Изучение бытования традиционных высказываний в произведениях русской литературы на примере повестей И.С. Шмелева
Образ Михаила Панкратовича Горкина является одним из центральных в повести. Именно этот старый плотник, служивший семье Шмелевых долгие годы, истинно верующий, православный человек, носитель старинных народных традиций, народного миропонимания и святости, открывает для маленького Вани всю красоту и мудрость Божьего мира, учит его жизненным законам, объясняет значение праздников и важность соблюдения православных обрядов и старых обычаев. При этом народное мировосприятие характерно для Горкина — вплоть до типичного переплетения элементов веры и суеверия, о чем с доброй улыбкой вспоминает Шмелев. Горкин обладает философской мудростью, которая вытекает из его связи со своим народом, страной, религией. Сама его внешность является образцом святости для ребенка: «Горкин… он совсем святой — старенький и сухой, как все святые. И еще плотник, а из плотников много самых больших Святых: и Сергий Преподобный был плотником, и Святой Иосиф».
До Шмелева мир русского купечества был известен по знаменитой «Грозе» Островского и истолкован как «темное царство». Писатель не только сумел оправдать купеческое сословие, к которому и сам принадлежал, но и возвысится над правдой сословной до правды народной. Он стал воскресителем в слове той России, где правда пронизывает всю жизнь людей – от быта до помыслов духа и где само слово «правда» почти сливается со словом «праведность».
И.С. Шмелев писал о своей книге «Лето Господне»: «В ней я показываю лицо святой Руси, которую я ношу в своем сердце Россию, которая заглянула в мою детскую душу» (Сорокина, 1994, 283). В каждой главе писатель дает образ родины – не той, что менялась от столетия к столетью, но «России вечной», в которой силен дух Святой Руси и контуры которой неизбежно проступают через Россию всех времен – и петровскую, и екатерининскую, и советскую. Без памяти о прошлом невозможно ни настоящее, ни будущее. Поэтому столь велика просветляющая сила повести. «Надо утешаться, очищаться и лечиться ею» (Ефимова, 1992, 3- 4, 11), – писал И.А.Ильин об этой книге, и, наверное, с ним согласились бы многие почитатели таланта И.С. Шмелева.
Мысленно писатель не раз возвращался к дорогим для него местам. Такое возвращение, особенно характерное для его автобиографической прозы, произошло и в повести «Богомолье», связанной с «Летом Господним» ведущими действующими лицами, а отчасти — и местом действия. Если «Лето Господне», можно сказать, бесфабульный жанр, представляющий собою ряд зарисовок-очерков, объединенных круговоротом православного календарного года, то «Богомолье» близко по жанру древнерусским хождениям. Двенадцать глав повести скреплены уже событийной ситуацией — богомольем, паломничеством из Замоскворечья в Троице-Сергиеву Лавру. Обе вещи органически связаны центральным героем — ребенком-рассказчиком. Характеры, с которыми читатель уже познакомился в «Лете Господнем», выступают в «Богомолье» более рельефно. Образ Горкина, блюстителя древнего благочестия, дорисовывается окончательно. Он решил наконец, что наступила пора и о душе потрудиться и исполнить долго откладываемое желание сходить на богомолье в Троице-Сергиеву Лавру поклониться преподобному Сергию Радонежскому. С ним вместе идут маленький Ваня, Домна Панферовна с внучкой Анютой, старый кучер Антип и Федя — бараночник, молодой красивый парень, тайным желанием которого было стать послушником в монастыре.
Движение в повести медленное: именно так неторопливо, ходили русские паломники с незапамятных времен. И постепенно, шаг за шагом, перед маленьким героем Шмелева открывается большой, ранее незнакомый ему мир. Дорожные сцены сменяют одна другую, писатель создает своего рода напряжение в движении сюжетного действия, выделив судьбы трех богомольцев, ищущих помощи от Преподобного Сергия: парализованного парня из-под Орла, немой молодухи из Рязани, которая заспала своего первого младенца и с тех пор лишилась дара речи, и бараночника Феди. Прослеживая путь богомольцев в Троице-Сергиеву Лавру, Шмелев постоянно напоминает, что возвышенное, духовно значимое в жизни человека сосуществует с повседневным, земным бытом. «Богомолье! Оно выражает само естество России – и пространственное, и духовное, – отзывался об этом произведении Иван Ильин. – Это ее способ быть, искать, обретать и совершенствоваться. Это ее путь к Богу. И в этом открывается ее святость. Люди <…> шли по всей Руси, и не было им «пути далекого». Они учились религиозно созерцать, молиться и постигать тайну праведности, они вживались сердцем, воображением и волею в душевный уклад и облик чтимого святого, в обитель коего вела их дорога. Они становились «как дети»; а «таковых есть Царствие Божие» (Ильин, 1996, 6, 392).
