О языке и стиле «деловой прозы» А.В. Суворова в связи с развитием русского литературного языка второй половины XVIII века
По сей быстротЪ и люди не устали: неприятель насъ не обсчитаетъ за сто верстъ, а когда издалека за двЪсти, триста и больше; || мы на него какъ снЪгъ на голову; закружится у него голова: атакуй съ чемъ пришелъ, чЪмъ Богъ послалъ. Конница начинай, руби, коли, гони, отрЪзывай и не уступай. (Суворов, В-П, 121–124)
В данном фрагменте с прилежностью полкового командира А. В. Суворов ясно говорит о специфике воинского искусства. В его языке отмечаются элементы, типичные для такой формы обращения к солдатам и, будучи введенными в «деловой» контекст, контрастируют со строгим, почти чеканным полотном всего произведения и придают ему истинно суворовский колорит. Такой языковой контраст слышится, например, когда автор говорит следующее: «Десятокъ (верстъ) отломалъ…»; «Отдыхъ, три четверти часа, полчаса и четверть часа, чтобъ рабятамъ поспЪть скорЪе къ кашамъ; это для пЪхоты!». Употребление просторечных, стилистически сниженных форм и бытовых понятий способствуют изменению тональности текста: от «военизированной» линейности, четких, кратких синтагм до спокойного ритма и стиля, приближающегося к повествовательному описанию. Ср. далее там же: «Кавалерiя своимъ маршемъ въ передъ, съ коней долой, отдыхаетъ мало, и переходитъ свыше десятка, чтобъ дать конямъ въ лагерЪ выстояться. Кашеварныя повозки впереди съ полаточными ящиками. Братцы пришли, къ кашЪ поспЪли. Артельной староста: къ кашамъ!». Это свойство «деловой прозы» А. В. Суворова характеризует автора не только как большого знатока военных действий, но и как чуткого, внимательного человека, способного в том числе и словом вызвать симпатию окружения и поднять боевой дух. В таком контексте возможно использование сравнений, поговорок, т. е. отхождение от концентрированного ядра военной семантики текста. Показателен заключительный эпизод этой части, где А. В. Суворов говорит: «По сей быстротЪ и люди не устали: неприятель насъ не обсчитаетъ за сто верстъ, а когда издалека за двЪсти, триста и больше; мы на него какъ снЪгъ на голову; закружится у него голова: атакуй съ чемъ пришелъ, чЪмъ Богъ послалъ. Конница начинай, руби, коли, гони, отрЪзывай и не уступай». В нем выделяется целый ряд колоритных языковых элементов, вводимых автором и позволяющих соединить «деловое» качество текста с эпизодами реальной, живой речи (см. подчеркнутые фрагменты).
Заключительная часть «Вахт-парада» содержит то языковое и стилевое ядро, которое притягивает к себе частицы филологических, текстовых компонентов, сгруппированных А. В. Суворовым с точностью социо- и психолингвиста. Здесь еще более усиливается повелительная интонация. Фразы, даже те, которые не содержат материально выраженного волеизъявления автора, концептуальны, конкретны и предельно ясны: Въ пальбЪ много людей гибнетъ; Обыкновенно конница врубается прежде, пЪхота за ней бЪжитъ; только вездЪ строй (Суворов, В–П, 125 и далее).
В этой части значительно больше компонентов текста, созданных под влиянием не только военного, но и писательского мастерства генералиссимуса. Это прежде всего колоритные пословицы и поговорки, а также близкие к ним по семантике и формальному строению синтагмы с емким пословичным значением, например: «Нога ногу подкрЪпляетъ, рука руку усиляетъ»; Въ двухъ ширенгахъ сила, въ трехъ полторы силы: передняя рветъ, вторая валитъ, третья довершаетъ»; «Кто не бережетъ людей — офицеру арестъ, унтеръ-офицеру палочки, да и самому палочки, кто себя не бережетъ» (там же, 125 и далее). А. В. Суворов выделяет целый абзац, который состоит почти только из одной фразеологической метафорики русских пословиц, тем самым он отдает предпочтение народным языковым средствам и считает возможным их активно использовать в военно-деловой словесности: «Ученье свЪтъ, не ученье тьма. ДЪло мастера боится; и крестьянинъ когда не умЪетъ сохою владЪть, такъ хлЪбъ не родится. За ученаго трехъ неученыхъ даютъ; намъ мало трехъ, давай намъ шесть; мало шести, давай намъ десять на одного: всЪхъ побьемъ, повалимъ, въ полонъ возьмемъ» (Суворов, В–П, 127).
