Огюст Конт

доверие... Конечно, было бы еще лучше, если бы это решительное заявление было сделано тотчас после фатального проявления моих злополучных чувств, которые в таковом случае не могли бы так глубоко вкорениться в моем сердце. Как бы там ни было, лекарство, я думаю, будет принято еще вовремя, чтобы помешать нежелательному развитию страсти, могущей погубить во мне даже рассудок... Я думал, что мне необходимо только обуздать мои чувства и ввести их в границы, желательные вам, сохраняя их в душе... Но теперь дело идет о гораздо большем. Ради вас и ради самого себя я должен употребить все мои силы, чтобы погасить единственную истинную любовь, какую я только способен чувствовать... Верьте, сударыня, я успею овладеть собою. Моя любимая философия, не распускающаяся в пустых словах, может, смотря по надобности, вдохновить человека на отречение так же, как и на деятельность. Она предохранит меня от всякой безумной борьбы с явно непреодолимыми препятствиями. Я снова буду искать, как мне уже не раз приходилось, отвлечения и вознаграждения за незаслуженные несчастья моей личной жизни в общественной деятельности... Пусть человечество извлечет пользу из этой чрезвычайной, но неизбежной жертвы! Я должен с этих пор удвоить свою любовь к нему. История показывает, что человечество никогда не будет неблагодарным. Но — увы! — оно наградит меня своей святой вечной любовью лишь много времени спустя после того, как я буду неспособен уже воспринять это неизреченное утешение, которое доступно бывает людям только в виде идеального предвкушения...»

Но да не подумает читатель, что Конт в самом деле принял крепкое решение подавить свою страсть. Впрочем, может быть, он и искренне принимал такое решение, но ему не удалось привести его в исполнение. Несколько позже, обращаясь снова к своим чувствам, он говорит, что если станет свободным человеком, то не женится ни на ком другом, кроме Клотильды, а если она не пожелает этого, то останется вдовцом. «Мое сердце, — заключает он, — видит в вас в конце концов истинного друга в настоящее время и достойную супругу в мечтах о будущем». С этих пор философ начинает величать Клотильду, несмотря на ее то решительные отказы, то уклончивые ответы, своей истинной супругой. Так, на вышеупомянутое письмо она отвечала:

«Я несколько раз перечитывала ваше письмо, стараясь проникнуть в чувства, которые подсказали вам его... Но я совершенно не могла понять вас... Я чувствую к вам глубокое уважение и искреннюю привязанность. Величайшим удовольствием для меня было также дать вам положительное доказательство моих чувств к вам... Но в моем положении нет ничего мистического и мне нечего поверять вам, кроме того, что я уже сказала... Что касается моего сердца, то позвольте мне не думать о нем. Я буду вашим другом всегда, если вы хотите этого, но больше того — я не буду для вас никогда. Смотрите на меня, как на женщину уже несвободную, и будьте вполне уверены, что при всех моих печалях у меня найдется место для великих привязанностей. Никто больше меня не сострадает бурям сердца, но они разбили меня, и я чувствую себя беспомощной ввиду них... Я прошу извинения, что посылаю вам такое письмо. Ложные и двусмысленные положения для меня невозможны: я пыталась, как могла, рассеять ваши сомнения относительно меня...»

Тут все ясно. Но Конт не унывает. Он находит, что сладко любить и без взаимности. Она будет дамой его сердца, а он — рыцарем, ведущим борьбу с анархическим разложением современного общества, и она будет вдохновлять его в предстоящей работе (философ обдумывал тогда свой второй капитальный четырехтомный труд — «Систему положительной политики»). Клотильда поколебалась.

«Ваша нежность ко мне и ваши высокие качества привязали меня искренне к вам и побуждают меня подумать о судьбе обоих нас. Я попробовала обсудить с самой собою вопросы, на которые в разговоре с вами обыкновенно набрасывала покрывало молчания. Я спросила себя: как в положении, подобном моему, можно было бы подойти ближе всего к счастью, и пришла к мысли, что для этого необходимо довериться серьезному чувству. Со времени моих несчастий моей единственной мечтой было материнство. Но я дала себе слово соединиться только с человеком достойным и способным понять это. Если вы считаете себя в силах принять всю ответственность, налагаемую семейной жизнью, скажите мне, и я решу свою судьбу... Отвечайте мне со всем спокойствием и рассудительностью, требуемыми таким важным вопросом. Я вам выскажу определенно свои чувства. Не приходите ко мне... Я вам доверяю остаток своей жизни...»

Конт читает и перечитывает это письмо на коленях перед «алтарем» (креслом) Клотильды. Конечно, он принимает на себя все последствия и все обязательства их окончательного сближения. Конечно, он также мечтает о возвышенных чувствах отца, и как сладко ему будет быть обязанным в этом отношении своей Клотильде. Конечно, он будет считать себя с сетодняшнего дня неразрывно связанным с нею, все равно получат или не получат общественную санкцию их отношения. Отныне она — его действительная супруга. Пусть она не медлит с полным и решительным доказательством своих чувств по отношению к нему. Без этого, говорит он в следующем письме, наше соединение все еще не будет отличаться прочным характером и его будет смущать малейшая вещь. Без такого запечатления их союза он не будет уверен, что она так же безусловно принадлежит ему, как он ей. Он с великим беспокойством ожидает ее решительного ответа. Казалось, настала пора осуществиться всем его мечтам, настала пора неизреченного счастья, которого он ожидал так долго и так тщетно. Разве он не заслужил его своей безупречной нравственной жизнью и разве он не был способен взять и насладиться им? Это был, так сказать, апогей счастья Конта, но — увы! — счастья в мечтах. Клотильда остановилась перед решительным шагом. Почему? По-видимому, она сознавала, что недостаточно любит философа, чтобы стать его действительной женой, а поступить в данном случае по расчету... может быть, не было расчета.

«Простите мое неблагоразумие, — отвечала она на предложение Конта, — я чувствую себя бессильной перед всем тем, что дышит страстью. Прошлое еще терзает меня, и я обманывалась, рассчитывая, что могу справиться с ним... Дайте мне время...»

Такой ответ для Конта был неожиданностью. Он отвечал укорами: «Как! — пишет он. — В пятницу вы сами пообещали мне неожиданное блаженство в близком будущем, в субботу вы подтвердили это, в воскресенье вы уже уклоняетесь, а в понедельник вы берете назад свое слово! Не значит ли это немного злоупотреблять женскими правами?..»

Клотильда не чувствовала, однако, себя виновной.

«Я не способна отдаваться без любви, — отвечает она ему. — Я знаю брак и знаю себя лучше первого ученого в мире. Умоляю вас, не говорите о своих правах и своих жертвах в воскресенье: и то, и другое — иллюзия. С женщиной тридцати лет не обращаются как с маленькой девочкой. Я была виновата, признаю и сознаю это. Я страдаю из-за своего поступка, но я страдаю слишком сильно для того, чтобы вы еще напоминали мне об этом... Наш разговор в воскресенье изменил мой взгляд на наши отношения: ничто не заставит меня отказаться от моего плана».

Она предлагает ему дружбу, советует забыть, что она женщина, и жить, как живут вообще холостые люди. Философ соглашается принять ее дружбу, хотя заявляет, что никогда не перестанет любить ее. Что же касается второй половины ее советов, то он отвергает их, находя их невозможными для себя.

«Это все равно, — говорит, — что отдать свою душу вам, а тело кому-либо другому, мое сердце не способно на такое раздвоение. Я умею страдать и уважать, но ни лгать, ни раздваиваться. Я не могу глядеть на вас иначе, — прибавляет он все-таки, — как на своего истинного друга в настоящее время и на свою достойную супругу в близком будущем».

Запоздалая любовь философа близилась, однако, уже к развязке, не зависящей от рук человеческих. У Клотильды, женщины вообще слабой и болезненной, открылась чахотка. В то же время она всеми силами души своей рвалась выбиться на дорогу независимой трудовой жизни. Попытки ее устроиться в газете окончились неудачно. Среди всех этих невзгод и видя страдания Конта, она еще раз возвращается к мысли принять его любовь, но так нерешительно, что сам философ отклоняет ее. В конце концов он примирился со своим положением и пишет ей: «Воодушевленный, хотя — увы! — несколько поздно благородной страстью, которая одна должна господствовать надо мной, я вынужден подчиниться достойным образом своей неизбежной судьбе, какой бы суровой она ни представлялась мне. Я сознал наконец необходимость искренне подготовить себя к самому неблагоприятному разрешению нашего вопроса, но вместе и самому вероятному, принимая, что ваше отношение ко мне никогда не перейдет за границы дружбы».

С этих пор он будет смотреть на себя и на нее, как на жениха и невесту, разлученных непреоборимыми обстоятельствами, или как на супругов, вынужденных по мотивам первостепенной важности жить по-братски. За себя он мог ручаться, что не изменит своей любви и не даст повода к ревности. А Клотильда? Ведь она могла полюбить другого. От этой мысли на Конта веяло ужасом, и он старается дать понять Клотильде, что она должна пообещать, что их платоническая любовь никогда не будет нарушена таким жестоким образом. Трудно сказать, дала бы подобное обещание Клотильда, так как она резко заявляла ему, что «никогда не впадала в посмешище спиритуализма». Всякие платонические чувства, по-видимому, были совсем не по натуре этой живой и непосредственной женщине. Но сама судьба, отнимая у философа единственное утешение всей его личной жизни, спасала его, быть может, от горчайших терзаний и мучений. Чахотка быстро развивалась у Клотильды, и, проболев несколько месяцев, она умерла на руках Конта.