«Образ красоты у Шмелева, – читаем в статье Л.Н. Дудиной «Образ красоты в повести И.С. Шмелева «Богомолье» (1991), – предстает в своей целостности и многогранности, что подчеркивается построением всего произведения и композицией каждой главы. Новизна каждой главы – это новизна открытия ребенку мира красоты народно-национального духа и характера. Богомолье – это постижение писателем зарождения чувства родины, развитие этого чувства в душе ребенка» (Дудина, 1991, 4, 22).
Книга кончается благословением у старца Варнавы. Каждый из богомольцев получает слово утешения от старца. Наши герои возвращаются с духовной радостью. Завершая повествование, автор подчеркивает перемены, происходящие в судьбах богомольцев. Паралитик, обретя надежду, сидит в тележке чистый, умытый, а у ног его лаковые сапоги - дар Феди. Молодка, что «заспала первенького ребеночка», получила крестик от старца со словами: «На, дочка, крестик!.. Окрести новенького-то, и приходите ко мне через годок, все вместе». А вот желание Феди уйти в монастырь старец не одобрил: «Господь с тобой, в миру хорошие-то нужней!»
Русская литература богата художественными произведениями о детстве, из которых следует упомянуть такие произведения, как «Детство» и «Отрочество» Л.Н. Толстого, «Детские годы Багрова-внука» С.Т. Аксакова и «Детство Темы» Н.Г. Гарина-Михайловского. С подчеркнутой ориентацией на народную психологию и местный колорит, «Лето Господне» и «Богомолье», вносят незабываемый вклад в мемуарную литературу детства. А тем, что фокус этих произведений направлен на православную душу в момент ее пробуждения к Богу в период первого детского восприятия Божественного, Шмелев показывает читателю православную Русь из сердечной глубины верующего ребенка.
Русская эмигрантская литературная критика дала высочайшую оценку шмелевскому диптиху. Рецензируя «Лето Господне», Константин Мочульский писал об авторе: «Автор помнит вещи, события и лица не приблизительно сквозь поэтическую дымку прошлого, а во всей их живой реальности» (Мочульский, 1999, 308).
И.А. Ильин выделил в «Лете Господнем», «национальное значение» и глубокую правдивость изображенной в книге московской, замоскворецкой среды: «Видишь самую Русь, московскую, замоскворецкую, во всей ее темпераментной широте, во всем ее истовом спокойствии, в этом чудесном сочетании наивной серьезности, строгого добродушия и лукавого юмора. Нет, мало сказать — «видишь»: живешь в ней, с нею, ею... участвуешь в праздновании ее праздников, молишься с нею, пугаешься, радуешься и плачешь» (Шмелев, 1996, 535).
Если Ильин ценил русскость этой книги, то Анри Труайа подчеркивал ее универсальность: «Читая его произведения, мы не только думаем: мы видим, дышим, слушаем, касаемся руками того мира, который он нам предлагает… За тысячи километров от России он с упоением пишет о ней… Рядом с календарем дней идет календарь совести. Движение солнца в небе сопровождается движениями внутреннего солнца души... Иван Шмелев, сам того не сознавая, ушел дальше своей цели. Он хотел быть только национальным писателем, а стал писателем мировым» (там же, 531).
Н. Кульман считал «Богомолье» самым совершенным произведением Шмелева: «В нем все гармония, все у места, нет ничего лишнего. Поразительное разнообразие народных типов» (Сорокина, 1994, 291). В. Зеелеру книга нравилась как «душевная, благостная. Она дает Россию такою, какою она была» (там же). Зеелер также сообщает о восприятии книги Василием Ивановичем Немировичем-Данченко, которому переваляло за девяносто, и он передвигался только от стола до кресла; когда Василий Иванович хотел «еще раз побывать в России», он перечитывал «Богомолье», находя в нем большое утешение. Константин Бальмонт, которому Шмелев читал главы из «Богомолья», так полюбил эту книгу, что за четыре дня до смерти, когда зрение изменило ему, просил жену читать ее ему вслух.
«Богомолье» и «Лето Господне» полюбились многим русским эмигрантам: читая эти книги, люди находили утешение и радость добрых воспоминаний. О.Н. Сорокина в своей книге об И.С. Шмелеве приводит еще два интересных отклика на эти произведения, принадлежащие двум, казалось бы, совершенно разным людям: иноку Алексию (Дехтереву) из монастыря Преподобного Иова Почаевского в Подкарпатской Руси и Зинаиде Гиппиус, писавшим И.С. Шмелеву: «Под кажущейся простотой книги скрывается неисчерпаемая глубина чувств и переживаний. Но они настолько жизненны — здоровой, прочной, пряморастущей жизнью, что душа при соприкосновении с ними отдыхает и выпрямляется» (Сорокина, 1994, 291). Зинаида Гиппиус выразила свое отношение так: «Непередаваемым благоуханием России исполнена Ваша книга. Ее могла создать только такая душа, как Ваша, такая глубокая и проникновенная Любовь, как Ваша. Мало знать, помнить, понимать - со всем этим надо еще любить. Не могу вам рассказать, какие живые чувства пробудила она в сердце, да не только в моем, а в сердце каждого из моих друзей, кому мне пожелалось дать ее прочесть» (там же).
В 80-е годы XX века в советской России постепенно стали появляться в печати произведения русских писателей-эмигрантов, возвратились «забытые» имена и судьбы, в другом ключе стали рассматриваться события недавнего исторического прошлого: революции, гражданской войны, белого движения. Книги Ивана Сергеевича Шмелева были опубликованы на Родине и сразу же привлекли внимание читателей. Темы и вопросы, затронутые писателем, оказались близки многим нашим современникам. «Шмелев начал свое “Лето Господне” на пороге отчаянья, – читаем в статье Валентина Курбатова, опубликованной в журнале «Москва» в 1996 году, – на выстужающем сквозняке чужой жизни, и спасся сам и спас многих своих современников. Сегодня мы все на этом сквозняке и тоже на каком-то изгнанническом пороге, словно и посреди России не дома, а в гостях живем. Он нашел свой “праотеческий материк – свою православную душу”, нам этот материк найти труднее, потому что география оказалась сбита и карты нарочно искажены, на его “зарубки” на нашей памяти еще прочитываемы и хорошо освещают начало пути» (Курбатов, 1996, 3, 140).
2.3 Языковая личность писателя
В последние десятилетия многие лингвисты в своих работах обращаются к анализу роли человеческого фактора в языке, эта тема рассматривается в связи с изучением картины мира. «Понятие картины мира относится к числу фундаментальных понятий, выражающих специфику человека и его бытия, взаимоотношения его с миром, важнейшие условия его существования в мире, – читаем в книге «Роль человеческого фактора в языке». – Введение понятия “картина мира” в антропологической лингвистике позволяет различать два вида влияний человека на язык – феномен первичной антропологизации языка (влияние психофизических и другого рода особенностей человека на конструктивные свойства языка) и феномен вторичной антропологизации (влияния на язык разных картин мира человека: религиозной, философской, научной, художественной и др.)» (Серебрянников, Кубрякова, Постовалова, 1988, 11).
На базе таких исследований в лингвистике возникли новые понятия – «языковой картины мира» и «языковой личности».
«Языковая личность есть личность, выраженная в языке (текстах) и через язык, личность, реконструированная в основных своих чертах на базе языковых средств. В лингвистике языковая личность — это понятие, связанное с изучением языковой картины мира, которая представляет собой результат взаимодействия системы ценностей человека с его жизненными целями, мотивами поведения, установками и проявляется в текстах, создаваемых данным человеком» – такое определение этому понятию дает М.Н. Котюрова – автор «Стилистического энциклопедического словаря русского языка».
Полное описание языковой личности в целях ее анализа предложено Ю.Н. Карауловым в его книге «Русский язык и языковая личность». Давая характеристику этому понятию, ученый предполагает: а) определение семантико-строевого уровня организации языковой личности (то есть либо исчерпывающее его описание, либо дифференциальное, фиксирующее лишь индивидуальные отличия и осуществляемые на фоне усредненного представления данного языкового строя); б) реконструкцию языковой модели мира, или тезауруса данной личности (на основе произведенных ею текстов или на основе специального тестирования); в) выявление ее жизненных или ситуативных доминант, установок, мотивов, находящих отражение в процессах порождения текстов и их содержании, а также в особенностях восприятия чужих текстов.
Языковая личность — многоуровневое понятие, характеризующееся противоречивостью соотношения стабильных и изменчивых элементов, устойчивости мотивационных предрасположений и способности подвергаться внешним воздействиям и самовоздействию — противоречивостью, проявляющейся на каждом уровне языковой личности: семантическом, когнитивном и мотивационном. Стабильная, вневременная, инвариантная часть в структуре языковой личности соотносится на семантическом уровне с общерусским языковым типом и устойчивой частью вербально-семантических ассоциаций, на лингво-когнитивном уровне — с базовой, инвариантной частью языковой картины мира, на мотивационном уровне — с устойчивыми коммуникативными потребностями и коммуникативными чертами, или готовностями, информирующими о внутренних установках, целях и мотивах личности. Языковые личности опираются на системно-структурные данные о состоянии языка в соответствующий период, на социальные и характеристики языковой общности, а также сведения психологические, обусловливающие те ценностно-установочные критерии, которые и создают уникальный, неповторимый эстетический и эмоционально-риторическый колорит ее дискурса (или ее речи, всех текстов, ее «языка»)
В своей книге Ю.Н. Караулов анализирует языковые личности героев литературных произведений и их авторов, мы же обратимся к анализу языковой личности И.С. Шмелева, материалом для исследований станут тексты его автобиографических повестей. В рамках этой темы нас будут интересовать еще несколько вопросов – «образ автора в художественном произведении» и «идиостиль».
«Образ автора — одно из проявлений глобальной категории субъектности, выражающей творческое, созидательное начало в разных видах деятельности, включая речевую; основная категория текстообразования, наряду с образом адресата формирующая лингвистические и экстралингвистические факторы текстообразования; художественная категория, формирующая единство всех элементов многоуровневой структуры литературного произведения; образ творца, создателя художественного текста, возникающий в сознании читателя в результате его познавательной деятельности» (Болонова, 2003, 253).
В стилистике художественной литературы целостная концепция образа автора была разработана В.В. Виноградовым в монографии «О теории художественной речи» (1971). В.В. Виноградов трактовал это понятие как «концентрированное воплощение сути произведения, объединяющее всю систему речевых структур персонажей в их соотношении с повествователем-рассказчиком или рассказчиками и через них являющееся идейно-стилистическим средоточием, фокусом целого. В образе автора, как фокусе, сходятся все структурные качества словесно-художественного целого» (Болонова, 2003, 253).
В трудах В.В. Виноградова, Г.О. Винокура, Б.М. Эйхенбаума, Б.Томашевского, М.П. Брандес, Б.О. Кормана, Е.А. Гончаровой и др. рассмотрены типы и виды образа автора, различные лики художественного «я» в драме, лирике, романе и т. д., исследовано соотношение образа автора с личностью писателя и разными типами повествователей: объективным (максимально приближенным к автору и ведущим повествование от 3-го лица); личным, субъективным (в повествовании от 1-го лица без конкретизации и речевой характерологии); «персонифицированным» рассказчиком (в повествовании от 1-го лица в сказовой манере, с использованием характерологических речевых средств).
Термин «автор» может обозначать: 1) реальную личность писателя; 2) повествователя, субъекта-персонажа; 3) художественную личность создателя («автор» как присущий данному произведению создающий субъект, который обозначается самим произведением, так что только из самого произведения мы о нем и узнаем, иначе, «автор» как художественная личность писателя». В сфере эстетической коммуникации образ автора соотносится с реальной личностью творца литературного произведения, который выражает в словесно-художественной форме свое мировоззрение, эстетическое кредо, свой лексикон, тезаурус, ассоциации. Образ автора имеет эстетическую сущность и отражает не в полной мере концептуальную и языковую картину мира создателя литературного произведения, поскольку полностью его картина мира не может реализоваться в одном или нескольких текстах.
Новые аспекты в изучении образа автора открываются в связи с особенностями современной лингвистической парадигмы: ее диалогичностью и опорой на теорию речевой деятельности, антропоцентризмом и текстоцентризмом (отсюда интерес к языковой личности автора, «стоящей» за текстом). В связи с этим образ автора в современной стилистике художественной литературы необходимо изучать в коммуникативно-деятельностном аспекте не только в свете категории субъектности, но и категории адресованности. Это обусловлено диалогической концепцией современного мировосприятия, в основе которой лежит теория диалога М.М. Бахтина, предполагающая ориентацию «на другого» и его ответную активность.
Проблема образа автора в художественном произведении исследуется в литературоведении (с историко-литературной; эстетической и социально-психологической точек зрения) и стилистике художественной литературы (в композиционно-речевом и стилистическом аспекте). В современной коммуникативной стилистике текста изучается языковая и концептуальная картина мира автора; многоаспектные проявления образа автора в структуре, семантике и прагматике текста; рассматриваются модели смыслового развертывания художественных текстов разных типов в аспекте идиостиля; своеобразие текстовых ассоциаций и регулятивных структур, по-разному организующих познавательную деятельность читателя.
«Идиостиль (индивидуальный стиль, идиолект) — совокупность языковых и стилистико-текстовых особенностей, свойственных речи писателя, ученого, публициста, а также отдельных носителей данного языка. Проблема индивидуального стиля речи носит интердисциплинарный характер, поэтому зафиксирована в литературе в разных аспектах: историко-научном, науковедческом, психологическом, функционально-стилистическом» (Котюрова, 2003, 95).
Индивидуальный стиль речи выдвигает на передний план интеллект личности. Но интеллектуальные свойства человека отчетливо проявляются не на всяком уровне использования языка, в частности, на уровне структурно-языковом, отражающем степень владения обыденным языком, а лишь на сложных уровнях организации языковой личности — лингвокогнитивном и мотивационном.
Идиостиль имеет разноуровневый (по степени обобщения) интегрированный характер уже потому, что является «посредником» между текстом и его создателем. Идиостиль — это стиль языковой личности во всем многообразии проявления специфики ее уровней в текстопорождающей деятельности и в структуре, семантике и прагматике текста в рамках того или иного функционального стиля речи.
Понятие идиостиля традиционно используется в науке о стилях художественной литературы для описания стиля того или иного писателя, а также стиля отдельного художественного произведения при решении вопросов интерпретации конкретных текстов. В.В. Виноградов считает, что одной из центральных проблем стилистики художественной литературы является характер речевого воплощения в произведении образа автора. Эта проблема активно разрабатывается новым направлением стилистики — коммуникативной стилистикой художественного текста. Несомненно тексты произведений художественной литературы являются наиболее удобным материалом для реконструкции языкового сознания, так как оно проявляется «в оценках своей и чужой речи, в рефлексии над факторами языка, в отношении к языковой норме и ее нарушениям» (Караулов, 1987, 259). Все это может быть выявлено в процессе текстологического анализа.
«Язык Шмелева приковывает читателя обычно с первых же фраз, – писал об особенностях слога писателя И.А. Ильин. – Он не проходит в нашем сознании спокойной и чинной процессией, как у Тургенева, и не развертывает свою бережливо найденную мозаику, как у Чехова, и не бежит безразлично, подобно бесконечному приводному ремню, как у большинства французских прозаиков. <…> В сущности говоря, язык Шмелева прост, он всегда естественно народен, часто простонароден. Так говорят или в русской народной толще, или вышедшие из простого народа полуинтеллигенты. <…> Но если читатель начнет читать Шмелева, <…> то он скоро заметит за бытовым словесным “простодушием” целую летучую стихию глубокочувствия и глубокомыслия» (Ильин, 1996, 6, 142 -144).
Истоки языка писателя — живая народная речь, фольклор, библейские тексты, классическая литература. Самобытный дар Шмелева претворил стихию национального языка в новую эстетическую реальность. Шмелев, подобно В.И. Далю, в своих произведениях создает своеобразный словарь живого великорусского языка – «певучей» народной речи. Слово у него живет свободной, не стесненной рамками жизнью; здесь и диалекты, и говоры, и просторечия: «рязанские мы, стяпные; замолаживает, сдалече, устамши, раззавила, отойтить, напекает, кунай, деется, нонче, летошний год, спинжак, ноне» и т. д. В этой неправильности, приблизительности, свободе, которыми отмечено слово в народной речи, заключена для писателя подлинная музыка и красота родного языка, как у А. С. Пушкина: «Без грамматической ошибки я русской речи не люблю». Особый круг разговорной лексики образован юмористически окрашенным словотворчеством героев Шмелева на основе народной этимологии: баславлять, чистяга, антерес, дотрогнутыться, зарочный золотой, нечуемо, мудрователь, проклаждаться, пондравиться, избасня, зазвонистый, обмишулиться, ворочь, душу пожалобить, ослободить, зеркальки, надолони, альхирей и др. Бойкость, ритмичность народного слова призваны подчеркнуть и «приговорки всякие»: «А ну-ка кваску, порадуем Москву. Грех не в уста, а из уст. У Бога всего много. Пешочком с мешочком. Ноне сестрица, а завтра — в глазах от нее пестрится. Чаи да сахары, а сами катимся с горы!»... Писатель отмечает лукавство, юмор, остроту, «зубастость» народного языка: «Почем клубника? По деньгам!» «Эх, и я бы с вами увязался, да не на кого Москву оставить!» «В монахи, а битюга повалит». Речь героев Шмелева – это и способ создания индивидуального характера (язык Домны Панферовны, заявляющей, что на нее «командеров нет», отличает повышенная экспрессивность, напротив, речь Горкина спокойная, умиротворенная), и многоликое проявление того, что писатель называет «немолчным треском сыпучей, бойкой, смешливой народной речи». Известное разнообразие вносится точным использованием профессионализмов, характеризующих речь плотника, будочника, сундучника, игрушечника. Воспроизведены мольбы убогих: «Благодетели... милостивцы, подайте милостыньку .. убогому-безногому... родителев-сродников… для ради Угодника, во телоздравие, во душеспасение…» (Шмелев, 1989, 2, 44).
Повествование в «Лете Господнем» и «Богомолье» ведется от первого лица. Своеобразие стиля Шмелева связано с обращением писателя к сказу, мастером которого он был. Сказ предполагает имитацию устного, обычно социально-характерного монолога, имеющего конкретного или абстрактного слушателя. Автобиографические повести строятся как возможный рассказ ребенка, в которого перевоплощается взрослый повествователь. Это перевоплощение мотивированно идейно-эстетическим содержанием: автору важен чистый детский голос, раскрывающий целостную детскую душу в свободной и радостной любви и вере. Сказ строится на концентрации сигналов разговорной речи, при этом снимается граница между стилизуемой детской речью и речью народной, к богатствам которой обращается писатель. Одновременно подчеркивается «устность» рассказа, сигналом которой часто служит особая графическая форма слова, воспроизводящая удлинение звука или членение слова, отражающее интонационные особенности эмоционально окрашенной речи: «Сколька-а?.. А вот, Панкратыч… - говорит он с запинкой, поекивает, - та-ак, кипит… х-роший народ попался» (Шмелев, 1996, 167).
«Своеобразие повествования состоит в том, – читаем в статье Н.А. Николиной «Поэтика повести И.С. Шмелева “Лето Господне” (1994), – что в нем сочетаются элементы двух типов сказа: “детского” сказа и сказа взрослого повествователя, который обращается к конкретному адресату: “Ты хочешь, милый мальчик, чтобы я рассказал тебе про наше Рождество. Ну, что же… Не поймешь чего – подскажет сердце”. Рассказ «Рождество», например, строится как сказ с пропущенными репликами и вопросами воображаемого собеседника. Повествование, таким образом, неоднородно: при доминирующей в целом точке зрения маленького героя ряд контекстов организован “голосом” взрослого рассказчика. Это прежде всего зачины глав, лирические отступления в центре их, концовки, т.е. сильные позиции текста. Они объединяются мотивом памяти и включают лексические единицы с этим семантическим компонентом: “Но что я помню?... Помню струящиеся столбы, витые, сверкающие как бриллианты…” (из главы “Ледяной дом”); “Доселе вижу, из дали лет, кирпичные своды, в инее, черные крынки с молоком… слышу запах сырости” (глава “Покров”). Контексты, организованные точкой зрения маленького героя, и воспоминания взрослого повествователя разделены во времени (образ «дали лет», взаимодействующий с образом воспоминания-сна, часто повторяется в повести). Их чередование, сопоставление или наложение создают в тексте лирическое напряжение и определяют сочетание разных стилистических средств» (Николина, 1994, 5, 72).
Характерной особенностью стиля повестей является расширение (по сравнению с другими автобиографическими произведениями) сигналов припоминания. Традиционные помню, как теперь вижу дополняются сигналами, связанными с различными сферами чувственного восприятия: это прежде всего глагол слышу, вводящий описание звуков или запахов. Воспоминания о детстве – это воспоминания о быте старой патриархальной Москвы и – шире – России, обладающие силой обобщения. В то же время сказ от лица ребенка передает его впечатления от каждого нового момента бытия, воспринимаемом в звуке, цвете, запахах. Это определяет особую роль цветовой и звуковой лексики, слов, характеризующих запах и цвет. Мир, окружающий героя, рисуется как мир, несущий в себе всю полноту и красоту земного бытия, мир ярких красок, чистых звуков, волнующих запахов: «Народу мало, несут пасхи и куличи в картонках. В зале обои розовые – от солнца, оно заходит. В комнатах – пунцовые лампадки, пасхальные: в Рождество были голубые? Лежат громадные куличи, прикрытые розовой кисейкой, - остывают. Пахнет от них сладким, теплым, душистым» (Шмелев, 1996, 64). Богатство речевых средств, передающих разнообразные чувственные ощущения, взаимодействуют с богатством бытовых деталей, воссоздающих образ старой Москвы. Развернутые описания рынка, обедов и московских застолий с подробнейшим перечислением блюд показывают не только изобилие, но и красоту уклада русской жизни: «Блины с припеком. За ними заливное, опять блины, уже с двойным припеком. Лещ необыкновенной величины, с грибками, с кашкой… наважка семивершковая, с белозерским снетком в сухариках, политая грибной сметанкой… блины молочные, легкие блинцы… еще разварная рыба с икрой судачьей… желе апельсиновое, пломбир миндальный – ванильный…» (Шмелев, 1996, 155).
Детальные характеристики бытовых реалий, служащие средством изображения национального уклада, сочетаются в тексте с описанием Москвы, которая неизменно рисуется в единстве прошлого и настоящего. Граница между прошлым и настоящем разрушается, и личная память повествователя сливается с памятью исторической, преодолевая ограниченность отдельной человеческой жизни: «Что во мне бьется так, наплывает в глазах туманом? Это — мое, я знаю. И стены, и башни, и соборы... и дымные облачка за ними, и эта моя река, и полыньи, в воронах, и лошадки, и заречная даль посадов... — были во мне всегда. И все я знаю. Там, за стенами, церковка под бугром, — я знаю. И щели стенах — знаю. Я глядел из-за стен... когда?.. И дым пожаров, и крики, и набат... — все помню! Бунты и топоры, и плахи, и молебны... — все мнится былью моей былью... — будто во сне забытом» (там же, 40).
Характеризуя изобразительное мастерство писателя, Н.А. Николина в своей работе выделяет следующие речевые средства, используемые Шмелевым в автобиографических повестях:
- сложные эпитеты: радостно-голубой, бледно-огнистый, розовато-пшеничный, пышно-тугой, прохладно-душистый;
- метонимические наречия, одновременно указывающие и на признак предмета, и на признак признака: закуски сочно блестят, крупно желтеет ромашка, пахнет священным кипарисом, льдисто края сияют;
- синонимические и антонимические объединения и ассоциативные сближения: скрип-хруст, негаданность-нежданность, льется-шипит, режет-скрежещет, льется-мерцает, свежие-белые и др.
«Последние единицы, характерные для народно-поэтической речи, – отличительная черта стиля писателя. В подобные объединения, отражающие присущую всему тексту устойчивую направленность одного слова на другое и определяющие ритм произведения, вступают слова разных частей речи и различной семантики: кресты-медальки, алый-сахарный, играет-сверкает, спит-храпит, хорошо-уютно. Особенно