Но это не единственные отступления от строгих правил нормативного государственного слога, для которого не свойственна такая богатая палитра художественно-изобразительных средств. А. В. Суворов как новатор языка ищет и находит свои приемы «делового» строительства текста, по особому чувствует гармонию родной речи и не злоупотребляет в таких отрывках иностранной терминологией (которую он отлично знал и применял в других случаях). Такая соразмерность неоднородных элементов в его «деловой прозе», их удачное переплетение и грамотное манипулирование ими во многом создают языковой прецедент экспериментального делового текста, в котором взаимодействуют в едином экспрессивно-семантическом направлении единицы одного словесного полотна. При этом оно не распадается на части, а являет собой пример создания оригинального «делового» произведения. Его смысловая составляющая «заряжена» энергетикой языковых эмоций и умелым применением разных словесных приемов: и тех, что свойственны деловому слогу, и используемых в художественной литературе, и народных, фольклорных элементов. Последние как раз наиболее ярко выражены в «Натиске».
Мы отмечаем элементы бытовой, разговорной стихии не только, когда автор включает в контекст слова соответствующей тематической группы. Часто А. В. Суворов подкрепляет их очевидными языковыми средствами. Так, мы констатируем, что в целях психологического воздействия на военных он стилизует свою речь, придает ей естественный облик бытового разговора «по душам», почти беседует с солдатами. Для этого используются уменьшительно-ласкательные суффиксы -иц-, -ешк-, -ушк-, придающие военно-деловому стилю специального сочинения генералиссимуса признаки народного произведения. Сказанное можно проиллюстрировать следующими примерами: «Бойся богадЪльни; НЪмецкiя лекарствица издалека тухлыя, сплошъ безсильны и вредны. Руской солдатъ къ нимъ не привыкъ: у васъ есть въ артеляхъ корешки, травушки, муравушки. — Солдатъ дорогъ! береги здоровье; чисти желудокъ, когда засорился; голодъ лучшее лекарство. Кто не бережетъ людей — офицеру арестъ, унтеръ-офицеру палочки, да и самому палочки, кто себя не бережетъ. Жидокъ желудокъ, Ъсть хочется: то по закатЪ солнушка не много пустой каши съ хлЪбцомъ; а въ крЪпкомъ желудкЪ буквица въ теплой водЪ, или корень коневой щавель» (Суворов, В–П, 125). Выделенные лексемы свидетельствуют об активном использовании психолингвистических возможностей языка для нужной автору мотивировки. Здесь же А. В. Суворов снова выступает заботливым отцом-командиром, знатоком полевой медицины, когда советует: «Помните, господа, полевой лечебникъ штаб-лекаря БЪлопольскаго: въ горячкЪ ничего не Ъшъ, хоть до двенадцати дней, а пей солдатской квасъ, то и лекарство; а въ лихорадкЪ на пей, ни Ъшь. Штрафъ, за что себя не берегъ; лишъ бы Богъ далъ здоровье. Въ богадЪльнЪ**, первой день мягкая || постеля, во второй день офицерская похлебка, въ третiй день въ ней, братецъ, домовище, къ себЪ и тащитъ. — Одинъ умираетъ, десятки товарищей хлебаютъ его смертный дыхъ. Въ лагерЪ больные[,] слабые, хворые въ шалашахъ, не въ деревняхъ, воздухъ чище, хоть и безъ лазарета. Не надобно жалЪть лекарства, когда есть хуторъ; сверхъ того и прочiя выгоды безъ прихотей. Да все это не важно: ты умЪешь себя беречь: гдЪ умираетъ отъ ста одинъ человЪкъ; у насъ и отъ пяти сотъ въ мЪсяцъ меньше умретъ. Здоровому: питье. Воздухъ, Ъда; больному тожь воздухъ, питье, Ъда» (там же, 125–126). И в этом фрагменте на первый план выступает живая разговорная стихия, заменяющая собой сухой деловой слог с его приказной интонацией обиходной речью: …въ третiй день въ ней, братецъ, домовище, къ себЪ и тащитъ. — Одинъ умираетъ, десятки товарищей хлебаютъ его смертный дыхъ. А наличие бытовой лексики (коневой щавель, солдацкой квас, постеля, похлебка, домовище) создает эффект «народного слога», солдацкой речи.
В такой же возвышенно-патетической манере, с использованием языковых средств древнерусского народного творчества, А. В. Суворов обращается к своим воинам: «Богатыри! непрiятель отъ васъ дрожитъ; но есть непрiятель больше богадЪльни: проклятая немогъ-знайка, намЪка, загадка, лживка, лукавка, краснословка, краткотовка, двуличка, вЪжливка. Отъ немогъ-знайки было много бЪды; хличка, что безтолково и выговаривать: хрой, прихахъ, афохъ вой хихъ — и проч. — Стыдно сказать. Солдату надле||житъ быть здорову, храбру, тверду, рЪшиму, правдиву, благочестиву. Молись Богу; отъ Него побЪда. Сюда богатыри! Богъ насъ водитъ: Онъ намъ Генералъ! — За немогъ-знайку офицеру арестъ, штабъ-офицеру отъ старшаго штабъ-офицера квартерной арестъ» (там же, 126–127). При анализе данного фрагмента нами отмечается еще одна особенность «языковой личности» гениального военачальника. Он выступает здесь создателем новых слов, имитирующих настоящие, по смыслу которых можно догадаться о том, что имеет в виду их «изобретатель»:
немогъ-знайка,
намЪка,
загадка,
лживка,
лукавка,
краснословка,
краткотовка,
двуличка,
вЪжливка,
хличка.
Эти словообразовательные инновации А. В. Суворова не встречаются более нигде в делопроизводной практике и представляют собой очень редкое явление в нашей официальной «государственной словесности»: вводить в текст «непонятные», ненормативные лексические единицы, слова, отсутствующие в словарях и не подтвержденные книжной практикой. Такой лингвистический «эпатаж» А. В. Суворова — то же осознанный художественно-языковой прием. В создании этой атмосферы эксперимента со словом и текстом он обладал, кроме языкового мастерства, еще и глубокими знаниями менталитета окружающих его людей, воздействуя тем самым и на их «рече-поведенческие тактики». Лингвистический анализ указанных выше лексем показывает, что только одна из них (загадка) фиксируется словарями литературного языка. Остальные являются искусственными авторскими образованиями. Их словообразовательная структура говорит о том, что главная морфема (корень) высвечивается автором с нетипичными для нее формантами, реально существующими в языке и более того, суффиксы -к-, -овк-, -ивк- — это продуктивные форманты. Следовательно, с их помощью, даже создавая новое слово, его смысл будет легко распознаваем. Семантическое и в целом словесное преобразование лексической единицы достигается А. В. Суворовым и другими способами. Так, первый неологизм (немогъ-знайка) представляет собой соединение отрицательной частицы не- с глаголом прошедшего времени могъ и существительным знайка. Таким образом, три реально существующих в языке элемента сплетаются в один и образуют новое слово. А его семантика складывается из значений составляющих этот «сплав» формантов. Способ образования второй инновации А. В. Суворова (намЪка) также интересен. В этом случае изменяется флексия слова и соответственно его родовые признаки: мужской род – женский род. Кстати, все авторские неологизмы приобрели форму женского рода с окончанием -а. Это объясняется, очевидно, звучностью таких образований, удобством их воспроизведения и восприятия на слух. Такой стилистический прием, впервый используемый в деловом тексте, нетрадиционен и тем исключительно ценен как опыт индивидуального речетворчества, позволяющего так смело экспериментировать с единицами языка. Наконец, А. В. Суворов пользуется и словосложением для создания новой лексемы (краснословка).
Употребление данных слов сопровождается введением в текст еще более непонятных и заменяющих русские соответствия выражений: «Отъ немогъ-знайки было много бЪды; хличка, что безтолково и выговаривать: хрой, прихахъ, афохъ вой хихъ — и проч. — Стыдно сказать». Фиксация таких ненормативных единиц на письме и более того — в печатном военном труде — заслуга А. В. Суворова. Такая «игра слов», на первый взгляд, — просто набор междометных образований. Но в нем сконцентрирована скрытая ирония автора. Этим в завуалированной словесной форме он хотел выразить энергетическую силу речи. С помощью таких «несанкционированных» вкраплений в деловой текст и достигается психолингвистический эффект, к которому стремился, очевидно, А. В. Суворов.
В этих и других фрагментах фиксируются и иные специфические языковые элементы, характеризующие словесное мастерство генералиссимуса. Почти все они выделяются из сложившейся системы официального делопроизводства своей экспрессией, просторечно-разговорной стихией, лексическими инновациями, т. е. являются по сути недопустимыми в такого рода документах. А. В. Суворов выступает и здесь как новатор стилистического и языкового смешения, смелый экспериментатор и инициатор нестандартного подхода к решению текстовых задач. Его излюбленное обращение к солдатам и офицерам (братцы, богатыри) содержит отголосок былинной славы русского воинства, единения и содружества. Происходит смена традиционного делового монолога живым разговором и уподобление последнего народной речи. Так, он с особенной силой не раз восклицает: «Богатыри! непрiятель отъ васъ дрожитъ…» (там же, 126); «Сюда богатыри! Богъ насъ водитъ: Онъ намъ Генералъ!» (Там же, 127);
«Вотъ, братцы, воинское обученiе. Господа офицеры! какой восторгъ!
Къ паролю! Съ фланговъ часовые въ передъ; ступай, на караулъ. ||
По отдачЪ Генералитету или инымъ пароля, лозунга и сигнала, похвала, или всЪмъ хула вахт-параду, и громогласно: Субординацiя, послушанiе, дисциплина, обученье, орденъ воинскiй, порядокъ, воинская чистота, опрятность, здоровье, бодрость, смЪлость, храбрость, экзерцицiя. — ПобЪда! — слава!» (Там же, 127–128).
Эти заключительные слова «Вахт-парада» — вершина ораторского мастерства А. В. Суворова, хорошо знавшего ценность слова как коммуникативного символа, способного воздействовать на речевое восприятие, оставаться в памяти людей.
Своеобразная ода военному мастерству, как мы видим, во многом выразила и «языковую личность» ее автора, где за привычным обликом генералиссимуса скрываются многие индивидуальные черты характера, проявляющиеся в том числе и сквозь призму словесного орнамента речи. Этот ораторский дар (даже будучи закрепленным в таком письменном варианте) поражает своей исключительной языковой и в целом семантико-стилистической энергетикой, которую А. В. Суворов вкладывает буквально в каждое слово. Именно оно и стало для него своеобразным ориентиром исторических свершений и носителем той победоносной риторики, которые сопровождали его всю жизнь.
Можно, наверное, с долей очевидной достоверности говорить здесь и об А. В. Суворове — психолингвисте, сумевшем так искусно овладеть мастерством словесной патетики. Он создал свой особый тип социально ориентированного делового текста, ориентируясь при этом на человеческий фактор и воздействуя всей гаммой внутри- и внеязыковых средств.
Итак, три «воинских искусства», по А. В. Суворову, — это быстрота, глазомер и натиск. В них-то и заключалась основа его «науки побеждать». В какой-то мере этими же словами можно оценивать и словесную манеру генералиссимуса выражать свои мысли и облекать их в форму, близкую к выведенной им триаде. Он одинаково хорошо владел четкостью, лаконизмом слога, способностью быстро переключать его интонацию и менять общий фон построения письма, с другой стороны, автор этого сочинения имел недюжинный языковой глазомер, охватывавший и частное (детали), и общее. А. В. Суворов-писатель также обладал и характерной манерой языкового натиска. Подобно боевому стратегу, он и в военном труде использовал те же повелительные формы и интонации, что и на практике, и старался обеспечить преобладание одних мотивов, одной (военно-деловой) стилистики над другими. В то же время «натиск» генералиссимуса проявился и в причудливом изобретении новых слов и придании им полновесного смысла. Этим во многом интересен А. В. Суворов как автор военных трактатов, но не только.
Особое значение он придавал употреблению военной и иной специальной терминологии (субординация, экзерциция и др.)[iv] в деловом тексте, используя ее всякий раз к месту и вводя на правах естественного компонента стилистики своей прозы.
Такие иностранные элементы — органическая часть всех произведений А. В. Суворова, но он не стремился к их преобладанию над другими (мы это проследили в анализе второй части «Вахт-парада», где идет «Разговор с солдатами их языком») и в ряде случаев умело использовал подобные заимствования как изобразительное средство(см. эпистолярное наследие А. В. Суворова), хорошо понимая смысл сказанной им фразы.
Из типовых документов, вышедших из-под пера А. В. Суворова, особое место занимают многочисленные «приказы» и «инструкции» — образец казенного военно-делового слога. Они предельно кратки, практичны. По своему стилистическому орнаменту такие тексты более нейтральны, чем воззвания или научные трактаты, так как они не предназначались для публичного освещения и содержали конкретные рекомендации. См., например, приказы А. В. Суворова по обучению австрийской армии 1799 г.:
«Обучаться пЪхотЪ на пЪхоту, кавалерiи на пЪхоту, пЪхотЪ на кавалерiю. ПЪхота, стоя на мЪстЪ, стрЪляетъ по наступающей пЪхотЪ съ 60 шаговъ, а на 30 сама бросается въ штыки. Въ атакЪ дЪйствовать холоднымъ оружiемъ. Употреблять всегда шагъ военный въ аршинъ, въ захожденiи полтора аршина[v], сблизившись съ непрiятельскою пЪхотою на 80 саженъ — пробЪжать впередъ до 15 шаговъ, а кавалерiи — карьеромъ на 30 саженъ — черезъ картечную черту || тяжелой артиллерiи, чтобъ летЪла картечь сверхъ головы; то же самое на 60 саженъ противъ полковой артиллерiи. Черта вЪрнаго ружейнаго выстрела 60 шаговъ; разстоянiе это уже пробЪгутъ со штыками. На томъ же основанiи дЪйствуетъ и кавалерiя» (Суворов, Приказы, 27–28).
В подобных текстах нами отмечаются сочинительные конструкции, предложения с побудительной интонацией. Определенную семантико-стилистическую роль здесь играют команды как типичный элемент военно-деловой прозы. Например, во втором пункте приказа А. В. Суворов пишет:
«Въ строю становиться по локтю. Повороты и деплоированiе въ обыкновенныхъ случаяхъ дЪлать скорымъ шагомъ.
Движенiе производить въ колоннЪ по-взводно, справа или слЪва, шагь въ аршинъ, при захожденiи полтора.
Фронтъ выстраивать захожденiемъ по-взводно.
Готовься къ атакЪ! — тутъ пальба взводами не долго.
По командЪ готовься! люди задней шеренги отскакиваютъ въ сторону вправо и становятся въ двЪ шеренги, а потомъ вскакиваютъ опять на прежнее мЪсто[vi]. ВсЪмъ этимъ заниматься не долго.
По сигналу марш! впередъ! линiи двигаются полнымъ шагомъ и живо. Ружье въ правую руку! Штыки держать вкось безъ помощи ремня. — Какъ дойдетъ до рукопашнаго, — если на кавалерiю, — то колоть штыкомъ и лошадь и человЪка; если на пЪхоту, то штыкъ держать ниже и ближе обЪими руками. На 80 саженъ картечный выстрЪлъ изъ большихъ орудiй, || пЪхота пробЪжитъ впередъ до 15 шаговъ; то же самое — на 60 саженяхъ, когда картечь изъ малыхъ пушекъ: непрiятельская картечь летитъ сверхь головы.
Когда линiя въ 60 шагахъ отъ непрiятеля — офицеры съ фланговъ выбЪгаюгъ впередъ: «ура Францъ!» рядовые впередъ — и непрiятеля колять... Тутъ уже только кровь!..» (Суворов, Приказы, 28–29).
Но синтаксис приказных текстов А. В. Суворова может включать в свой состав и подчинительные конструкции когда,…то:
«Когда непрiятель бЪжитъ, то его провожаютъ ружейнымъ огнемъ. Онъ не стрЪляетъ, не прикладывается, не заряжаетъ. Много неудобствъ спасаться бЪгствомъ[vii].
Когда же за нимъ штыки, то онъ еще рЪже стрЪляетъ; а потому не останавливаться, а ускорять его бегство штыками» (там же, 30);
«Когда обЪ противныя армiи находятся въ разстоянiи хорошаго пушечнаго выстрЪла, то атакующiя линiи идутъ на противника» (там же, 31).
Фразы А. В. Суворова могут содержать выражения, приближающиеся по своему строению и смыслу к «метким и ходячим словам». Эта специфика структурной организации текста великого полководца проявляется почти во всех его трудах. По-видимому, он как военный оратор даже официальные бумаги составлял, ориентируясь на «языковую личность», всегда видел перед собой конкретного человека, для которого и предназначались эти приказы. Ср.:
«Штыкомъ можетъ одинъ человЪкъ заколоть троихъ, гдЪ четвертыхъ; а сотня пуль летитъ на воздухъ. Казаки должны всегда держатьсязакавалерiей; ихъ быстрота довершаеть побЪду... и какъ только непрiятель сбить, то ни одинъ человЪкъ не спасется.
Быстрота и натискъ душа настоящей войны. БЪгущаго непрiятеля истребляетъ одно преслЪдованiе.
ПобЪдителю прилично великодушие. — БЪгущiй непрiятель охотно принимаетъ пардонъ. Смерть или плЪнъ — все одно[viii].
Пища поддерживаетъ силы человЪка. — въ случаяхъ особенныхъ надобно довольствоваться малымъ. Кавалерiя сама снабжаеть себя фуражемъ» (там же, 29).
Мы уже отмечали богатый интонациями экспрессивный ряд в произведениях А. В. Суворова. Он может выражаться и отдельными словами-рефренами, контрастирующими с общим стилистическим фоном контекста, например:
«Казаковъ надобно ставить вслЪдъ за пЪхотою, полкамиили сотнями, чтобы немедленно преслЪдовать непрiятеля, лишь только начнетъ отступать. ||
Въ боевомъ порядкЪ казаки должны строиться, смотря по мЪстности, малыми или крупными частями, или позади линiи, или по флангамъ. Какъ только непрiятельская линiя сбита, казаки по своей быстротЪ отлично преслЪдуютъ и въ особенности забираютъ плЪнныхъ. Иногда должны они кричать непрiятелю: пардонъ! пардонъ!» (там же, 29–30).
В приказах А. В. Суворова фиксируется большая палитра общих средств деловой письменности, отмеченных и в других типах «государственной словесности», но употребленных по-военному лаконично с использованием соответствующих терминов и слов из речевого обихода служивого человека: конная артиллерия, в ранжире, картечный выстрел, картечь, неприятельский фронт, полковые орудия, пехота, ружейный огонь, плутонг, атакующая армия, кавалерия, маневр и мн. др. Факультативно А. В. Суворов может включать в свой приказной текст и иноязычные элементы (без перевода и с авторской интерпретацией), например: vivatFranz!; Vinci! Эти и другие показатели военно-делового слога полководца, с одной стороны, сближали его языковую манеру преподнесения словесных фигур с общей тенденцией эволюции утилитарной письменности в XVIII в., а с другой — послужили ориентиром для развития жанров батальонной культуры, как устной, так и письменной. Указанные нами выше примеры естественно вросли в структуру всего текста, составляя таким образом единое полотно, сотканное из разных, но следующих в одном направлении языковых средств. Вот образец «Битвы между двумя армиями на штыках белым оружием»:
«Въ каждой изъ двухъ линiй, а частью и въ резервЪ должны быть значительные интервалы[ix]. ||
Конная артиллерiя стрЪляетъ, смЪло наступая, совершенно независимо оть направленiя линiи. Конная apтиллepiя скачетъ впередъ какъ сама хочетъ. — ВмЪсто разсыпанныхъ застрЪльщиковъ въ каждомъ капральствЪ имЪть по 4 хорошихъ стрЪлка. — Они стрЪляютъ въ ранжирЪ, (въ своемъ ряду и въ шеренгЪ); а могутъ также нЪсколько и выбЪгать впередъ. Только не терять напрасно пуль.
Подойдя на 80 сажень, т. е., къ чертЪ хорошаго картечнаго выстрела, — до того линiи шли скорымь шагомъ въ аршинъ и даже въ полтора, — бЪгутъ впередъ до 15 или 30 саженъ отъ непрiятельскихъ пушекъ, чтобы картечь летЪла сверхъ головы; тоже самое начинать съ 60 саженъ или 180 шаговъ передъ полковыми орудiями: послЪднiе 60 шаговъ отъ непрiятельскаго фронта, то есть разстоянiе вЪрнаго ружейнаго выстрела пробЪгаютъ со штыками[x], — колютъ, кричатъ: vivat Franz! — а оберъ и унтеръ-офицеры: коли! коли!
Армiя, стоящая на мЪстЪ, открываетъ дЪйствiе пушками. — Ружейный огонь плутонгами начинается съ 60 или 80 шаговъ, а когда противникъ подойдетъ на 30 шаговъ, то стоящая армiя сама двигается впередъ и встрЪчаетъ атакующую армiю штыками. Штыки держать плоско, правою рукою, а колоть съ помощью лЪвой. — При случаЪ не мЪшаетъ и прикладомъ въ грудь или по головЪ. ||
Въ этомъ и весь секретъ: пЪхота проходить сквозь пЪхоту и кавалерiю; кавалерiя — сквозь пЪхоту и кавалерiю; а какъ только всЪ прошли насквозь, — строятся линiи опять на прежнемъ разстоянiи, гдЪ и командовать: стой! — Задняя линiя проходитъ сквозь переднюю, и налЪво кругомъ — Кавалерiя по четыре налЪво кругомъ. — Тутъ уже станутъ на заднюю шеренгу.
Тотъ же самый маневръ повторяется снова[xi]. Армiя, которая прежде была атакующею, теперь уже стоитъ на мЪстЪ; а стоявшая прежде — теперь атакуетъ — и тоже самое наблюдаетъ. — Vinci![xii]
Не худо сказать солдатамъ какую-нибудь сильную рЪчь, и затЪмъ — по домамъ» (Суворов, Приказы, 30–32).
Следует отметить — и это очень показательная черта, — что А. В. Суворов рекомендует военачальникам «сказать солдатамъ какую-нибудь сильную рЪчь» (курсив наш. — О. Н.). Таким образом, он как бы перемещает свой опыт словесного общения и нашу отечественную традицию экспрессивной риторики в другую, иностранную среду, расширяя социокультурные рамки перцептивного воздействия живого говорения. Эта открытость «языковой личности» А. В. Суворова и незамкнутость его «лингвистической» стратегии во многом способствовали созданию новых элементов в структуре официальной письменности.
Приказы А. В. Суворова — не есть только деловые клише, тексты, репродуцируемые в дальнейшем, это — особые произведения, обладающие авторским слогом, построением, ритмикой. Для создания таких текстов он использовал значительно большее количество языковых средств, чем применялось ранее в официальной письменности. Даже в приказах австрийской армии А. В. Суворов позволяет себе применять и просторечные элементы, и фразеологические выражения, и другие экспрессивные детали, отличающие военно-деловой контекст автора от подобных приказов других лиц. Например, он пишет:
«Планъ операцiонный: въ главную квартиру, въ корпусъ, въ колонну. Ясное распредЪленiе полковъ. ВездЪ расчетъ времени. Въ перепискЪ между начальниками войскъ слЪдуетъ излагать настоящее дЪло ясно и кратко, въ видЪ записокъ, безъ большихъ титуловъ (здесь и далее курсив наш. — О. Н.); будущiя же предпрiятiя опредЪлять впередъ на сутки или на двое.
Не довольно, чтобъ одни главные начальники были извЪщены о планЪ дЪйствiя. Необходимо и младшимъ начальникамъ постоянно имЪть его въ мысляхъ, чтобы вести войска согласно съ нимъ. Мало того: даже батальонные, эска||дронные, ротные командиры должны знать его; по той же причинЪ, даже унтеръ-офицеры и рядовые. Каждый воинъ долженъ понимать свой маневръ. Тайна есть только предлогъ больше вредный, чЪмъ полезный. Болтунъ и безъ того будетъ наказанъ.
ВмЪстЪ съ планомъ долженъ быть приложенъ небольшой чертежъ, на которомъ нЪтъ нужды назначать множество деревушекъ, а только главныя и ближайшiя мЪста, въ той мЪрЪ, сколько можетъ быть нужно для простаго воина; при томъ нужно дать нЪкоторое понятiе о возвышенiяхъ (горахъ)» (Суворов, Приказы, 32–33).
Из других жанров военно-деловой прозы А. В. Суворов применял также инструкции и записки. Первые излагали порядок действия, содержали точные рекомендации, команды, подробную роспись событий, некоторые бытовые детали. Полководец излагал все очень доступным слогом, без использования сложных синтаксических конструкций. Каждый раз он выделял отдельным абзацем смысловую часть. Так в «Инструкции» он говорит:
«Итальянская армiя обязана большею частью побЪдъ своихъ быстрому наступленiю и сомкнутымъ атакамъ въ штыки; а потому всЪ господа генералы должны на каждой дневкЪ упражнять ввЪренныя имъ войска въ дЪйствiяхъ этого рода.
Въ отдаленiи отъ непрiятеля въ походЪ идти рядами, потому что для нижнихъ чиновъ это легче и удобнЪе. На каждую нЪмецкую милю (7 верстъ) часъ отдыху, а если весь переходъ мили 3½ и до 5, то подъемъ въ 2 часа утра, вьючныя лошади съ котлами