Не стало любимой женщины, но любовь продолжала гореть в душе философа ровным, чистым пламенем. Живая Клотильда могла причинить ему боль и горе, могла вызывать раздражение, с нею у него могли быть и были несогласия. Мертвая же она сразу стала образцом недосягаемого совершенства. Чувство, не нашедшее себе реального удовлетворения, обратилось в спокойно-рассудительный религиозный экстаз. Не к человеку, облеченному плотью красивой, молодой женщины, обращался теперь духовный взор Конта, а к эфирному образу идеальной женщины, матери всего человечества, а потому — истинному представителю собирательного человечества! На первых порах, прославляя ее в своих «Исповедях», он вспоминает еще о «чистых ласках», «любовных взглядах, возбуждающих энергию мысли и дающих чувствовать всю прелесть существования», и т.д. Но скоро всякий намек на что-либо плотское исчезает и остается одно только платоническое восхищение и религиозное преклонение. Если вначале он протестовал в глубине души против разных преград, которые она ставила развитию их чувства, то теперь радуется, что их общение не потеряло своего исключительно чистого характера.

«К началу второго полувека, скоро наступающего мне, — пишет он там же, — я освободился, благодаря тебе, от чувственных вожделений, не сделавшись от того менее чувствительным к сладостным душевным движениям. Я достиг, хотя поздно, того высшего нравственного совершенства, того беспрерывного вдохновения всеобщей любовью, которого многие люди, даже знаменитые, никогда не достигали... Это высшее господство над самим собою составляет последнее приобретение каждого человека и вместе с тем самое ценное. Без тебя я никогда не мог бы оценить его надлежащим образом».

В своих «Исповедях» Конт постоянно обращается к Клотильде, как к живой, сообщает ей о всех успехах позитивной религии, о своем положении первосвященника и т.д. и пишет их аккуратно каждый год. Он перечитывает ее письма и, чтобы сделать наслаждение постоянным и длительным, читает по одному письму и именно в то число, когда оно было написано. Он преклоняется перед креслом, на котором обыкновенно сидела Клотильда, хранит, как религиозные реликвии, цветы, присланные ею, наконец начинает прямо молиться на нее. Клотильда превращается в настоящую святую, в его ангела-хранителя.

«Единственно тебе, моя святая Клотильда, — читаем в ежедневных молитвах, составленных философом, — я обязан тем, что не умру, не испытав должным образом возвышенных чувств, свойственных человеческой природе». «Благородная и любящая покровительница, — читаем мы в другом молении, — твое непреходящее восхитительное влияние коренным образом улучшило всю мою нравственную и даже физическую природу. В особенности я благодарен тебе за то, что ты вдохнула в меня чистое чувство, истинного смысла которого я не понимал до того и которое, я надеюсь, будет поддерживаться и далее, благодаря естественной устойчивости твоего свободного влияния. Твое ангельское вдохновение будет все больше и больше овладевать мною и направлять мою дальнейшую жизнь, как общественную, так и частную, совершенствуя мои чувства, расширяя мысли и облагораживая поведение...» «Мертвая, как и живая, ты, моя святая Люция (героиня повести, написанной Клотильдой. — Б. Я.), навсегда должна остаться истинным центром моей второй жизни, которой я тебе главным образом обязан».

В завещании Конт просит положить его тело, когда он умрет, в один гроб с Клотильдой, а если это окажется невозможным, то по крайней мере схоронить их в одной общей могиле, перед которой в свое время «преклонится с признательностью коллективное знамя возрожденного Запада».

Я привел достаточно подлинных выдержек, чтобы читатель мог составить себе ясное понятие об этой необычайной любви нашего философа. Основатель позитивной школы оказывается повинным в самом идеальном платоническом чувстве. От платонического чувства, которое всегда бывает лишено здоровой человеческой страсти, он легко переходит к рассудительному религиозному поклонению, причем женщине естественно отводится первое место. С течением времени Клотильда получает себе в сотоварищи Розалию (так звали мать Конта) и Софью (служанку Конта, у которой он крестил вместе с Клотильдой ребенка). Нас поражает эта удивительная способность отрешаться от действительной жизни и жить фантомами собственной мысли! Уединенный, изолированный мыслитель, лишенный собственно всяких семейных и родственных связей, без друзей, всецело погруженный в свои размышления и мечты о будущем устройстве человечества, создает, взамен реальных недочетов в своей жизни, идейные утехи. Отцом (своего еще живого отца он считал «недостойным») для него является Кондорсе, матерью — его мать Розалия, с которой при жизни он также не ладил и которую признал только после ее смерти, супругой — Клотильда, дочерью — упомянутая София, братьями и сестрами — также посторонние люди, которых он и не видел, быть может, даже в лицо. Клотильда, его отношение к ней послужили толчком для подобного рода фантастических построений. Раз вступив на этот путь, он скоро дошел и до своих великих фетишей. Если мысль о религии человечества явилась прямым последствием всего философского учения Конта, как это допускает и Милль, то далеко нельзя сказать

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: