Xreferat.com » Рефераты по социологии » Место и роль национальной идентичности в ситуации социокультурного кризиса в России конца XIX – начала ХХ века

Место и роль национальной идентичности в ситуации социокультурного кризиса в России конца XIX – начала ХХ века

религиозный мотив в ней прозвучал менее отчетливо, чем этнический (имеются в виду, прежде всего, культурные традиции). При этом она поднимает важный вопрос: осознавался ли этнический конфликт его участниками (крестьянами и рабочими) как собственно этнический или рассматривался в каких-то иных категориях? И с сожалением констатирует: выяснить, осознавали ли свою этническую принадлежность участники конфликта, представляется невозможным из-за отсутствия или недостаточности архивных материалов. Этот вывод опровергает сплошь и рядом встречающиеся в литературе утверждения примордиалистского характера о том, что в русском народе рост этнического самосознания начался еще со времен монголо-татарского нашествия. История подгоняется под теорию.

Необходимо признать, что основная масса русского народа не задумывалась о своей этнической принадлежности (этническая самономинация практически отсутствовала в народной среде) до тех пор, пока интеллектуалы не «заставляли» об этом задуматься. В конце XIX – начале ХХ в. границы «русскости» оставались для основной массы ее носителей весьма аморфными и неопределенными. Более того, «национальный вопрос» вряд ли занимал воображение большинства русского населения империи: по результатам выборов в I Думу (1906 г.), более половины депутатов которой представляли крестьянство, крайне правые не получили ни одного места, а во II Думе (1907 г.) Союз Русского Народа совместно с несколькими идейно близкими группами получил лишь 2 % мест.

Иную картину наблюдаем в интеллектуальных кругах: стремясь противостоять агрессивной европеизации, впитав романтические идеалы немецкой философии, воодушевленные военно-политическим могуществом Российской империи, мыслители первой половины XIX в. обращаются именно к проблеме русскости, «народности», «национальности» (термин «этнос» был введен в научный оборот этнографом М.С. Широкогоровым только в 1923 г.), которая с этого времени становится центральной в интеллектуальной жизни российской общественности. В условиях тотального социокультурного кризиса конца XIX – начала ХХ в. тема русской народности приобрела гипертрофированную актуальность. Решая задачу сближения элиты и государства с народом, преодоления векового социокультурного раскола, представители религиозного крыла интеллигенции взяли на себя миссию конструирования русской национальной идентичности.

Подведем предварительные итоги. Модернизационные процессы, ускоренные реформами 1860-х годов, оказали колоссальное расшатывающие воздействие на важнейшие институционально-интегративные механизмы Российской империи, явившись непосредственной причиной кризиса традиционного имперского миропорядка, с предельной остротой обозначившегося в конце XIX – начале ХХ в.

Кризис, рассмотренный с позиций социокультурной методологии, представляет собой перманентный, противоречивый процесс рассогласования, дегармонизации, дестабилизации социального и культурного миров; нарушение баланса структурной упорядоченности локальной социокультурной системы, согласованности и взаимодополнительности в функционировании ее различных подсистем, эффективности взаимосвязей между ее компонентами.

Существенным аспектом социокультурного кризиса, охватившего русское общество на рубеже веков, является кризис идентичности, под которым мы понимаем ситуацию смысловой неопределенности, заключающуюся в распаде общепринятых представлений о нормативно-ценностной основе социальной общности и выражающуюся в отказе индивида от данной общности. Ситуация кризиса идентичности сопровождается максимальным понижением уровня социокультурной интегрированности и консолидированности сообщества.

Благоприятным фоном девальвации прежних идентификационных программ послужило разложение традиционных имперских социальных институтов, сопровождавшееся распадом доиндустриальных отношений и связей, «несвоевременных» эпохе бурного капиталистического развития.

Контуры кризиса официально-государственной идентичности наметились еще в первой половине XIX в., когда ряд внешне- и внутриисторических факторов (инородческая проблема, распространение идеи нации в Европе, подъем национальных движений в ряде имперских областей, пристальное внимание к народу в дворянской и разночинной среде) обусловили обращение власти к проблеме народности. Результатом явилось открытое признание властью «народности» (прежде всего, русской) в качестве одного из базовых легитимирующих оснований самой себя. Это означало актуализацию локального компонента русской имперской идентичности, заложенного в ее идеологическую матрицу старцем Филофеем, который обосновывал вселенское религиозное призвание «Московской» империи. Во второй половине XIX в. кризис имперской идентичности достиг апогея, вылившись в «русский имперский национализм» Александра III, проявившийся в русификаторской политике. В конце XIX в. в основу имперского проекта идентичности был положен славянофильский миф о Московском царстве как истинно русском, православном, гармоничном союзе «царя и народа». С этого момента петербургские императоры осознают себя московскими царями. Таким образом, баланс нарушился в сторону локального компонента имперской идентичности, что породило противоречие между локально ориентированной политикой власти и универсальной культурно-институциональной традицией. Империя как универсальный по своей природе государственный институт начала отрицать саму себя.

