дочь будет помогать отцу избавиться от Героя, ставить ему невыполнимые задачи и желать его смерти. И тут Герою уже недостаточно просто выполнить все эти запредельные требования; такую Невесту, как мы видели, надо укрощать, сломав об нее три металлических прута, вырвав ее вагинальные зубы.
Эта двойственность положения девушки обусловлена древними представлениями о мане - разлитой в природе магической силе, которую способны аккумулировать вожди и колдуны. Вождь, согласно этим поверьям, управляет[22] силами природы - дождем, ветром и солнцем. И поэтому любая критическая для общества ситуация - неурожай, засуха, эпидемия - является его личной виной, свидетельствует о том, что вождь утратил свою ману. А такая утрата естественным образом ведет его к позорной казни. Критическая ситуация потому и требует Героя, что она освобождает место царя (бывшего Героя, теряющего ману и становящегося поэтому Антагонистом). И дело тут совсем не в природных катаклизмах. Даже при самых благоприятных условиях царь все равно теряет свою ману - с возрастом, с утратой сексуальной потенции. Это с необходимостью происходит, когда его дочь достигает полового созревания. Такой ослабевший (в магическом отношении) царь-Антагонист должен быть убит, и его место должен занять новый Герой, ставший мужем его дочери. Эта ситуация ставит девушку в чрезвычайно двойственное положение - с одной стороны, как любящая дочь, она должна спасать отца и помогать ему в убийстве Героя. А с другой, как гражданка, заботящаяся о благе всего народа, она должна помочь Герою уничтожить ее собственного отца. На этом фоне требования мифа к юноше кажутся тривиальными - ему надо просто победить трусость и освободить агрессию. А девушку миф бросает в весьма неоднозначную ситуацию с различными вариантами возможных решений. И одно из них - противостояние Герою, уже знакомый нам выбор развития по мужскому пути. Современная девушка, конечно, не стоит перед выбором, смертельным для отца или жениха. Но мы знаем, да и она смутно ощущает, что полюбив неродного мужчину, она тем самым предает свой первичный эдипальный объект. Бессознательное чувство вины может оттолкнуть девушку от ее Героя, вернуть ее к инфантильным переживаниям, т.е. к неврозу или к феминизму.
Впоследствии, с усилением централизованной власти, этот столь любимый народом способ смены царя уступил место наследственной монархии. Согласно Проппу, именно наш культовый миф об Эдипе и отразил этот переход - в нем форма преемственности уже новая (наследственная), а способ передачи власти (убийство Антагониста Героем) еще старый.
Излишняя фиксация на отце ведет девушку к еще одной форме отказа от мужчины - к ожиданию принца; крайним случаем такого отказа является монашество, статус «невесты Христовой». Ожидание принца - это стереотип жизни, названный Юнгом «пуэлла этерна» - вечная девочка. В данном случае отказ от принятия взрослой женской роли не приводит к обретению дополнительных маскулинных черт. Пуэлла этерна остается все той же инфантильной маленькой девочкой, типичной папиной дочкой. Но это скорее исключение, чем правило - обычно отказ от прохождения полоролевой инициации ведет к размыванию половой идентификации. Стиль жизни юноши становится женоподобным, а девушки, соответственно, мужеподобным.
Ожидание принца выражается в предъявлении чрезмерно завышенных требований к потенциальному партнеру. Сказочным коррелятом подобной позиции является задавание Герою-жениху невыполнимых задач, единственная цель которых - физическое уничтожение Героя. Попытки несчастного юноши, запавшего на подобную принцессу, соответствовать этим запредельным требованиям, скорее всего, будут иметь обратный эффект. Потому что здесь мы сталкиваемся не с проблемой его личных качеств, а с уже знакомой нам проблемой гинекологической стоматологии.
Два основных типа женских судеб, которые мы рассматриваем, описаны еще в «Теогонии» Гесиода. Серпом - древним орудием для обрезания того, что несет семя, Крон (Хронос) оскопил своего отца, Урана. Он бросил отрубленный фаллос[23] в море, и из его семени родилась Афродита Урания, символизирующая суть истинной женственности - любовь и рождение. А из павшей на землю крови родились Эринии (Эвмениды) - Мегара, Алекто и Тисифона - бесплодные богини кары и слепого мщения. Эринии (у римлян - Фурии) были крылатыми женщинами со змеями в волосах. Они похожи на трех крылатых змееволосых Горгон - Медузу, Эвриалу и Стено, и на крылатых карающих Гарпий.
Миф здесь совершенно прозрачен - женственность рождается из кастрированной мужественности. Из работ Фрейда мы знаем, что первоначально девочка ощущает себя кастрированным мальчиком. Женщина может смириться с этой псевдокастрацией, преодолеть зависть к пенису и «выполнять без тайной злобы и помыслов женскую роль» - т.е., подобно Афродите, перенять креативную функцию семени отрубленного фаллоса. Или не смириться - и тогда ее ждет судьба жестокой Мегары (мегеры).
Интересно, что у римлян была своя версия мифа о рождении Венеры - богиня любви, подобно жемчужине, выросла в раковине мидии. Обнаженная богиня вышла из раскрывшихся створок раковины - как мы можем видеть это на картине Боттичелли «Рождение Венеры». Раковина мидии - очень яркий вагинальный символ. Венера не просто вышла из ящика, подобно Героям, выходящим из чрева чудовищ. Потому что чрево - это утроба, матка, т.е. первичный половой признак. А створки раковины символизируют половые губы, т.е. признак вторичный, скорее сексуальный, чем креативный. Для римлян времен империи, как и для итальянцев эпохи Ренессанса, суть женственности - в бытии сексуальной игрушкой мужчины. Но в данный момент нас не интересует этот взгляд на женскую сущность; мы продолжаем исследовать два направления, описанных Гесиодом - судьбу Афродиты, воплощающей принятие женской роли и судьбу Мегары, женскую роль не принявшей.
Можно искренне уважать женщин, достигших действительных вершин в творчестве или иной мужской деятельности, можно восхищаться и увлекаться ими - но надо отдавать себе отчет, что успехи на мужских поприщах даются лишь за счет отказа от каких-то аспектов женской сущности. И сами творческие женщины прекрасно осознают это; во всяком случае, они сами утверждают, что гениальных поэтесс не может быть по определению - хотя иногда встречаются гениальные поэты женского пола. Это действительно так, и с поэтом женского пола бывает очень приятно общаться или даже иметь связь. Но не дай бог жить семейной жизнью с поэтом женского пола или, еще хуже, иметь от него детей! У Конрада Лоренца[24] есть интересное наблюдение из жизни диких гусей - иногда самцы ошибаются в сексуальном выборе и возникает пара из двух самцов. Причем каждый из них считает самцом именно себя, а другого, соответственно, самкой. В положенный срок они поочередно делают попытки потоптать друг друга, но, получив отказ, успокаиваются - мол, самка в своем праве, может у нее голова болит, или еще что. Творческие женщины, похоже, подобно этим диким гусям, неосознанно считают своих партнеров самками - а такое редкий мужчина может вынести. Поэтому великие женщины обычно или одиноки, или имеют весьма блеклого спутника-сателита.[25] А «звездные» пары просто обречены на распад - если, конечно, это действительно попытка создания семьи, а не совместного бизнеса. Мережковский и Гиппиус создали союз, который трудно назвать семьей, если понимать под семьей моногамную разнополую пару. Очень быстро разошлись Гумилев и Ахматова. Характерно, что именно их сын, Лев Николаевич Гумилев, и сформулировал теорию этнической метисации, весьма близкую к обсуждаемой нами теме.[26]
Каждый выбор имеет и обратную, не всегда учитываемую сторону. Недавно в арабском мире был интересный судебный процесс - женщина просила развода, так как муж плохо обращался с ней. Дошли европейские веяния и до Востока. Судья вынес компромиссное решение - Европа так Европа. Верни заплаченный за тебя калым - и ты свободна. Нельзя выходить замуж по-мусульмански, а разводиться по-европейски. Чем больше обретаешь свободы, тем больше ответственности принимаешь на себя. Нельзя получить одно без другого.
Свободный выбор есть святое право каждого человека, независимо от пола, хотя, как мы говорили, выбор женщины намного сложнее. Женщина,