Изучение бытования традиционных высказываний в произведениях русской литературы на примере повестей И.С. Шмелева
Источником многих форм благопожеланий послужили православные формы благословений. «Слово благословение происходит от благого слова, означает вообще выражение одобрения и благопожелания; на языке Священного писания и Церкви слово это имеет еще значение освящения и благотворения» (О священническом благословении, 2001, 6). Когда Иисус Христос посылал Своих учеников проповедовать слово Божие, Он говорил им: «А входя в дом, приветствуйте его, говоря: “Мир дому сему”; и если дом будет достоин, то мир ваш придет на него, если же не будет достоин, то мир ваш к вам возвратиться» (Мф. 10, 12-13) (Библия, 1996, 1023).
«Благословение как таковое ведет свое начало с самой глубокой древности. Так, в Книге Бытия говориться, что по создании тварей Бог благословил их и сказал: «плодитесь и размножайтесь» (Быт.1, 22). Свое благословение Бог неоднократно повторял затем Ною, Аврааму, Исааку, Иакову. «Благословил вся патриархи, благословил Иосифа и жену его Асенефу, Моисея и Салфиру, Иоакима и Анну, Захарию и Елисавет» (молитва при венчании). Итак, благословением Божием называется промыслительное действие силы или благодати Божией, которым восполняются, обновляются и направляются ко благу и счастью жизнь, силы и действия созданий Божиих. Само собою разумеется, что под благословляющей Десницей Всевышнего все живет, движется и существует; но откуда известно, что эта творческая сила благословения Божия дарована и людям? Она дарована, во-первых, родителям по отношению к детям, как происшедшим от своих плотских родителей. Так, патриарх Иаков, благословляя своих детей, возложил на них руки (Быт., гл. 48, 49). Сила благословения Божия дарована и священству: Церкви Божией по отношению к чадам Церкви. Право благословения есть священный дар, сообщаемый пастырям Церкви Христовой вместе с властью. По слову апостола, “меньшей благословляется большим” (Евр. 7,7)» (О священническом благословении, 2001, 64).
Слово «благословение» встречается в самых ранних памятниках письменности Древней Руси. Вот какое толкование этому слову дает В.И. Даль в «Толковом словаре живого великорусского языка»: «Благословение ср. действие по глаголу благословлять: возвеличивание, изъявление признательности; пожелание всех благ; любовное наделение кого-то чем-то; соизволение на что; разрешение; осенение крестным знаменем или иконою; освящение» (Даль, 1998, 1, 94). «Благословить, – читаем в «Кратком этимологическом словаре», – заимствовано из ст.-сл. языка. Сь.-сл. благословити – словообразовательная калька греч. eulogein. Благословить буквально значит “хорошо о ком-то говорить” (Шанский, Иванов, Шанская, 1971, 48). Слово это сохранило свое исконное значение и до наших дней: «Благословение – возглас священника или архиерея, которым начинается богослужение; осенение крестным знаменем верующих, совершаемое священником или архиереем в определенные моменты богослужения с возгласом “Мир всем”; напутственное пожелание благополучия, удачи, успеха, благословения дают обычно духовные лица прихожанам или младшим по сану; родители – детям; старшие – младшим по возрасту, положению. В обиходе благословением называют всякое разрешение, напутствие, пожелание удачи» (Балакай, 2001, 52).
«В языке высказывания-благословения, часто буквально совпадая с благопожеланиями («Мир вам», «Вечная память», «Многая лета»), отличаются от последних особенным сверхъязыковым содержанием, а также ограниченностью и авторитарностью круга произносимых их лиц: «Благослови меня»,– он сказал. «Бог благословит доброе творить». («Жизнеописание преподобного Амвросия Оптинского»). Благопожелания отличаются от благословений и общеупотребительностью, и чисто языковым значением» (Плешакова, 1997, 6). Иногда бывает трудно отличить друг от друга благопожелания и благословения. Связано это с тем, что многие благопожелания возникли из устойчивых формул благословений, главенствующая роль в различении этих речений принадлежит внелингвистическому фактору: исходят ли слова пожелания от человека, имеющего право благословлять или нет… Если действительно первое – пред нами благословение, если второе – благопожелание. «Однако в народном сознании и простое благопожелание ставится высоко – “Спасибо великое дело. Великое слово: спасибо” (В.И. Даль). Поэтому благословляющая сила благопожеланий не может быть отвергнута. В народном понимании благопожелания примыкали к благословениям, хотя и не были тождественны им» (Плешакова, 1997, 6).
Как правило, исследуя проблемы речевой коммуникации, лингвисты выделяют способ соотнесения высказывания с интересами говорящего и слушающего. Благопожелания и благословения всегда представляют собой высказывания в интересах адресата. Но возможно и такое – положительная характеристика «в интересах адресата» меняется на отрицательную «против интересов адресата», тогда появляется другой вид речений, который можно называть проклятья.
В.И. Даль в своем «Толковом словаре» дает такое определение этому слову: «Проклятие – действие по глаголу проклинать, проклясть кого, црк. предать анафеме, отлучить от церкви; в гражд. быту: лишать благоволения; изгонять от себя, лишая наследия и всякого общения; ругать, поносить, призывать на кого бедствия, желать кому зла, ненавидеть» (Даль, 1998, 3, 490). Современный толковый словарь С.И. Ожегова и Н.Ю. Шведовой так объясняет это слово: «Проклятие – официальное отлучение от церкви, анафема; крайнее и бесповоротное осуждение; бранное слово, выражение негодования» (Ожегов, Шведова, 1997, 613).
Одно из распространенных в языке проклятий – анафемствование. «Анафема, – читаем в «Толковом словаре» В.И. Даля, – церковное проклятие, отлучение от церкви, отвержение обществом верующих; брань, проклятие» (Даль, 1998, 1, 16). «Анафема – означает отлучение от сообщества церковного и, следовательно, от общения веры и спасительных таинств, оно есть предание отлученного на суд Божий. В такой же силе на соборах сказана анафема не покаявшимся еретикам» (Дьяченко, 1900, 16). Историко-этимологические и фразеологические словари дают этому слову такие характеристики: «Анафема – проклятие, отлучение от церкви, из греч. языка, др.-русск. ана0ема» (Фасмер, 1989,1, 77); «Анафема – предавать анафеме – проклинать, отлучать от церкви; клеймить, подвергать осуждению, крайне резко осуждать кого-либо. Первоначально (в церковной литературе) предать анафеме – «отлучить от церкви, проклясть» (Бирих, Мокиенко, Степанова, 1999, 25); «Анафема – отлучение от церкви, проклятие, ругательство» (Иллюстрированный словарь забытых и трудных слов из произведений русской литературы XVIII-XIX веков, 1998, 15).
Под «проклятиями», таким образом, можно понимать высказывания, представляющие пожелания какого-либо зла в чей-нибудь адрес. Такие как, например: «Чтоб ты лопнул!», «Чтоб тебе пусто было!», «Пусть вихрь тебя унесет», «Будь ты проклят!» и т. д.
Обращает на себя внимание и тот факт, что многие проклятья по морфологическому составу тождественны благопожеланиям, а по коммуникативному намерению представляют собой антонимичные благопожеланиям высказывания, несущие негативную оценку, в этом мы можем убедиться проанализировав лексический состав благопожеланий и проклятий: «благо-зло», «спаси, сохрани– будь ты проклят, неладен» и т. д.
По признаку соотнесенности с интересами адресата можно объединить между собой еще несколько видов речений, это приветствия, благодарения, советы и наставления и просьбы.
Приветствиями мы называем выражения, произносимые согласно речевому этикету, в знак признания, доброго расположения при встрече или расставании, все они призваны служить интересам адресата, часто приветствия могут сопровождаться невербальными средствами: рукопожатием, взмахом руки, поклоном. «Приветствие – обращение к кому-нибудь с приветом; речь с выражением добрых пожеланий, расположения» (Ожегов, Шведова, 1997, 588). В приветствиях отражается благопожелательная шкала ценностей, признанных абсолютными – жизнь, здоровье, счастливое время, удача, успех: «Здравствуйте!», «Доброго здоровья!», «С добрым утром!», «Добрый день!» и др. Наибольшее распространение получило в приветствиях слово «здравствуйте». Мы находим его и в «Толковом словаре» В.И. Даля: «Здоровье – состояние животного тела, когда все жизненные отправления идут в полном порядке» (Даль, 1998, 1, 75). В приветствиях проявляются и социальные отношения людей, возрастная и социальная соподчиненность (младший приветствует старшего, подчиненный – руководителя, бедный проситель – богатого и т. д.).
По коммуникативному намерению родственны приветствиям и благодарения. Под благодарениями мы понимаем высказывания, служащие для выражения чувств благодарности. «Благодарение – действие благодарящего, изъявление спасиба, признательности» (Даль, 1998, 1, 92); «Благодарение – слова, выражающие чувство признательности к кому-нибудь за оказанное добро, внимание, услугу» (Ожегов, Шведова, 1997, 49).
И приветствия, и благодарения призваны выразить благопожелательное отношение говорящего к адресату высказывания, «засвидетельствовать ему свое почтение». Эти выражения представляют собой строгие формулы речевого этикета, выработанными веками и используемые в определенных жизненных ситуациях.
Наставлениями мы можем назвать такие побудительные высказывания в интересах адресата, которыми старшие назидают младших. «Наставление – поучение, руководство, инструкция, наказ» (Даль, 1998, 2, 474); «Наставление – настоятельный совет, поучение» (Ожегов, Шведова, 1997, 394). Вот какой пример наставления мы встречаем в повести А.С. Пушкина «Капитанская дочка»: «Батюшка сказал мне: «Прощай, Петр. Служи верно, кому присягнешь; слушайся начальников; за их лаской не гоняйся; на службу не напрашивайся; от службы не отговаривайся; и помни пословицу: береги платье снову, а честь смолоду» (Пушкин, 1964, 6, 398).
Близки по значению к наставлениям и советы, они представляют собой такие же побудительные высказывания в интересах адресата, в которых содержится указание, поучение как следует поступать в той или иной ситуации, с той лишь разницей, что передаются советы не от старшего к младшему, а от равного-равному. «Совет – действие по глаголу советовать – научить, наставить, дать ума, высказать свое мнение о том, как быть и что делать, внушать кому-то как поступать» (Даль, 1998, 4, 256); «Совет – мнение, высказанное кому-то по поводу того, как быть, что сделать, наставление, указание» (Ожегов, Шведова, 1997, 741). Например, в «Толковом словаре» В.И. Даля читаем: «Мой совет тебе: живи смекая себя, а за другими не тянись» (Даль, 1998, 4, 256). Советы можно разделить на два вида:
Советы, предостерегающие от чего-либо, рекомендующие не делать чего-либо;
Советы, рекомендующие сделать так, а не иначе.
Просьбы – это еще один вид традиционных речений. Под просьбами понимаем такие высказывания, которые призывают собеседника сделать какое-то благо говорящему, помочь ему в чем-то, простить за что-то. «Просьба, – читаем в «Толковом словаре» В.И. Даля, – действие по глаголу просить – склонять к исполнению своих желаний, молить, ублажать, убеждать исполнить что или согласиться на что; кучиться, докучать, добиваться в чем чьего согласия. Просить прощения – виниться, кается» (Даль, 1998, 4, 256). «Просьба – обращение к кому-нибудь, призывающее удовлетворить какие-нибудь нужды, желания» (Ожегов, Шведова, 1997, 623).
Еще одну разновидность традиционных высказываний мы можем обозначить как предсказания.
Под предсказаниями понимаются высказывания, которые являются сообщением говорящего о неизвестных другим будущих событиях и обстоятельствах, предвидимых говорящим. «Предсказание – действие по глаголу предсказывать – предвещать, прорицать, пророчествовать, предрекать, предвозвещать» (Даль, 1998, 3, 388); «Предсказание – то, что предсказано» (Ожегов, Шведова, 1997, 581).
Рассматривая высказывания, обозначенные нами как традиционные, мы не можем не обратить внимания на то, что многие из них связаны с основными единицами русской невербальной кинетической (жестовой) системы. Авторы современного «Словаря языка русских жестов» (С.А. Григорьева, Н.В. Григорьев, Г.Е. Крейдман) выделяют два семантических типа жестов: коммуникативные и симптомеатические, в подкласс коммуникативных кинем они относят этикетные жесты. Этикетные жесты «исполняются в конкретных строго фиксированных ситуациях в качестве элемента, передающего либо информацию о строе коллектива, в который включен жестикулирующий, либо информацию о типе разговорной ситуации. Этикетные жесты могут сопровождать речь, употребляясь как иллюстрация и подчеркивая ритуал вербальной коммуникации. Так, русские этикетные речевые формы приветствия и прощания (слова «Здравствуйте», «Добрый день», «До свидания») сочетаются с определенными жестами и позами (улыбкой, протягиванием руки, поклоном и др.)» (Григорьева, Григорьев, Крейдман, 2001, 19).
Таким образом, мы рассмотрели десять типов традиционных высказываний, издавна бытующих в русском языке. Выражения эти активно используются всеми носителями языка в повседневной жизни, мы можем встретить примеры таких высказываний и в русской классической литературе. Богат ими и язык произведений И.А. Шмелева, в частности язык автобиографических повестей писателя – «Лето Господня» и «Богомолья».
Глава 2. Русская речь в прозе И.С.Шмелева
2.1 Своеобразие личности и творчества И.С.Шмелева
За последние десятилетия имя замечательного русского писателя Ивана Сергеевича Шмелева (1873-1950гг.) стало известно широкой читательской аудитории всей России. Его произведения привлекают искренностью и теплотою повествования, точностью и красочностью описаний, бытовых зарисовок, глубиною авторской мысли, а главное – христианской концепцией мира и человека.
Писателю выпало жить в трудные для России времена, и вместе со своею страной он разделил многие ее скорби и горести…
Иван Сергеевич Шмелев родился 3 октября 1873 года в старинной купеческой семье, зажиточной, но не богатой. Предки его вышли из московских старообрядцев и славились как знатоки веры и Писания. Детство, проведенное в Замоскворечье, общение с простым людом – работниками отца – «во дворе» дома стало главным источником творчества Шмелева. «Во дворе было много ремесленников — бараночников, сапожников, скорняков, портных, – вспоминал Иван Сергеевич в автобиографии. – Они дали мне много слов, много неопределенных чувствований и опыта. Двор наш для меня явился первой школой жизни — самой важной и мудрой. Здесь получались тысячи толчков для мысли. И все то, что теплого бьется в душе, что заставляет жалеть и негодовать, думать и чувствовать, я получил от сотен простых людей с мозолистыми руками и добрыми для меня, ребенка, глазами» (Шмелев, 1996, 501).
Писать Шмелев начал рано, еще в гимназические годы. Окончив в 1898 году юридический факультет Московского университета, будущий писатель недолго оставался на службе: творчество привлекало молодого человека. Вскоре он всецело отдался литературному труду. Его ранние (дореволюционные) произведения, особенно повесть «Человек из ресторана» (1910), приобрели всероссийскую известность. Шмелев печатался в крупнейших российских газетах, входил в «Книгоиздательство писателей в Москве», выпустил восьмитомное собрание своих произведений и редактировал сборники «Слово». И.А.Бунин, И.А.Белоусов, Б.К.Зайцев, В.В.Вересаев, С.Н.Сергеев-Ценский, А.С.Серафимович, Л.А.Андреев – вот круг его друзей и единомышленников.
Но привычный уклад жизни был разбит в 1917 году. Грянула февральская, а затем и октябрьская революции… Шмелев вместе со всем русским обществом пережил в революционные годы настоящую духовную и личную трагедию. Несмотря ни на что, покидать родину писатель не хотел. Вместе с семьей он переселился в Крым, надеясь на скорое окончание гражданской войны, но там ему пришлось пережить страшную потерю – расстрел в 1921 году единственного сына Сергея – офицера Белой армии, поверившего в амнистию и добровольно сдавшегося большевикам. Смерть сына потрясла Шмелева. Он тщетно искал его могилу, сам чуть не погиб во время крымского голода зимой 1921 года. После нескольких лет скитаний по России Шмелевы были вынуждены эмигрировать. События, пережитые страной в эти годы: голод, красный террор – Шмелев описал потом в эпопее «Солнце мертвых» (1923), которую его друзья сравнивали с плачем библейского пророка Иеремии о разрушенном Иерусалиме (Плач, 1-5).
В 20-30-е годы русские писатели-эмигранты во многих своих произведениях размышляли о трагической судьбе России, о ее прошлом и настоящем, пытаясь понять, какие причины вызвали революцию и крах прежней жизни. «Писатели первой волны русской эмиграции многочисленны и самобытны, но есть одна тема, которая нашла отражение в творчестве каждого из них. Это тема России, – читаем в статье Н.И. Пак «Пути обретения России в произведениях Б.К. Зайцева и И.С. Шмелева» (2000) . – Тоска по утраченной родине объединяла всех, многие до конца дней жили надеждой на возвращение. Но Россия оставалась в воспоминаниях и мечтах. И мечты эти были не бесплодны. Творческое сознание писателей воплотило их в яркие художественные образы: шел процесс своеобразного обретения утраченной родины, она возрождалась на страницах их произведений. Показателен характер нового обретения России: писатели открывают для себя Святую Русь. <…> Религиозная концепция способствовала обращению писателей к традициям древнерусской литературы, хранительнице наиболее адекватных художественных форм отражения религиозно-символического мировоззрения. Писатели обратились к темам и образам древней Руси, к содержательно-сущностной стороне, к поэтике и традициям древнерусской литературы и по-своему развили их» (Пак, 2000, 34).
Тема России, судьбы ее народа всегда были центральными в творчестве Ивана Сергеевича Шмелева. В духовную силу страны, ее народа он верил безмерно. «Среди зарубежных русских писателей Иван Сергеевич Шмелев — самый русский. Ни на минуту в своем душевном горении он не перестает думать о России и мучиться ее несчастьями» (Шмелев, 1996, 3) , – говорил о нем Константин Бальмонт. Оказавшись во Франции, Иван Сергеевич старался сохранить в душе образ прежней России, утраченной Святой Руси, и рассказать о нем своим современникам. Уже в 1925 году писатель сообщил П.Б. Струве, главному редактору крупнейшей эмигрантской газеты «Возрождение»: «В записях и в памяти есть много кусков, — они как-нибудь свяжутся книгой (в параллель «Солнцу мертвых»). Может, эта книга будет — «Солнцем живых» — это для меня, конечно. В прошлом у всех нас, в России, было много ЖИВОГО и подлинно светлого, что, быть может, навсегда утрачено. Но оно БЫЛО» (Шмелев, 1996, 8). «И вот о том, что было, что «живет — как росток в терне, ждет» — Шмелев и захотел напомнить русским людям, рассказать русским детям за границей, – считает Е.А.Осьмина, автор статьи «Радости и скорби Ивана Шмелева» (1996).– Показать истинную Россию, нетленный ее облик — когда сейчас там льется кровь и творятся беззакония — вот задача Шмелева. Чтобы знать: что возрождать, к чему стремиться. А «нетленный облик», русская идея, идеал для Шмелева — это вера православная. Вера, которая здесь, в эмиграции, осталась единственным напоминанием о России, единственным нежным утешением для изгнанников. Вера, которая строила и направляла всю прошлую многовековую жизнь, давала ей основу и подлинность; была сердцем национальной культуры и стержнем для русской души. Именно об этом — большинство публицистических статей Шмелева начала двадцатых годов: «Душа России», «Пути мертвые и живые», «Убийство», «Христос Воскрес»... В газетах же Шмелев начал писать очерки под определенный православный праздник — о том, как он отмечался в России. Первый из них: «Наше Рождество. Русским детям» появился 7 января 1928 года в «Возрождении»… За ним последовали — «Наша Масленица», «Наша Пасха». Шмелев избрал форму сказа от лица маленького ребенка — и потому, что обращался к детям эмиграции, желая им передать «хранимую в сердце» Россию (был у него и конкретный адресат — крестник и родственник Ив Жантийом), и потому, что ребенок больше занят другими, нежели собой, чужд рефлексии, а значит, чище, полнее, яснее воспринимает окружающий мир, который и предстает перед читателем во всей полноте, яркости и истине» (Осьмина, 1996, 8-9).
Именно в это время Иван Сергеевич Шмелев начинает работу над двумя своими знаменитыми автобиографическими повестями – «Лето Господне» (1927 - 1948) и «Богомолье» (1931).
2.2 «Лето Господне» и «Богомолье» как автобиографические повести
Повесть «Лето Господне», «книга трепетная и молитвенная, поющая и благоуханная» (Ильин, 1993, 123), занимает особое место в русской автобиографической прозе XX века. Это произведение не только по-новому освещает тему детства, но и открывает новые для этого жанра повествовательные формы. «Вот дар большого русского художника, – говорил об этой книге философ Иван Александрович Ильин – близкий друг и единомышленник писателя. – Книга, которая никогда не забудется в истории русской словесности и в истории самой России... Грань и событие в движении русского национального самосознания Сразу художественный и религиозный акт» (там же, 124).
Название книги многозначно (Лк. 4, 14-19) и носит цитатный характер. Оно восходит к Евангелию от Луки и – опосредованно – к книге пророка Исайи: «И возвратился Иисус в силе духа в Галилею; и разнеслась молва о Нем по всей окрестной стране. Он учил в синагогах их, и ото всех был прославляем. И пришел в Назарет, где был воспитан, и вошел, по обыкновению Своему, в день субботний в синагогу, и встал читать. Ему подали книгу пророка Исаии; и Он, раскрыв книгу, нашёл место, где было написано: Дух Господень на Мне; ибо Он помазал Меня благовествовать нищим и послал Меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать пленным освобождение, слепым прозрение, отпустить измученных на свободу, проповедовать лето Господне благоприятное» (Лк. 4, 14 -19) (Библия, 1996, 1087). Этот евангельский текст читается на богослужении в начале церковного года (1(14) сентября).
В обобщённом комментарии М.М. Дунаева к данному евангельскому тексту читаем: «Евангелист, говоря, что Христос, как только раскрыл книгу, так тотчас нашёл нужный Ему отдел, очевидно, этим хочет отметить, что книга Исаии раскрылась не случайно на известном листе, а что здесь дело Божественного Промысла. Конечно, под этим «летом» разумеется Мессианское время спасения для народа Израильского и для всего человечества» (Дунаев, 2002, 821-822). «Книга Шмелева тоже есть книга о Промыслительной Божьей помощи человеку в деле его спасения, - отмечает М.М. Дунаев в своей книге «Вера в горниле сомнений». – О пребывании в мире Христа ради спасения человека. И не случайно начинается «Лето Господне» с Чистого Понедельника, с Великого Поста, с очищения души через духовное переживание сорокадневного поста… В «Лете Господнем» укрепляется вера человека, питающая дух его» (там же).
Повесть строится как объединение ряда рассказов, посвященных детству писателя, и состоит из трех частей: «Праздники» - «Радости» - «Скорби». Все главы «Лета Господня» (а всего их — сорок одна) организованы вокруг одного стержня — годового круговорота, причем календарному году со сменой сезонов соответствует церковный календарь «лета Господня благоприятного»: время в произведении циклично и воплощает идею вечного возвращения; в тексте повести следуют друг за другом описания великих и двунадесятых праздников, праздников в честь святых и праздников, связанных с чтимыми иконами. «Годовое вращение, этот столь привычный для нас и столь значительный для нас в нашей жизни ритм жизни, имеет в России свою внутреннюю, сразу климатически-бытовую и религиозно-обрядовую связь. И вот, в русской литературе впервые изображается этот сложный организм, в котором движение материального Солнца и движение духовно-религиозного Солнца срастаются и сплетаются в единый жизненный ход. Два солнца ходят по русскому небу: солнце планетное, давшее нам бурную весну, каленое лето, прощальную красавицу-осень, строго-грозную, но прекрасную и благодатную белую зиму; - и другое солнце, духовно-православное, дававшее нам весною праздник светлого, очистительного Христова Воскресения, летом и осенью праздники жизненного и природного благословения, зимою, в стужу обетованное Рождество и духовно бодрящее Крещение. И вот Шмелев показывает нам и всему остальному миру, как русская душа, веками строя Россию, наполнила эти сроки Года Господня своим трудом и своей молитвой» (Ильин, 1996, 6, 381). Последовательность праздников определяет движение времени в тексте и переход от одной главы к другой. Третья часть книги – «Скорби» – противопоставляется двум первым; в центре ее – личная трагедия, смерть отца, которая служит знаком конца детства героя. Таким образом, в повести соотносятся два образа времени: праздник как проявление совершенства и мир в его ограниченности и смертности. Ощущение радости сменяется скорбью, печалью мира.
Повествование ведется от лица шестилетнего ребенка, чья наивная непосредственность и искренность дают оценку всем явлениям жизни. Детская душа доверчиво раскрывается для восприятия мира. Мир для ребенка наполнен божественной значительностью. Все, что относится к богослужению и молитве,— все ощущается им как священное. На Троицу маленький герой видит себя и свое окружение по-новому: и двор, и мир за домом — новыми глазами. Все освящается от молитвы — и жизнь, и двор, и животные, и яблоки, и самый воздух. Так открываются духовные очи ребенка. Постепенно Ваня понимает, что всех людей, живущих рядом с ним, объединяет «светлое, выше всего на свете – Бог». Он чувствует эту связь со всеми: «Всё и все были со мной связаны, и я был связан со всеми; от нищего старика на кухне, зашедшего на убогий блин, до незнакомой тройки, умчавшейся в темноту со звоном» (Сорокина, 1994, 284). В речах маленького Вани сквозит речь взрослых: отца, Горкина, приказчика Василь Васильевича… Их движения видятся глазами ребенка, их слова слышатся его ушами. Но иногда встречаются фразы, за которыми стоит не маленький Ваня, а уже пожилой писатель-эмигрант Иван Сергеевич Шмелев: «Сумеречное небо, тающий липкий снег, призывающий благовест… Как это давно было! Теплый, словно весенний ветерок… - я и теперь слышу его в сердце…Я оглядываюсь на Кремль: золотиться Иван Великий – колокол томительно позывает – по-мни! … Помню» (Шмелев, 1996, 45). С этими словами в произведение входит одна из главных тем повести – тема памяти. Связан с ней и эпиграф книги из А.С. Пушкина:
Два чувства дивно близки нам –
В них обретает сердце пищу –
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам.
«Конец «Лета Господня» – смерть отца ведет к «отеческим гробам», а сама книга – воплощенная в слове любовь к родному пепелищу, – пишет Сергей Федякин в своей статье «Иван Сергеевич Шмелев». – Причем любовь столь мощная, что способна воскресить прошлое, сделать его ощутимым и поразительно узнаваемым. Недаром критики обнаружили у Шмелева память «ясновидца» (Федякин, 2002, 172).
Художественный мир повести мифологичен: реален и одновременно сказочно идеален. Это и мир дореволюционной Москвы, и золотое тридесятое царство счастья. Он воплощает народные представления о счастливом мире, золотом веке. Мир человеческий и высший божественный мир не обособлены друг от друга. Любовь к земному царству освящена устремленностью к царству небесному, и, наоборот, высшие духовные ценности воплощаются в мире материальном, видимом, находят основу в прочном и богатом старорусском быте.
«Темы