Тем не менее, идеологическое отождествление империи с национальностью не имело резонанса в широких народных массах русских. Традиционно-конфессиональная профилированная идентичность крестьянства со второй половины XIX в. начала разлагаться по причине социально-экономического расслоения общины, миграции в города, выхода из общины. Локальный крестьянский мир начал разрушаться, результатом чего явилась маргинализация крестьянства, сопровождавшаяся эрозией конфессиональной идентичности. Причиной кризиса конфессиональной идентичности служит и неблагополучное состояние русской церкви как государственного института, реакцией на которое явилось внутрицерковное реформаторское движение за восстановление патриаршества.

Кризис конфессиональной идентичности проявился в таких процессах, как дехристианизация общества и десакрализация личности монарха, и затронул не только крестьянство, но в большей степени интеллигенцию. Свидетельствами дехристианизации могут служить нарастание индифферентного отношения народа к официальной церкви (по данным статистики), массовый переход в старообрядчество, мистические и рационалистические секты, движение за «новое религиозное сознание» в философско-интеллигентских кругах, контр-идентичность леворадикальной интеллигенции, крайним выражением которой явился террор.

В целом можно выделить направления, по которым происходила дезинтеграция русского общества в конце XIX – начале ХХ в.:

- между интеллигенцией и народом;

между интеллигенцией и государством;

между народом и государством;

внутри интеллигенции;

между интеллигенцией и официальной церковью;

между народом и официальной церковью;

внутри народа.

На фоне подобной дезинтеграции, обусловленной кризисом идентичности, в обществе возникает онтологическая потребность в макроидентичности на основе таких универсальных идей и идеалов, которые были бы способны объединить все социальные слои на основе иных, чем прежние, критериев идентификации. Другими словами, возникает объективная детерминация переопределения идентичности. Реализацию этой задачи берут на себя представители интеллектуальной элиты социума, которые и конструируют новые версии идентичности.

Постановка проблемы выявления национальной самобытности, отличительности (идентичности), ставшей альфой и омегой интеллектуального дискурса рубежа веков, и как будто аккумулировавшей в себе интегративный потенциал кризисной эпохи, давала реальный шанс преодоления кризиса идентичности. Идея нации могла стать новым формообразующим началом для разобщенного русского социума. Но интеллигенцией этот шанс не был использован. Попытаемся разобраться в причинах неудачи, основываясь на анализе наиболее показательных, на наш взгляд, философско-религиозных проектов нации.


2. Имперское как национальное: проекты национальной идентичности в русской мысли конца XIX – начала XX века


Как было показано в предыдущем параграфе, одним из самых важных и «тяжелых» проявлений кризиса, социокультурной переходности являлось беспрецедентное усложнение на рубеже веков процессов идентификации в русском обществе, что привело к социокультурной дезинтеграции. На этом фоне крайне важной и симптоматичной для русской философской мысли рубежа XIX – XX вв. можно считать проблему нации и национализма. Пристальное внимание русских мыслителей к национальной проблематике было «ответом» творческого меньшинства на «вызов» социокультурного кризиса, поразившего Российскую империю в конце XIX – начале ХХ в.

Мы выбрали для нашего исследования наиболее репрезентативные для конца XIX – начала ХХ в. теоретические проекты национальной идентичности, созданные К.Н. Леонтьевым и Н.А. Бердяевым. С одной стороны, теории данных мыслителей продолжают устойчивую традицию имперской интерпретации «русскости», в основе которой лежит религиозно-мессианский соблазн и миф об особенности, уникальности России (славянофилы, «почвенники», В.С. Соловьев и др.). С другой стороны, их взгляды являются попыткой преодоления «понятийного вакуума» и выхода из круга великодержавных мифологем «народности», «национальности» и пр. на уровень универсальных понятийных обобщений по проблеме нации и национализма. Важно подчеркнуть, что специфика их размышлений по поводу нации состоит в том, что они не создавали специально отвлеченно-абстрактной «теории» нации, но их философские интуиции претендуют на статус реального анализа русской действительности. Прежде чем приступить к анализу их идей, сделаем два предварительных замечания.

Во-первых, важно отметить, что осмысление национальной проблематики осуществляется К.Н. Леонтьевым и Н.А. Бердяевым с позиций христианской религиозно-философской методологии, предполагающей трактовку социокультурных явлений как несущих определенный объективный, исходящий из Абсолюта, смысл или идею. За феноменальными характеристиками нации философы пытались обнаружить ее внутренний духовный, метаисторический смысл, выявить ее онтологические основания и духовные потенции.

Во-вторых, несмотря на то, что в конце XIX – начале ХХ в. термины «нация» и «национальность» использовались в России достаточно широко, их смысл оставался довольно размытым и ускользающим. Автор начала ХХ века писал: «Слово «нация» вообще звучит для нас как слово иностранное, недостаточно усвоенное русским языком и до сих пор ему чуждое». Одним словом, общепринятой дефиниции «нации» в российской интеллектуальной традиции рубежа веков не существовало, что позволяет говорить о многообразии авторских вариантов определения нации. Это обстоятельство обуславливает важность исследования такого смыслового комплекса, как идея нации, а также необходимость реконструкции индивидуально-философских подходов к ее интерпретации.


2.1 К.Н. Леонтьев: имперская интерпретация «русского национального идеала»


Для К.Н. Леонтьева (1831 – 1891) эпоха, в которой он жил, ассоциировалась с глобальным культурно-историческим ненастьем, наступлением «начала зимы» в Европе и «конца осени» в России. Данные «природные» метафоры, употребляемые философом для характеристики культурного состояния современной ему действительности, являются органической частью его циклической теории культурно-исторического развития, которую В.В. Розанов назвал корнем «всего Леонтьева», всех его отрицаний и утверждений, его политики и монашества.

Под развитием К.Н. Леонтьев понимал циклический «процесс возникновения, существования и гибели» («триединый процесс»), разворачивающийся как «постепенное восхождение от простейшего к сложнейшему», «увеличение богатства внутреннего и … постепенное укрепление единства». По мнению философа, каждая цивилизация (или культура) последовательно проходит в своем развитии три этапа: «первоначальную простоту», «цветущую сложность», «вторичное смесительное упрощение». Новообразования первой стадии возникают в результате мистически предопределенного саморазвития основной «идеи» – лежащего в основе объекта или явления неделимого, неуничтожимого и способного к саморазвитию духовного первоэлемента. Затем данные новообразования, усиливаясь и обособляясь, приходят к «выяснению» формы – «выражению идеи, заключенной в материи (содержании)», «деспотизму внутренней идеи, не дающему материи разбегаться». Оформившись, они переходят на более высокий уровень развития, апогеем которого философ считал «высшую ступень своеобразия и сложности». Увеличивающиеся на стадии «цветущей сложности» различия между составными частями целого вырастают до противоположностей, которые внутренняя идея уравновешивает своими «деспотическими объятиями». Однако центробежное движение элементов начинает ускоряться после прохождения культурным организмом неких «роковых» пределов в своем развитии: разрушаются границы между элементами, ослабляется их единство, что ведет к их смешению и нарастанию однородности, упрощению связей. Слабеет «охранительный деспотизм формологического процесса» и наступает гибель, распад, переход в «нечто общее, не собой уже и не для себя существующее». Необходимо отметить, что такая концепция культурно-исторического процесса была создана К.Н. Леонтьевым, исходя из наблюдений за результатами ускоряющейся демократизации европейских государств, которая в XIX в. затронула и Россию. Период вторичного смесительного упрощения философ связывает именно с утверждением рационалистических и демократических идей, называя их «орудиями всесмешения».

Культура, проходящая в своем развитии три стадии, понимается К.Н. Леонтьевым как «своеобразие», укорененное в «сложной системе отвлеченных идей»: религиозных, государственных, лично-нравственных, философских, художественных, экономических. Культурная самобытность («духовная, умственная, бытовая») для него есть воплощенный в истории всеобщий «закон красоты» – «разнообразия в единстве». Культурная «сильная разновидность» отождествляется К.Н. Леонтьевым с национальной отличительностью. Самобытная культура выступает для философа стихией истинного бытия нации, условием ее самосохранения и самовоспроизводства, ее душой. Можно сказать, что тема «борьбы за индивидуальность» (по меткому выражению В.В. Зеньковского) явилась для мыслителя основополагающей в определении сущности нации.

Национальная проблематика занимает значительное место в ряде «программных» работ К.Н. Леонтьева: «Грамотность и народность» (1870), «Византизм и славянство» (1875), «Как надо понимать сближение с народом?» (1880), «Племенная политика как орудие всемирной революции» (1888), «Письма к Владимиру Сергеевичу Соловьеву» (1890), на страницах которых автор рассуждает о «национальном вопросе» в России, о связанных с ним внешнеполитических устремлениях и задачах Российской империи, об отношениях русских с другими славянскими народами, подвергает критике европейские идеалы просвещения и западный «эгалитарно-либеральный прогресс», предлагает собственное видение русского народа и русского национального идеала. В контексте перечисленных «тем» историософских размышлений философа и проясняется специфика его интерпретации идеи нации.

Необходимо отметить, что понятие «нация» К.Н. Леонтьев не разбирает подробно, систематически, полагая, что «нацию определить в точности очень трудно». В своем понимании нации философ отталкивается от ее «этнографического» и «простого» определения как «известной ветви известного племени», имеющей «особые отличительные признаки в племенном языке, в истории, религии, обычаях» (неслучайно понятия «нация» и «народ» для К.Н. Леонтьева взаимозаменяемы). К племенным корням нации он относит такие «физиологические» качества, как язык и кровь. Нация, по его мнению, рождается из совокупности «обеих совокупностей идеальных и физиологических», следовательно, признаки нации имеют как племенной, так и культурный характер. Таким образом, понятие «нации» синтезирует в себе понятия «культура» и «племя», являясь звеном, соединяющим их в единую цепь. Считая нацию совершеннее племени, философ предпочитает родство «особых идей (религиозных и государственных) и коренных чувств» родству по крови. К.Н. Леонтьев первостепенными признает культурные «параметры» нации (поскольку «все великие нации очень смешанной крови», и не важно, какой язык выражает «дорогие нам идеи и чувства»), а саму нацию, как нам представляется, полагает формообразованием культуры.

Таким образом, сущность нации, по его мнению, лежит в сфере культуры как своеобразия смыслов, ценностей, обычаев и психологии народа. Следовательно, вопрос о начале формирования данного рода общности отпадает сам собой, т.к. возраст нации, в рамках рассуждений К.Н. Леонтьева, равнозначен возрасту цивилизации, культуры, создаваемых «всей жизнью нации».

Культурная сущность нации определяется философом как «национальность». С его точки зрения, каждая нация (как своего рода «тело», физически ощутимая реальность) обладает национальностью, т.е. особой идеей («скрытой за тем реальным и конкретным физическим явлением, которое мы зовем нацией»), которая присутствует в человеческом уме и воображении и «обеспечивает» принадлежность человека к нации. По мнению К.Н. Леонтьева, чем резче культурные признаки той или иной нации, тем больше в ней «национальности» – особенности, своеобразия и оригинальности, приобретенных нацией в ходе исторического развития. Можно предположить, что национальность для К.Н. Леонтьева является эквивалентом национальной идентичности.

Следуя в рамках намеченной логики, мыслитель утверждает: есть культурная самобытность (национальность) – есть нация, если же таковая утрачивается, то нация превращается в «племенное объединение», чисто политическое по своей природе. Для К.Н. Леонтьева была неприемлема буржуазно-либеральная парадигма нации, ярче всего выраженная, по его мнению, в провозглашенном Наполеоном III девизе «политической национальности», согласно которому национальность определяется исключительно гражданством. В этом случае патриотизм становится «гражданской религией», а идея нации подразумевает превращение «народа» в «совокупность граждан». В этом философ обнаруживает «вторичное смесительное упрощение» культуры. Кроме того, в основе либерального проекта нации лежит принцип «равенства лиц и равенства сословий» (либеральный демократизм), являющийся, как считает философ, слишком формальным признаком нации, ведущим в своем практическом воплощении к «всеобщему равенству, всеобщей свободе, всеобщей приятной пользе, всеобщему благу, всеобщей анархии или всеобщей мирной скуке». По мнению К.Н. Леонтьева, принцип политического равенства как выражение идеи эгалитарно-либерального прогресса направлен на формирование «среднеевропейского типа общества» и ведет к утверждению ценности «среднего человека» – чего-то духовно бесплодного, неопределенного и бесцветного. Философ уверен, что конечным результатом претворения «равенства» в жизнь будет иссякание творчества у наций (в результате утраты ими культурного разнообразия), «всеобщая ассимиляция» и «всесветное смешение», и в конце концов – национальная смерть (при полном «воцарении демократического, эгалитарного и либерального начала»).

