Xreferat.com » Рефераты по культуре и искусству » Культурный облик дворянки

Культурный облик дворянки

Тверской губернии, но и о таких, которые имели к ней хотя бы формальное отношение, опосредованное необходимостью реализации владельческих прав или поддержания родственных контактов. Свою задачу мы видим в том, чтобы через более или менее систематическое описание известных нам фактов из жизни некоторых тверских дворянок выявить характерные черты православного типа дворянской женщины 18 – первой половины 19 века и реконструировать наиболее значимые в этой связи элементы ее культурного облика. Для осуществления последнего может оказаться важным среди прочего выяснение специфически женских ценностных ориентаций, а также исследование представлений дворянки о некоторых фундаментальных реалиях окружавшей ее социокультурной действительности и особенностей свойственного ей мироощущения.


3.1 Елизавета Николаевна Лихачева

Одной из представительниц русского провинциального дворянства 18 – первой половины 19 века была Елизавета Николаевна Лихачева, урожденная Гурьева, дворянка Кашинского уезда Тверской губернии. Культурный облик которой может служить реальным воплощением православного типа провинциальной дворянки 18 – первой половины 19 века.

О социальном происхождении Елизаветы Николаевны Лихачевой известно только, что по рождению она принадлежала к дворянскому роду Гурьевых. Ее родной брат Иван Николаевич Гурьев имел чин поручика и был награжден по крайне мере одним орденом.

ЕЛИЗАВЕТА Николаевна, урожденная Гурьева, состояла в браке с гвардии поручиком Василием Ивановичем Лихачевым, который был сыном полковника, а позднее статского советника, Ивана Васильевича Лихачева и его жены Елизаветы Петровны Лихачевой. Вероятно, Елизавета Николаевна Лихачева, по существовавшей в то время традиции, была несколько моложе своего мужа. Исходя из того, что водном из документов, датированном 26 мая 1803 года, она названа вдовой, имевшей «малолетних» детей, можно предположить, что она родилась в 70-80-е годы 18 века, а вышла замуж в 90-е годы 18 века. Послле смерти мужа Елизавета Николаевна Лихачева несмотря на достаточно молодой возраст и обеспеченное материальное положение вступала во второй брак и скорее всего не делала этого сознательно. С. А. Нилус, описывая судьбу другой женщины, ее современницы, Марии Александровны, урожденной Дурасовой, матери «симбирского и нижегородского помещика и симбирского совестного судьи, потомственного дворянина Николая Александровича Мотовилова1, дает исторически проницательное и точное, на наш взгляд, объяснение подобному поведению многих провинциальных дворянок исследуемой эпохи: «Мотовилов рано лишился своего отца. По восьмому году от рождения2 он остался сиротой с матерью, еще совсем молодой вдовой, и сестрой, года на два или на три его моложе. Большое состояние, оставленное Александром Ивановичем ( отцом – А. С.), заключалось преимущественно в населенных землях трех губерний – Симбирской, Нижегородской и Ярославской – и требовало неустанного попечения. Заботы о воспитании детей-малолеток, общий уклад нравственной и религиозной жизни старинного помещичьего быта, в котором еще высоко стояли идеалы супруги и матери и, главным, конечно, образом, Божие изволение – все это заставило мать Мотовилова предаться с покорностью своей доле и не искать себе того, что ныне3 принято называть личным счастьем.

Это личное счастье прежние матери искали и всегда находили прежде всего в Боге, в его Святой Церкви и в домоводстве, заключавшем в себя воспитание детей и заботу о сохранении для них состояния4. По словам С. А. Нилуса, «помещичий быт старой Руси, тщетно ожидающий своего беспристрастного историка, знает много типов таких матерей и хозяек, которые в тиши своих деревень строили имущественное благополучие своих детей, а с ними и родины1.

Имеющиеся в нашем распоряжении исторические источники наводят нас на мысль о том, что нравственным стержнем жизни Елизаветы Николаевны Лихачевой была Православная Вера. В подтверждением этого можно привести, в частности, следующий убедительный факт. 20 февраля 1817 года Елизавета Николаевна Лихачева в соответствии с духовным завещанием брата Ивана Николаевича Гурьева дала вольную принадлежавшему ему при жизни дворовому человеку Егору Никитину, числившемуся по данным седьмой ревизии (1815)2 в селе Пасаткино Кашинского уезда Тверской губернии. Село это перешло во владение к Елизавете Николаевне по наследству от покойного брата. Бывший дворовый человек Егор Никитин после освобождения его от крепостной зависимости намеревался принять монашество и с 18 октября 1818 года пребывал в Арзамасской Высокогорской пустыни. Однако обретение личной свободы не исключало его из числа представителей так называемого тяглого состояния и не снимало с него сопряженной с этим обязанности несения государственных повинностей. Вместе с тем уже в 18 веке, говоря словами М. Т. Белявского, «были запрещены пострижение в монахи и возведение в церковные саны белого духовенства людей из тяглых сословий3. Поэтому для того, чтобы бывший дворовый человек Егор Никитин мог беспрепятственно принять монашество, выполнение податных функций вместо него взяла на себя сестра его прежнего помещика, дворянка Елизавета Николаевна Лихачева.

Мотивировка, данная Елизаветой Николаевной Лихачевой своему поступку, недвусмысленно свидетельствуют о том, что социальные различия имели в понимании русской дворянки преходящее значение. Эти различия как бы отодвигались на второй план, когда речь шла о деле спасения души. В ценностном отношении для провинциальной женщины принадлежность к дворянству и связанные с этим сословные амбиции не могли, очевидно, сравниться с возможностью своей добродетельной земной жизнью стараться заслужить жизнь вечную.

Наиболее точно затронутый нами религиозный аспект мироощущения провинциальной дворянки должны отражать ее собственные суждения. В одном из писем, составленном, по-видимому, после 1829 года, Елизавета Николаевна Лихачева обращалась к сыну Петру Васильевичу Лихачеву поп поводу отношения его к религии со словами назидания, которые вместе с тем могут свидетельствовать о том, что Православная Вера была для нее самой главной опорой в жизни, являясь подлинно духовным пристанищем: «… большое было для меня утешением видеть что религия была твоим якорем упираясь на оной мы неупадем, а ежели и падем то не разбиемса…». Возможно, именно свойственной ей религиозностью во многом определялось тщательное исполнение ею высоких обязанностей материнства и попечительства об экономическом благосостоянии своих детей.

При анализе известных нам исторических источников складывается впечатление, что после смерти мужа забота о детях составляла видимый смысл каждодневной жизни Елизаветы Николаевны Лихачевой. Люди, знавшие ее лично, считали, возможно, что быть матерью – это ее призвание. В письме от 14 января 1818 года княжна Прасковья Долгорукова, называвшая Елизавету Николаевну 2сестрицей», пытаясь убедить ее не пребывать в горестном расположении духа из-за болезни брата, советовала ей позаботиться о сохранении собственного здоровья и мотивировала свой совет следующими словами: «… вы мать семейства, ваша жизнь драгоценна и нужна для ваших детей…». Детей же у Елизаветы Николаевны Лихачевой было четверо: Григорий, Иван, Петр и Анна. Младших сыновей, даже тогда, когда они стали взрослыми людьми, она любовно называла «Ваничкой» и «Петрушей», а Григория – более сдержано «Гришей», вероятно, потому, что он был не только старшим среди ее детей, но и старшим мужчиной в семье.

В рамках русской православной культурной традиции существовало представление о том , что молитвы матери за своих детей имеют особую силу6 «…матерьня молитва от напастей избавит»1. Во время одного из военных походов сын Елизаветы Николаевны Лихачевой, Петр Васильевич Лихачев, оказался, видимо, в такой ситуации, когда его жизни угрожала реальная опасность. После того, как все закончилось для него благополучно, он написал об этом матушке. Она отвечала ему следующее: «Милой дурак мой Петруша. Писмо твое или лутче сказать описание твоего похода я получила. Что тебе сказать о тех чувств кои волновали мою душу читая оное. Матерь Божия и Михаило Архангел тебя спасли. Призывай их всегда напомощь и оне тебя сохранят…»2. Далее в том же письме Елизавета Николаевна сообщала сыну о переполнявших ее сердце чувствах радости и благодарности Богу: «… мои чувства и сердце так полно от радосте от тебя Господь сохранил что я невсилах етаго выразить не знаю как Бога благодарить…»1. Вслед за матушкой к Петру Васильевичу Лихачеву письменно обратились Д Сиковнина и В. Шарапова. Судя по словам последней, Елизавета Николаевна Лихачева горячо молилась о сохранении своего сына, что называется, целым и невредимым, и молитвы ее были услышаны: «Благодарение Господу что он вас спас, и что вы существуете, подлинно ето Молитвы Маминьки вашей Господь вас сохранил…»2.

Из того же письма Елизаветы Николаевны к Петру Васильевичу видно, что ее материнское попечение о детях, даже тогда, когда они уже стали взрослыми людьми, проявлялось в беспокойстве об их физическом здоровье («…Слава Богу ты жив, здоров ето главное для меня…»3), в сопереживании их жизненным успехам, например, служебным («… я тебя поздравляла с получением Милости Монаршей по высочайшему повелению ты произведен порутчиком…»)4, в постоянном желании видеться с ними («… Как бы мне хотелось стобои повидаться но ето я думаю невозможно…»5; «…очень бы хотелось тебя видеть…»6), в заботе о том, чтобы они имели достаточно материальных средств на свои повседневные расходы («… денег я тебе послала две тысячи рублей в Тульчин…»7), в нравственном назидании, целью кторого было уберечь их от пагубных пороков, таких как мотовство и пьянство («… только умоляю тебя и прошу неупотребляи деньги туда куда не должно…»8; «… ты часто ко мне пишишь об шемпанском вине Бога ради не привыкай…»9), в стремлении к тому, чтобы собрать их дома всех вместе и тем самым дать им возможность зримо ощутить единство семьи («Жду ваничху с часу на час как бы было хорошо ежелиб и ты прискакал к нам хочу ваничку послать к вашим довыдовым их нельзяли пееревести сына .»10), а также во всегдашним старании вести себя как можно более рачительно их хозяйственные дела («… дела ваши идут довольно хорошо постараюсь переслать тебе щеты кои мною получены…»11). Последнее обстоятельство было связано с тем, что, нахолдясь на военной службе, Иван Васильевич и Петр Васильевич Лихачевы, как и другие представители мужской части российского дворянства современной им эпохи, были оторваны от управления принадлежавшими им имениями и не занимались, во всяком случае регулярно, должной экономической деятельностью.

Однако не только служебная занятость являлась причиной того, что Елизавете Николаевне приходилось брать на себя каждодневные заботы об организации хозяйства семьи. По-видимому, эти заботы были связаны для нее не привычными, поскольку они легли на ее плечи сразу после смерти мужа, когда она невольно оказалась во главе управления большим имением, которое впоследствии должны были унаследовать ее в то время еще малолетние дети. Уже тогда она думала, в первую очередь, о соблюдении экономических интересов своих детей и об их будущем имущественном благосостоянии.

Вместе с тем, следует заметить, что участие Елизаветы Николаевны Лихачевой в делах управления хозяйством детей до момента достижения ими совершеннолетия формально было ограниченным в силу того, что согласно действовавшему в конце 18 – первой половины 19 века законодательству сироты и вдовы дворянского происхождения должны были находиться под официальной опекой1. Так, наблюдение за имуществом малолетних Лихачевых входило в компетенцию Кашинской дворянской опеки, куда 26 мая 1803 года Елизавета Николаевна обратилась с просьбой, аналогичной по содержанию той, которая до этого была изложена ею в документе, представленном на рассмотрение в Тверскую гражданскую палату, а именно : о выделении ей указанной части из состава имения, принадлежавшего ранее ею мужу. Как видно из поданного ею официального прошения, во владения Василия Ивановича Лихачева находилось 999 душ , что позволяет относить его к категории крупнопоместных дворян2. По закону Елизавета Николаевна Лихачева должна была получить, помимо одной четвертой части движимого, одну седьмую часть недвижимого имения мужа, что составляло 149 душ мужского пола и 151 душу женского пола из числа дворовых людей и крестьян. Поскольку само имение было рассредоточено по разным уездам Тверской губернии, то и указанную часть следовало выделить ей соответствующим образом, определив полагавшееся известное количество душ во всех населенных пунктах. Однако вместо этого Елизавета Николаевна Лихачева пожелала вступить во владение только ста душами из села Дьяково Кашинского уезда. Свое желание она объясняла тем, что имение ее детей находилось в исправном состоянии и не требовало дополнительных усилий по привидению его в должный порядок, а также боязнью быть заподозренной в стремлении к скорейшему разделу детьми и получению причитавшейся ей доли имущества мужа: «… я сообразуясь с обстоятельствами тогда и ныне к сему меня побуждающим нахожу, что мне во всей части каковая бы следовала по количеству имения за ним состояшаго к получению, на предметы благоустройства в прочем детей моих имении надобности не предвидится и того обстоятельствы не требуют, притом же чтоб не подать и поводу о моем к тому выделу непременном желании, то и почитаю за нужное только получить из показанного села Дьякова с деревнями не более как сто душ с владеемою ими на равне прочих крестьян землею и с пустошами…»1. Остальное из того, что ей полагалось по закону, Елизавета Николаевна намеревалась оформить как свою собственность только по достижении ее детьми совершеннолетнего возраста2.

Кашинская дворянская опека вынесла официальное заключение о том, что выделение вдове Лихачевой указанной части в полном объеме «не только к стороне малолетних детей ее безобидно, но и весьма выгодно3». Добровольное же сокращение ею на известный срок размеров причитавшейся ей указанной части было повлечь за собой общее увеличение количества поступавших в пользу ее детей доходов от имения, что расценивалось членами омпеки как проявление свойственных матери любви к своим чадам и заботы об их будущем благополучии: «… а как ныне она вдова Лихачева просит уже о выделе толко ей ста душ и с одною теми крестьянами владеемою наравне с прочими пахотною землею и пустошми следовательно тут еще и другая к ползе детей ее остается выгода в рассуждении собираемых с оставшихся у них во владении душ доходов каковое действие матери не иначе почесть должно как совершенною по любви ее к детям приверженностью…»4. С учетом этого Кашинской дворянской опекой была принята резолюция о том, что официально изложенная просьба Елизаветы Николаевны Лихачевой имеет под собой законное основание, суть ее не ущемляет имущественных интересов малолетних наследников имения и, потому, ее следует удовлетворить: «… а потому и сие количество и крестьян сто душ в одном месте по селу Дьякову з деревнями состоящих и просимых к выделу по рассмотрению дворянская опека находит требование в том ея просительницы по всегдашнему пребыванию ее в Кашинской округе не тоько согласно с законом но и с сие и выше значит с ползою и выгодами детей под попечительством находящихся а чрез то сохранится во владении их прочим имением порядок и благоустройство и со обоих сторон навсегда спокойствее, по каковым обстоятельствам о привидении сего мнения а госпожи вдовы Лихачевой прозбы к исполнению самым действием сия опека и неукоснили б отнестись в уездноой суд Кашинской…»1. 30 мая 1803 года в Тверскую гражданскую палату был направлен рапорт соответствующего содержания, после чего дело о выделении указанной части Лихачевой должно было поступить к производству в Кашинский уездный суд2.

Приведенные нами выше обстоятельства данного дела подлежат историко-культурному анализу не столько в имущественно-правовом плане, сколько в плане этическом. С юридической точки зрения выделение дворянской женщине после смерти мужа указной части из состава принадлежавшего ему при жизни движимого и недвижимого имения является вполне традиционной, восходящей к нормам Соборного Уложения 1649 года, мерой обеспечения ей условного минимального уровня материального благосостояния. Столь же привычным для российской дворянской социальной практики следует признать и тот факт, что указная часть вдовы, наряду с наследством, полученным ею от тех или иных кровных родственников, и приобретением, сделанным ею посредством покупки, была элементом ее собственного имущества, которым она могла распоряжаться самостоятельно, и, участие в делах управления которым превращало ее в экономически полноценную помещицу. Особого же комментария заслуживает, на наш взгляд, то обстоятельство, что Елизавета Николаевна Лихачева, имея официальное право вступить во владение предписанной ей по закону долей имения мужа в полном объеме, не стремилась к этому в условиях, когда это могло причинить ущерб будущему материальному благосостоянию ее малолетних детей, и предпочитала разделу единство семейной собственности. Вероятно, выделение небольшого количества крестьян из каждого отдельного населенного поместья представлялось ей экономически нецелесообразным. Ее материнское попечение о том, чтобы по возможности не нарушить целостность принадлежавшего ее детям имения, а вместе с тем и годами существовавший в нем уклад хозяйственной жизни, было, несомненно, сопряжено с известным самоотвержением и являлось плодом христианской любви, которая, по слову апостола Павла, «не ищет своего»1.

В дальнейшем недвижимая собственность Лихачевых, по-видимому, продолжала оставаться неразделенной и находилась официально в их совместном владении. Вообще в российской дворянской социальной практике раздел имущества между членами семьи обычно был приурочен к каким-то переломным моментам их жизни, таким как вступление в брак детей, смерть родителей. Причем формально родительское имение могло быть поделено между детьми духовном завещании и до наступления этих моментов, однако фактически этот раздел производился лишь тогда, когда завещание вступало в силу. При этом следует помнить, что нормы единонаследия и создания майоратных владений, официальные попытки законодательного учреждения которых осуществлялись в 18-19 веках по крайне мере дважды ( в 1714 и 1845 годах), не приживались на российской почве. Дворянство с неизменным постоянством желало делить свои имения равномерно между всеми детьми, обеспечивая тем самым каждому из них более или менее стабильное имущественной положение. Вместе с тем дробление имений могло приводить к утрате ими экономической жизнеспособности, поэтому в реальной хозяйственной практике предпочтение отдавалось управлению единым нерасчлененным имуществом семьи до тех пор, пока обстоятельства позволяли это делать. Если во главе семьи стояла мать-вдова, то, как правило, именно она руководила организацией всего хозяйства в имении, не подлежавшем фактическому разделу до конца ее жизни или до ее особого волеизъявления.

Согласно официальному документу, составленному 18 марта 1829 года, Елизавету Николаевну Лихачеву, имевшую недвижимую собственность и в личном владении, и в совместном владении с детьми, не обошла стороной характерная в целом для российского дворянства конца 18 – первой половины 19 века, в том числе и провинциального, проблема задолженности. В обеспечении займа, сделанного 27 июня 1825 года в Московском опекунском совете и составлявшего 47 тысяч рублей, ею было заложено имение, насчитывавшее 237 душ и включавшее в себя деревни Горбуново (42 души), Высоково (40 душ), Трубино (79 душ), село Лопково (27 душ), сельца Бяково (41 душа) и Софьино (8 душ) Кашинского уезда Тверской губернии2. 14 марта 1827 года Тверской гражданской палатой были выданы четыре официальных свидетельства об имениях, принадлежавших Елизавете Николаевне Лихачевой и ее детям: штабс-ротмистру Григорию Васильевичу Лихачеву, штабс-ротмистру Ивану Васильевичу Лихачеву, прапорщику Петру Васильевичу Лихачеву и Анне Васильевне Давыдовой, урожденной Лихачевой1. На основании одного из этих документов имение, состоявшее из деревень Вороново (107 душ), Бородино (36 душ), Абаково (55 душ) и Сухой ручей (67 душ) Новоторжского Уезда Тверской губернии и составлявшее в совокупности 295 душ, было заложено в Санкт-Петербургском опекунском совете в результате произведенного 14 апреля 1827 года займа в размере 56 тысячи рублей2. Три других свидетельства об имениях располагавшихся в Кашинском уезде Тверской губернии, одно, в деревнях Плечево (47 душ), Бузыково (20 душ) Доможирово (16 душ), Покров (6 душ) и Ромашино (30 душ), другое, в сельце Устиново (134 души), и, наконец, третье, в селе Дьяково (51 душа) и в деревнях Новинки (61 душа) и Высокое ( 2 души), и насчитывавших всего, соответственно, 119 душ, 134 души и 114 душ, по сведениям, которым Тверская гражданская палата располагала к 18 марта 1829 года, не представлялись Лихачевым в качестве формальных гарантий осуществления займов под заклад имущества3.

Факт того, что задолженность дворянства была распространенным явлением российской социальной действительности конца 18 – первой половины 19 века, находит известное подтверждение и в художественной прозе данного периода. Достаточно вспомнить одного из героев пушкинской повести «Барышня-крестьянка» – «Григория Ивановича Муромского, - который «промотав в Москве большую часть имения своего…, уехал… в последнюю свою деревню… и в деревне находил способ входить в новые долги»4. И хотя речь идет о мужчине, не хозяйствовавшем рачительно, а растратившем состояния, живя в столице, и возвратившемся в имение, но не сумевшем наладить в нем экономически эффективный порядок вследствие присущей ему «англомании» («Поля свои он обрабатывал он по английской методе: Но на чужой манер хлеб русский не родится, и , несмотря на значительное уменьшение расходов, доходы Григория Ивановича не прибавлялись…»5), мы понимаем, что образ этот отражает в целом социокультурную ситуацию в отношении задолженности представителей как мужской, так и женской части дворянства. Причем далеко не все дворяне, а тем более дворянки, что называется, «проматывали» свои владения. Напротив, многие из них, особенно жившие в провинции, стремились приумножить собственные состояния или по крайне мере вести хозяйство таким образом, чтобы получать более или менее стабильный доход. Однако в действительности им это не всегда удавалось, и потому они входили в долги с тем, чтобы получить дополнительные средства либо для вложения в имения с целью повысить их доходность, либо для обеспечения себе привычного уровня материального благосостояния. Судя по словам А. С. Пушкина из повести «Барышня-крестьянка», на рубеже 18 –19 веков опыт закладывания имений в опекунский совет еще только входил в социальную практику и в общественное сознание провинциального дворянства: «… Григорий Иванович Муромский … почитался человеком не глупым, ибо первый из помещиков своей губернии догадался заложить имение в Опекунский совет : оборот, казавшийся в то время чрезвычайно сложным и смелым1». Но уже в течение нескольких ближайших десятилетий этот опыт настолько укоренился и получил настолько широкое распространение6, что стал вполне обычным делом, не вызывавшим никакого недоумения со стороны провинциальной дворянской общественности.

По-видимому, в первой половине 19 века даже таким крупным помещицам, какой, судя по всему, являлась Елизавета Николаевна Лихачева, не удавалось отыскать настолько эффективные способы хозяйствования, чтобы не входить в долги. Для того, чтобы по крайне мере иметь возможность расплачиваться с последними, они обращались к другим видам экономической деятельности, доходы от которых были более высокими. Так, Елизавета Николаевна распоряжалась делами двух принадлежавших Лихачевым винокуренных заводов в Ярославской губернии, а также делами питейных сборов, продолжая тем не менее интересоваться покупкой имений, хозяйственное освоение которых относилось к традиционной сфере занятий российского провинциального дворянства.

Говоря более подробно об экономической стороне ее повседневной деятельности, следует отметить то обстоятельство, что, по-видимому, именно она определяла всю вообще стратегию ведения общесемейного хозяйства. Руководя обширным хозяйственным образованием, рассредоточенным в 20-е годы 19 века не только по разным уездам, но и по разным губерниям, Елизавета Николаевна Лихачева вынуждена была полагаться на конкретные действия своих управляющих, представлявших ей периодически письменные отчеты о состоянии текущих дел. На основании поступавших от них сведений она могла время от времени извещать своих сыновей о финансовом положении семьи. При этом сама она с большим недоверием относилась к подававшимся ей сводкам наличного капитала, что впрочем не мешало ей положительно отзываться о том или ином управляющем.

Попечение Елизаветы Николаевны Лихачевой о сохранении экономической жизнеспособности имения выражалось среди прочего в том, что она переписывалась со своими управляющими, подробно информировавшими ее о ходе всех дел во вверенных их смотрению поместьях, давала им указания и рекомендации по наиболее оптимальному, с ее точки зрения, ведению хозяйства, осуществляла учет доходов и расходов, следя за тем, чтобы их соотношение не свидетельствовало о снижении общего уровня рентабельности семейных владений. Весьма продуктивной, по-видимому, была ее переписка с управляющим Дмитрием Юрьеневым, который 17 августа 1829 года из села Сосновец Ярославской губернии сообщал ей о покупке двенадцати тысяч кулей хлеба для двух принадлежавших Лихачевым винокуренных заводов, о сроках и способах доставки этого хлеба в Рыбинск, о «ходе питейных сборов» и о предоставлении ей соответствующих ведомостей за 1828 и 1829 годы. В том же письме он обрисовывал ей ситуацию с хлебом, необходимым, по его мнению, для «полного винокурения»: кроме остававшихся с прошлого года шести с половиной тысяч кулей и кроме вновь купленных двенадцати тысяч кулей нужно было приобрести еще три тысячи кулей. По словам управляющего, хлеб в тот момент в Рыбинске стоил 6 рублей 50 копеек за один куль1. Вероятно, данная цена считалась им приемлемой, почему он и спрашивал у Елизаветы Николаевны разрешение на то, чтобы продолжить закупку хлеба, не дожидаясь приезда Григория Васильевича Лихачева, который, по-видимому, вышел в отставку до 1829 года и в это время уже принимал активное участие в хозяйственной жизни семьи. При этом управляющий приводил свои доводы о том, что откладывание приобретения необходимого хлеба до октября, когда должен был возвратиться Григорий Васильевич, угрожало увеличением стоимости его транспортировки на заводы, поскольку доставить его водным путем из Рыбинска в деревню Ворону будет уже невозможно2.

Наряду с анализом хозяйственных занятий Елизаветы Николаевны Лихачевой особое значение для реконструкции ее культурного облика может приобрести характеристика отношения ее к людям, окружавшим так или иначе ее в повседневной жизни. На основании имеющихся в нашем распоряжении писем невозможно выявить всю совокупность ее родственных связей и тем более весь круг ее знакомств. Тем не менее отношение ее к родственникам и знакомым поддается в целом историко-культурному описанию.

В письме от 14 января 1818 года княжна Прасковья Долгорукова указывала на особую привязанность Елизаветы Лихачевой к своим родным: «С сердечным прискорбием узнала я о болезни братца вашего, и зная ваше сердце и привязанность вашу к родным чувствую ваше груное

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: