Измена И. Мазепы и политика русского правительства на Гетманщине
Еще более интересна летопись Лизогуба, созданная спустя много лет после Батуринских событий — в 1742 г. Характерно, что автор трактует переход Мазепу на сторону шведов именно как измену: «Тогож 1708 года Мазепа, зменивши (курсив мой. — К.К.) Государю своему, пристал к шведскому королю». Именно этот источник наиболее подробно описывает то, что творилось в Батурине после его взятия: «Много там людей пропало от меча, понеже збег былъ от всех сел; однак за вытрублением не мертвить, много еще явилося у князя Меншикова, который дать велел им писание, чтоб никто их не занимал; — многож в Сейме потонуло людей, утекаючи чрез лед еще не крепкий, много и погорело, крившихся по хоромах, в лиохах, в погребах, в ямах, где паче подушилися, а на хоромах погорели, ибо, хотя и вытрубление було престать отъ кровопролития, однак выходящих от сокрытия войско заюшеное, а паче рядовые солдаты, понапившиеся (понеже везде изобилие было всякого напою) кололи людей и рубали, а для того боячися прочие в скрытых местах сидели, аж когда огонь обойшел ввесь город, и скрытыи пострадалы; мало еднак от огня спаслося и только одна хатка, подъ самою стеною вала от запада стоячая, уцелела неякогось старушка…» (68). Если верить этому описанию, то можно сделать несколько важных выводов: 1). В батуринской крепости была большая скученность населения, поскольку кроме местных жителей там укрывались от шведов (союзников Мазепы) и жители окрестных сел. 2). Пожар в деревянном укреплении видимо начался еще до взятия его русскими войсками, от огня меншиковской артиллерии, что вкупе с начавшейся паникой и привело к большим жертвам среди мирного населения. 3). Ворвавшиеся в крепость драгуны первое время кололи и рубили всех подряд, тем более, как только что говорилось, в гуще сражения из-за скученности оказались все — и сердюки и казаки, и женщины и дети. 4). Наиболее знаменательное свидетельство данного источника то, что, убедившись во взятии крепости, Меншиков распорядился подать трубачу сигнал о прекращении кровопролития, что спасло много жизней. Эксцессов, впрочем, не удалось избежать, поскольку многие драгуны, опьянев от спиртного, в изобилии хранившегося в батуринских погребах, не сразу прекратили убийства и грабежи. 5). Многочисленные жертвы штурма Батурина — это люди, погибшие от пожара и потонувшие в Сейме, лед которого оказался некрепок, а не павшие от русского меча. Из-за начавшейся паники многие побоялись вылезти из подвалов горящих зданий и в результате угорели. Косвенно в этом виноваты и «понапившиеся» русские солдаты.
В целом как и на основе других источников, можно сделать вывод, что штурм был ожесточенным и привел к значительным жертвам. Однако в сознательном истреблении всего живого Меншикова обвинить нельзя. Более того, именно украинский автор отмечает, что светлейший старался прекратить кровопролитие (это свидетельство вообще уникально).
Утверждениям, что Меншиков приказал истребить всех жителей Батурина, противоречат и другие факты. 12 декабря 1711 г. в Глухове в присутствии царского стольника Федора Ивановича Протасьева был допрошен «черкашенин» Иван Олениченко (69). Известно, что он был товарищем батуринской сотни еще в 1702 г. (70). Иван рассказал, что он, житель Батурина, служил хорунжим при артиллерии у Мазепы, «и как он гетман изменил царскому величеству и по той ево измене город Батурин разорили, в то время взят он Иван был в том городе, и послан был за караулом к Москве с другими своими товарыщи сердюками и компанейцы, которых де было осмнадцать человек». По словам бывшего хорунжего всех их держали в Москве за караулом «по боярским дворам, а в Приказе они нигде не явлены». Через некоторое время Ивана и его товарищей отправили в Санкт-Петербург, но он «не доезжая Новагорода» сбежал в Москву, а оттуда «тайно» двинулся на Украину. 7 августа 1711 г. казак прибыл к своему сыну Матвею в район Погребков, в село принадлежавшее нежинскому полковнику, где тот служил приказчиком.
Иван Олениченко сообщил Протасьеву, что вместе с ним «ушло» с дороги еще трое бывших защитников Батурина. Один из них, шорник, имени которого Иван не знал, или, скорей всего, не хотел называть, поселился в Нежине, другой — Федор Гоменко — в деревне Маченке (село Миченки), принадлежавшей гадяцкому полковнику Чернышу, третий — Михайло Сердюк по прозвищу Подскочин в деревне Галице Прилуцкого полка (71).
Михайло Подскочин был вскоре сыскан и подвергся допросу 31 декабря 1711 г. Он, по его словам, служил в Батурине сердюком «и по разорении Батурина взят он с протчими товарыщи и посланы к Москве для того, что они сидели в том городе Батурине в осаде». Михайло так же бежал с дороги на Санкт-Петербург, и через Белоруссию (Слуцк) пробрался к сентябрю месяцу в деревню, где жила его мать. К сказанному И. Олениченко он добавил, что в Москве пленных сердюков и компанейцев содержали на одних дворах вместе с военнопленными шведами, и разрядный подьячий Алексей Торопов выдавал Михаилу и бывшему с ним товарищу кормовые деньги по 10 алтын и четверику муки на месяц (72). Третий сердюк, Федор Гоменко был также задержан. Его допросных речей не сохранилось. В январе 1712 г. Ф. Гоменко и И. Олениченко были отданы на поруки до государева указа, первый — жителю Глухова, «пушечного дела мастеру» Карпу Болосиевичу, второй — жителю села Миченки Ивану Андреенко. Обоим казакам запрещалось отлучаться куда-либо, а поручители должны были представить бывших сердюков по первому требованию властей, в противном случае их ждало наказание и штраф (73).
Вышеприведенными фактами не исчерпывается информация о пленных защитниках Батурина, отправленных после его взятия в Россию. Так А.М. Лазаревский сообщает о двух братьях Гончаренко, взятых в плен при штурме Батурина и проживших в Москве около семи лет (74). Это вполне отвечает и сообщению Меншикова, написанному по просьбе Петра для «Гистории Свейской войны»: «По двучасовом бою оную фартецию взяли, в которой воров многих побили, а достальных живьем побрали, между которыми и старшин» (75). Возможно дальнейшие поиски в российских архивах позволят выявить новые данные о взятых в плен сердюках и компанейцах. Все это свидетельствует, что защитников Батурина брали в плен не только затем, чтобы потом показательно предать казни, как Д. Чечеля и Ф. Кенигсека, а с теми, кто не погиб при штурме, обращались как с обычными военнопленными. Даже со сбежавшими сердюками Протасьев поступил достаточно гуманно, отпустив их после допроса на поруки.
Стоит сказать, что Батурин, достаточно скоро заселился и отстроился после разгрома, что стало возможным и в силу того, что подавляющее большинство городских строений были из дерева и могли быть восстановлены в короткий срок, а часть предместья и вовсе избежала разрушений. Историкам давно известен изданный 22 декабря 1708 г. универсал гетмана И.И. Скоропадского, позволявший спасшимся батуринцам селиться «на посадах и футорах батуринских» (76). 14 февраля 1712 г. гетман направил батуринскому сотнику Федору Яковенко указания расквартировать в батуринской и бахмацкой (в последней — по договоренности с бахмацким сотником) сотнях 85 чел. охочекомонного товарищества. «А когда прибудем до Батурина, в тот час албо сами учиним росположение, колко в якой сотне <…> товариства будет стояти, албо для того оставим умислне якого человека» — писал Скоропадский (77). Нет смысла отрицать, что после уничтожения батуринского замка войсками Меншикова, город пришел в упадок. Однако сокращение его населения могло произойти не только в результате гибели части жителей при штурме 1708 г., но и в силу того, что Батурин утратил свое былое политическое и экономическое значение, превратившись из гетманской столицы в центр сотни. Это должно было вызвать вполне естественный отток купцов и ремесленников, генеральной старшины в новый центр гетманщины — Глухов. Замок и его строения, включая две церкви и каменные дома старшины (собственно «город») восстанавливать не стали. Опись Батурина, составленная в 1726 г. отмечает, что центр города представлял собой заросший пустырь (78), существовавший и в 1742 г. («пустый город и замок и церкви в городе и на Гончаривце») (79). В отличие от центральной части города («замка»), на предместьях (посадах) Батурина жизнь возобновилась практически сразу. Некоторые жители отстроили свои дома на пепелище, другие, как отмечалось в описи 1726 г. жили «в старых домах, которые от разорения уцелели» (80).
С. Павленко попытался подсчитать численность населения Батурина в 1708 г. на основе присяжных книг 1654 г. (635 дворов), данных переписи податных дворов города 1666 г. (365 податных дворов) и описи, составленной в 1726 г. (ок. 647 дворов). Однако вывод историка, что в 1708 г. гетманская столица насчитывала 1100 — 1200 дворов носит исключительно гипотетический характер и основана лишь на убеждении автора, в целом правильном, что население, города, ставшего административным центром Украины, не могло не возрасти. Вызывают сомнения и стремление автора автоматически зачислить в число погибших разницу в численности населения по описи 1726 г. и сделанных им гипотетических подсчетов населения города в 1708 г., и его оценки средней численности батуринского двора в 1708 г. (7 чел.) и 1726 г. (3 чел.) (81). Стоит отметить, что А.М. Лазаревский приводит свидетельство очевидца — старца Леонтия, посетившего Батурин в 1700 г., который отмечал, что хотя сам «город» «красовит», но «не добре крепок» и «строение в нем поплоше Глухова» (82). Сама же Глуховская крепость была «вся из земли зделана не по правилу фортификации; и та везде обвалилась», как отмечал в октябре 1708 г. осматривавший ее Я.В. Брюс (83). Это показывает, что батуринский «замок» не выделялся среди других крупных украинских городов какими-то особенными размерами.
Таким образом, на той узкой источниковой основе, которая на сегодняшний день есть в распоряжении исторической науки, трудно делать сколь-нибудь точные подсчеты. Принимая во внимание условия штурма города, о которых говорилось выше, можно лишь однозначно утверждать, что число погибших составило несколько тысяч человек. Не совсем корректным представляется утверждение Т.Г. Таировой-Яковлевой, что «даже через двадцать лет после этой трагедии (штурма Батурина в 1708 г. — К.К.) Батурин оставался "весь пуст"» (84). В данном случае автор ошибочно отождествляет центр Батурина («город», «замок», достаточно небольшой, как уже говорилось) со всем городом, забывая о существовании предместий, в которых собственно и было, в то время, сосредоточено большинство городских жителей. В целом можно заключить, что Меншиков уничтожил только «город» или «замок» Батурина, тогда как дома, располагавшиеся в предместьях, возле самой крепости были сожжены самими мазепинцами, а более отдаленные слободы видимо и вовсе пострадали мало.
В современной украинской литературе сожжение Меншиковым Батурина представлено как пример террора устрашения, на которое российские власти сознательно и обдуманно пошли, чтобы покарать украинцев за переход Мазепы к Карлу XII. Один из наиболее плодовитых современных украинских исследователей данной проблемы, С. Павленко пишет, что Петр I «хотел жестокостью задушить самостийнические попытки гетманцев завоевать себе свободу». «Уничтожение Батурина, — пишет он далее — стало поворотной вехой в истории украинского народа. Его освободительные стремления были уже в который раз жестоко задушены имперскими силами. Расстрелянная, обескровленная и сожженная гетманская столица выбила из-под ног гетмана И. Мазепы надежную опору уверенности в своих силах» (85). Точка зрения эта не нова. Еще А. Оглоблин описывая эти события в разделе своей книги, красноречиво названном «Московский террор на Украине» отмечал: «Все средства террора, психического и физического — пропаганду, обещания и угрозы, гражданские церемонии и церковные обряды, оскорбления и издевательства <…>, пытки и казни, меч и огонь — все кинула Москва в 1708 г. против гетмана Мазепы и его единомышленников» (86). Несомненно, что если бы Петр намеревался действительно «огнем и мечом» покарать украинцев за измену Мазепы, то Батуринские события стали бы только одной акцией в ряду других репрессивных мер русского правительства. Однако вплоть до конца 1708 г. ни одной подобной акции совершено не было. Попытки С. Павленко выдать за таковые разорение русскими генералом Людвигом Аллартом Ромен (18 декабря), а полковником Кампелем (Кемпбеллом) — городков Маячны и Нехворощи (апрель 1709 г.), следует признать некорректными (87). Все эти действия не были санкционированы русским командованием, являясь обычным военным самоуправством и произволом отдельных военачальников, и, следовательно, никак не отражали политику России на Украине. По поводу действий русских солдат в Ромнах Петр приказал устроить следствие и наказать виновных (88). Виновных офицеров был приказано предать смерти, а солдат — в случае если виновных менее десяти, казнить каждого третьего, а если больше — то каждого седьмого или девятого (89). Кроме Маячны и Нехворощи, С. Павленко произвольно «подтягивает» к карательной акции против Мазепы разорение Келеберды и Переволочны, Старого и Нового Кодака в апреле — мае 1709 г. (90). Казалось бы, странно, почему это Петр выжидал почти полгода, а потом вдруг принялся «карать» малороссиян? Несомненно, что акции эти не являлись непосредственной реакцией на переход Мазепы на шведскую сторону. Они были ответом на начало военных действий на стороне шведов казаков Запорожской Сечи, под контролем которой находились в то время вся вышеуказанные городки. В марте 1709 г. запорожцы, несмотря на неоднократные увещевания Петра и И.И. Скоропадского сохранять верность царю, внезапно напали на русский гарнизон в Кобылянке, изрубив 40 солдат прямо во сне, а на следующий день разбили отряд бригадира Кампеля (Кемпбелла), захватив 115 пленных, которых отвели к шведам. К слову сказать, полковник П. Яковлев, подойдя к Переволочне предложил засевшим в ней казакам сдаться, но в ответ прогремели выстрелы (91). Наконец, вызывает недоумение заявление С. Павленко, что русские войска в качестве карательной акции «спалили» Гадяч (92), который на самом деле находился в руках шведов и Мазепы с ноября — по начало весны 1709 г. Во время декабрьских боев русским удалось сжечь часть предместья (примерно треть города), что сильно затруднило шведам расквартирование в холодную зиму 1708/09 гг. (93). Ничего общего с карательными акциями, это, естественно не имело. Кстати сказать, при отходе из Гадяча, шведы разрушили большинство городских укреплений и сожгли дома жителей, который они подозревали в сочувствии к «московитам» (94).
Более того, даже если бы сожжение Батурина было именно акцией устрашения для Украины — то соответствующая трактовка этого события русскими властями обязательно получила бы отражение в официальных документах. Между тем Г.И. Головкин в письме полтавскому полковнику Ивану Левенцу писал о взятии Батурина: «единомышленники бывшаго гетмана по измене его, запершись, в Батурине сидели <…> и людей его царского величества в город не пускали, и оные третьяго дня с помощию божиею приступом взяты и восприимут оные по делам своим достойное воздаяние» (95).
Однако, письмо Головкина — документ полуофициального характера. Ключевое же значение в понимании политики русского правительства на Украине играет царский манифест