Залог устойчивости, надежности культурного разнообразия наций (национальности) К.Н. Леонтьев усматривает, прежде всего, в сохранении неравенства внутри каждой из них – сословного деления – полагая, что культурный облик нации поддерживается неравноправием сословий. Иерархический принцип играет очень важную роль в историософских взглядах К.Н. Леонтьева, на что обращает внимание В.В. Зеньковский: для К.Н. Леонтьева «красоты жизни нет там, где нет иерархической структуры». Идея К.Н. Леонтьева такова: только сохранение культурной иерархии позволит противостоять «упростительному смешению», внутренней ассимиляции, что предотвратит и ассимиляцию внешнюю.

Собственную трактовку нации К.Н. Леонтьев конкретизирует, обращаясь к проблеме национализма. Философ предложил оригинальную типологию национализма, выбрав критерием для нее все тот же принцип «разнообразия в единстве», в соответствии с которым выделил национализм культурный и политический, соподчиняя их иерархически, признавая безусловный приоритет первой его разновидности.

Сущность культурного национализма, согласно К.Н. Леонтьеву, выражается в идее «культурного обособления наций», а сущность политического – в идее «национальностей чисто племенных», т.е. в разрушительной демократической космополитической идее («космополитизм идей и чувств»), исключающей культурную самобытность из списка ценностей и ведущую нации к духовной и культурной унификации. Он писал: «Целые нации стали походить одна на другую. …если народы не образумятся, то современный политический национализм роковым образом приведет их к образованию всеевропейского, а затем и вселенского демократического государства».

Характеризуя политический национализм, философ отмечает, что в его демагогии «демократическая идея прикидывается идеей национальной; идея политическая воображает себя культурной», а результатом его «деятельности» всегда является «демократизация внутри и ассимиляция вовне». Принцип племенных (или политических) объединений он считал псевдонациональным, отказывая тем самым политическому национализму в истинности и в праве на существование.

Однако в ходе дальнейших рассуждений К.Н. Леонтьева проблема противопоставления политики и культуры в границах национализма утрачивает присущую ей на первый взгляд однозначность. В.В. Зеньковский отмечает, что «Леонтьев обладал несомненным интересом к политической стороне в истории», более того, национальную проблему сам К.Н. Леонтьев рассматривает как «культурно-политическую». В соответствии с этим культурный национализм философ считал шире, глубже и содержательнее национализма чисто племенного и государственного (т.е. политического) уже потому, что второй содержится, подразумевается в первом. Это позволило позже Н.А. Бердяеву назвать К.Н. Леонтьева «универсалистом», «идейным врагом национализма», отрицающим конструктивный национальный потенциал кровного и политического начала. В основе его «учения о национальности», полагает Н.А. Бердяев, лежат универсальные культурные начала, идеи, облагораживающие национальную стихию и выводящие ее в мировое культурно-историческое пространство.

Признавая культурный национализм «настоящим», созидающим спасительное многообразие, сохраняющим «духовную, умственную, бытовую» уникальность наций, его содержательную основу К.Н. Леонтьев видит в «национальном идеале». Под национальным идеалом философ подразумевает «идеал духовно-культурной самобытности», «культурную программу осуществления национального начала», содержание которой предполагает не только сохранение наличной культурной самобытности, но и возможность создания новых самобытных форм культуры. Таким образом, К.Н. Леонтьев делает акцент на субъективно-проективной природе национального идеала: он конструируется людьми (идеологами) как определенная совокупность признаков духовно-культурной уникальности народа, которую необходимо сохранить или создать. По сути, национальный идеал выступает у К.Н. Леонтьева проектом национальной идентичности.

Обобщая разрозненные мысли философа относительно культурного национализма, представляется возможным сформулировать следующее определение: культурный национализм – это политика, осуществляемая государством или (если таковое отсутствует) влиятельными политическими силами, направленная на культурное обособление нации, т.е. на сохранение и воспроизводство ее культурной самобытности (национальности) в «быте, духе, учреждениях», и предполагающая последовательную реализацию национального идеала.

Обнаруживая в российской действительности второй половины XIX в. признаки «упростительного смешения», демократизации К.Н. Леонтьев призывает соотечественников встать на позиции культурного национализма и попытаться осуществить русский национальный идеал, органически сочетающий в себе самобытные культурные и политические начала. К.Н. Леонтьев конструирует русский национальный идеал как культурно-политический идеал. Его смысл философ выразил в трех тезисах: 1) православие византийского образца; 2) сильная монархическая государственность (самодержавие); 3) красота жизни в самобытных национально-бытовых формах. Это есть «скрепы» культурной уникальности, национальности России, критерии национальной идентификации. Нельзя не заметить, что данная трактовка национального идеала схожа с официальной доктриной имперской идентичности, сформулированной в 1834 году С.С. Уваровым. Очевидно, что К.Н. Леонтьев выступает оригинальным выразителем имперской парадигмы идентичности, не усматривая никакого противоречия между империей и нацией, поскольку в империи, согласно его логике, воплощен самобытно-государственный аспект национальности.

На первый взгляд может показаться, что он оставался в пределах славянофильской мыслительной парадигмы, в рамках которой в конце 1830-х годов была сформулирована идея «хоровой» нации, «нации-семьи», основанная на непреложном авторитете православной соборности. По мнению А.С. Ахиезера, славянофилы «стремились строить государственную жизнь на основе догосударственных ценностей», основанных на локализме массового сознания и воспроизводящих созданные им мифы. Далее он отмечает, что и «теория официальной народности» родилась из иллюзии совпадения наличной реальности и идеалистических представлений власти о ней, что и было показано нами в предыдущей главе. В основе «классической» славянофильской национальной идеи лежит все та же утопическая идеализация общественных отношений в России (которые в реальности отличались крайней противоречивостью), а также архетипическая установка на возврат к «золотому веку» русской истории (т.е. к идеалам и ценностям допетровской Руси, по мнению славянофилов, глубоко религиозным в своей основе). Позволим себе не согласиться с мнением А.Л. Янова, утверждающего, что теологические построения славянофилов были только средством обоснования социально-политического строя России. Напротив, монархический идеал государственности с соответствующей ему сословной социальной структурой органично вырастает из этих теологических построений, являясь в то же время их неотъемлемой частью.

На самом деле взгляды К.Н. Леонтьева во многом противоположны славянофильским. Во-первых, он был далек от всесторонней идеализации как России, так и русского народа. Во-вторых, он не противополагал русскую культуру западной, не считал истинной лишь цивилизацию, основанную на православии, а ложной – на католичестве. К.Н. Леонтьев ценил высокие культурные достижения западного духа, но исключительно негативно отзывался о современной ему Западной Европе, заменившей традиционные культурные ценности и духовные идеалы прогрессистскими нововременными ценностями рационализма и демократии. В-третьих, он не разделял мнение славянофилов о русской истории: положительно отзывался о Петре I, петербургскую эпоху Петра I и Екатерины II считал периодом «цветущей сложности» русской культуры, в европеизации Руси видел несомненные блага. Тем не менее, сходство размышлений К.Н. Леонтьева и славянофилов очевидно.

Именно религиозная идея определила содержание предложенного К.Н. Леонтьевым проекта русской национальной идентичности. Неслучайно, выстраивая иерархию национальных ценностей, первую (можно сказать главную) позицию он закрепил именно за православной религией. Следует согласиться с В.В. Зеньковским, считавшим, что «вся умственная работа Леонтьева шла в границах его религиозного сознания», и «здесь надо искать главный корень его построений». Сам философ утверждал, что «религиозное дело ставит выше национального», и именно религию считает «главным обособляющим началом» культуры, а в упадке веры усматривает признак «всесокрушительной ассимиляции», «антикультурного смешения на почве чисто-племенного объединения». Видимо, здесь кроется причина его острой неприязни к мещанскому Западу Нового времени, стремления отмежеваться от него: западный либерально-демократический опыт страшил его своим отпадением от веры, своим атеистическим потенциалом, угрожающим русскому православию. И так как «западная отрава» все-таки проникла в Россию, постепенно уничтожает, нивелирует ее самобытный религиозный дух, необходимо принимать серьезные меры для его защиты и «охранения». Руководствуясь приведенными доводами, К.Н. Леонтьев провозглашает византизм единственно возможным условием национально-культурного (в основе своей религиозного) самосохранения России.

Византизм в понимании К.Н. Леонтьева «есть прежде всего особого рода образованность или культура, имеющая свои отличительные признаки», а общая идея византизма «слагается из нескольких частных идей – религиозных, государственных, нравственных, философских и художественных», составляющих в совокупности безусловную культурную самобытность. Таким образом, «формула» византизма лежит в основе проекта национальной идентичности, предложенного философом. Рассмотрим основные составляющие византизма.

В русской монархической традиции, по мнению К.Н. Леонтьева, нашло главное выражение «родовое чувство» великороссов (или великорусский легитимизм), государственная направленность которого составляет специфическую черту психологического склада русских. Причем государственный смысл «родового чувства» философ экстраполирует на русскую общину, которая, как мы показали, весьма далеко отстояла в действительности от государственных интересов.

Как отмечают А.С. Ахиезер и В.В. Ильин, крестьянские локальные миры на всем протяжении исторического развития дореволюционной России не только не ассоциировали себя с государством, но противопоставляли себя ему, постоянно стремились от него отгородиться; в сознании крестьян государство персонифицировалось чиновниками (начальниками) и символизировало насилие, зло; сам же Царь-Батюшка олицетворял исключительно народ, но никак не государство. В рамках империи у основной массы русского народа отсутствовало государственное (имперское) сознание, у индивида к концу XIX века (время, в котором жил К.Н. Леонтьев) не было сформировано чувство идентичности с большим обществом. Поэтому вера философа в сильный государственный потенциал русского народа в основе своей идеалистична и утопична.

Однако, по логике К.Н. Леонтьева, самодержавие в России опиралось не только и не столько на великорусский легитимизм, сколько (и, прежде всего) на византийский вариант христианства, т.е. на православную религию. «Правила и дух» православной церкви, считает философ, «создали всю нашу великорусскую силу, все наше величие, весь наш народно-государственный гений». В соответствии с данной логикой посягательства на религию квалифицируются философом как проявление вражды к русскому государству. Что касается последнего пункта национального идеала К.Н. Леонтьева, т.е. «национальных форм» русской жизни, то они также всецело санкционированы православной религиозной традицией. Таким образом, в предложенном К.Н. Леонтьевым проекте русской национальной идентичности доминирует конфессиональный элемент.

Сущность византизма концентрированно выражена философом в идее «православно-культурного русизма», которая является, по его мнению, незыблемой гарантией цивилизационной (культурной, национальной) идентичности России. Отречение от византизма равносильно для К.Н. Леонтьева изменению генотипа русской культуры, мутации, уродующей ее национальный облик и ведущей ее к смертельному обезличиванию. Практическая реализация программы византинизации России должна была осуществиться посредством русского культурного национализма, важной составляющей которого для К.Н. Леонтьева было преодоление культурного раскола в русском обществе. Единственно необходимым способом сделать это он считает не практическое, а «идеальное сближение с народом» интеллектуальной элиты общества через «подражание мужику», его «идеям и вкусам», через «развитое восстановление его идеалов, верных и самобытных».

Русский культурный национализм в «теории» К.Н. Леонтьева имеет не только внутриполитическую детерминацию, но и геополитическое измерение, что проявляется, в частности, во взглядах философа на восточно-славянский вопрос, горячо обсуждавшийся в то время представителями российской интеллектуальной элиты.

Международная обстановка во второй половине XIX века характеризовалась усилением национально-освободительной борьбы славянских народов, в особенности находившихся под властью Османской империи. В данной ситуации почти все российское общество – от консерваторов до революционеров – толкало правительство к решительной поддержке славян. Во второй половине XIX века в России была чрезвычайно популярна идея славянского объединения. В 1875 году К.Н. Леонтьев предупреждает передовую русскую общественность о культурных опасностях славянского братства, панславизма. В освобождении славян он усматривает угрозу культурной самобытности России, поскольку считает славянские народы, вступившие в активную фазу борьбы за политическое самоопределение, «отравленными» западными идеями либерального демократизма и способными еще более укрепить их авторитет в России. Это бы привело, с его точки зрения, все к тому же безликому космополитизму, к убийственной для России ассимиляции в европейскую культуру.

Поэтому К.Н. Леонтьев призывает апологетов объединительной политики отойти от идеала чистого или политического славизма, основанного на кровном родстве, сходных языках и на принципах национально-государственного равноправия славянских народов. Взамен он предлагает встать на позиции «культурного славизма», под которым понимает «органическую систему своеобразных идей, стоящих вне частных, местных и личных интересов и над ними, но глубоко связанных с этими интересами»28. В его идее «культурного славизма» доминирует конфессиональная идентичность: только византизм способен «облагородить» политический славизм, а их синтез может привести на практике к «славянскому византизму», являющемуся сущностным стержнем культурного славизма.

Отправной точкой, основанием «культурного славизма», согласно К.Н. Леонтьеву, должен стать «культурный национализм». Но, как считает философ, он у славян подвергся значительному разложению под воздействием либерально-демократических идей, вследствие чего национальное сознание славянских народов имеет не столько культурную, сколько политическую окраску, что привело к заметной утрате ими национальных особенностей, а потому перспектива создания славянами собственных независимых государств грозит обернуться их космополитической унификацией (что мы сейчас и наблюдаем, через сто лет после жизни мыслителя). Развивая далее мысль о «культурном славизме», К.Н. Леонтьев предлагает свой проект объединения славянских народов вокруг России.

Консервативные силы России, мнение которых и выражал К.Н. Леонтьев, страстно желали «счастливой войны» с Турцией, верили в ее близость. Единственную истинную цель военного конфликта с Османской империей философ видит ни в коем случае не в освобождении славян (на что надеялись русские либералы и революционеры), а в присоединении Царьграда (т.е. Константинополя) к России, он даже молился об этом. К.Н. Леонтьев был уверен, что Россия должна восстановить «историческую справедливость», т.к. она единственная восприемница Византии, хранительница ее религиозных традиций, а «русские – главные представители православия во вселенной». Значит, Россия и только она имеет право на обладание «колыбелью» православия. Но как же быть с «турецкими» славянами? Ответ для К.Н. Леонтьева очевиден: в целях своего национально-культурного самосохранения они должны встать под культурно-политическое покровительство России, которое посредством культурного национализма поможет возродить практически утраченную ими «национальность». Кроме того, по мнению философа, и у «австрийских» славян, несмотря на то, что они католики, «видно пламенное стремление к православию» и самодержавию, и потому они «ждут образования всеславянской конфедерации, чтобы принять из рук России – каждая особая нация, по самодержавному государю и поставить его в крепкую политическую связь с императором всероссийским».

Таким образом, К.Н. Леонтьев был уверен, что именно Россия должна задать определенные религиозные параметры и очертить культурно-политические границы особой славянской ойкумены, в рамках которой она возьмет на себя функции религиозно-политического лидера. Тем самым К.Н. Леонтьев закрепляет за Россией роль вершителя судеб славянских народов, наделяет ее особой миссией «спасения» славян от разрушительного буржуазно-демократического космополитизма. Религиозный авторитет России, по мысли философа, гарантирует ей право «наставничества» в отношении славян по вопросам православного «учения о личном спасении души». Другими словами, во взглядах на славянский вопрос К.Н. Леонтьев также проявил себя носителем имперского сознания и религиозно-идеологической утопии.

Важно отметить, что свой объединительный славянский проект К.Н. Леонтьев строит на основе идеализированных рассуждений о превосходстве русских над другими славянскими народами. Характеризуя и тех, и других в соответствии с иерархическим принципом, он оперирует дуальными оппозициями «выше - ниже», «лучше - хуже». Великоросс в сравнении с другими славянами представляется К.Н. Леонтьеву «веселым, живым, более распущенным, но зато более добрым, более великодушным», остальные славяне – «отсталые по уму». К «мелким или второстепенным» народам К.Н. Леонтьев причисляет чехов, сербов, поляков, греков, мадьяр. Его оценка евреев также беспощадна: они «слишком стары теперь, к творчеству не способны», еврейская нация «служит только враждебной, разрушающей, разлагающей силой». Болгарский народ он называет «паршивым», «самым отсталым, простым, неразвитым» из славянских народов, вдобавок этот народ «не так пылко и горячо религиозен, как простой русский народ». Болгарская интеллигенция стоит «много ниже» новогреческой, которая тоже «занимает далеко не первое место во вселенной». Он признает, что православная традиция в греческом народе укоренена «тверже», чем в русском, но тут же замечает, что греческое православие «неосмысленно, просто, серо» (т.е. «хуже» русского), а значит, добавим мы, нуждается «во вмешательстве» русского православия. Очевидно, что К.Н. Леонтьев подверг критике потенциальных «религиозных конкурентов» России.

С православно-иерархической точки зрения философ смотрит и на польский вопрос, который в России еще со второй половины XVIII столетия отмечен особой актуальностью и остротой. С 1795 года многие восточные кресы (области) и часть «великой Польши» (т.е. центральной) принадлежали Российской империи. К.Н. Леонтьев полагает, что русские обладают «внутренним чувством права» (религиозным в своей основе), позволившим им успешно решить польский вопрос в 1863 году, тем самым, сохранив «восточно-византийский оттенок христианства» у народов Белой и Южной Руси, тем более что претензии Польши на эти территории он считал

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: