Идейно-художественные особенности очерка А. Чехова "Остров Сахалин"
Особое внимание автор уделяет изображению детей, что являет собой контраст остальным образам. Автор рассуждает об их значении в жизни сахалинцев: «…Близость детей оказывает ссыльным нравственную поддержку и живее, чем что-либо другое, напоминает им родную русскую деревню…» (1, т. 14, 277). И далее Чехов резюмирует: «…самые полезные, самые нужные и самые приятные люди на Сахалине – это дети, и сами ссыльные хорошо понимают это и дорого ценят их. В огрубевшую, нравственно истасканную сахалинскую семью они вносят элемент нежности, чистоты, кротости, радости. Несмотря на свою непорочность, они больше всего на свете любят свою порочную мать и разбойника отца, и если ссыльного, отвыкшего в тюрьме от ласки, трогает ласковость собаки, то какую цену должна иметь для него любовь ребенка!» И далее «прибавлю, что дети часто составляют то единственное, что привязывает еще ссыльных мужчин и женщин к жизни, спасает от отчаяния, от окончательного падения» (1, т. 14, 287-288). Как видим, Чехова волнует нравственное здоровье этих людей. Подтекстом к этой главе является вывод о том, что желание жить у этих людей вызывает искренняя любовь детей, да мечта о возвращении на родину. Такое нравственное очищение не приносит даже религия. «Каких-либо обязанностей, обусловленных исключительным составом населения, местные батюшки не несут, и их деятельность так же обычна, как наших сельских священников, то есть заключается только в церковных службах по праздникам, требах и школьных занятиях. О каких-либо собеседованиях, увещеваниях и т.п. мне не приходилось слышать» (1, т. 14, 321) Отношение автора к роли детей и роли церкви различно и проявляется даже на уровне стилистики: в описании предназначения церкви он вернулся к официальному стилю, ввел перечисление обязанностей, яркий элемент этого стиля «и т.п.».
Психология поступков каторжан, их жен, администрации и поселенцев, взаимоотношений между мужчиной и женщиной, отношений к детям – важнейший объект исследования путешественника. При этом путешественник фиксирует только фактический материал, давая право на комментарий и эмоциональную оценку читателю. Часто сцены не завершены, нет авторского комментария, а значит есть над чем поработать тому, кто проживает это событие вместе с героями. Такая формула работает почти во всех проблемных очерках второй части: судьба Егора не исключительна, а типична, дети на Сахалине - важный стимул к жизни, как не устраивай тюрьмы и поселения возле них – все равно там будет царить безнравственность, пошлость и безысходность. С каждой главой усложняется проблематика очерков, происходит проникновение в нравственные причины поступков людей. Целая глава посвящена нравственности сахалинцев. Чехов не просто приводит факты проституции, сожительств с малолетними девушками, но и подводит к выводу, что на каторжном острове, где все нравственные нормы искажены, эти явления не осуждаются моралью, тоже становятся нормой. Так через рассказы о единичных событиях, об отдельных судьбах, происходит постепенное расширение объектов исследования, возникают дополнительные смыслы и ассоциации, создается целостная картина жизни каторги и во внешних проявлениях и во внутреннем динамизме, переплетаются сюжетные линии и возникают дополнительные планы. Согласимся с мнением Н.И Сухих, который типическое обобщение в «Острове Сахалин» воспринимает не просто как единичное само по себе, а как «накопление однородных фактов». Исследователь предлагает воспринимать такой способ реалистической типизации как «образ – суммирование, в отличие от привычного «вертикального» пути от единичного к типическому обобщению, характерного для художественного познания» (45, 82) писателей – реалистов. Таких образов – суммирований в «Острове Сахалине» несколько.
Одним из объединяющих образов в чеховской книге является дорога: это маршрут следования ученого-исследователя, дорога в вечное страдание каторжан, жизненные пути простых россиян, попавших на Сахалин кто по собственной воле, кто за проступки, а кто неизвестно за что, как сахалинские дети. Сложный и многоликий мотив дороги неотъемлим от образа путешественника и является важным средством, организующим время и пространство в «Острове Сахалине». Часто дорога, имеющая обозначение на карте, путешествуя по которой автор встречает конкретные селения, людей, проводя перепись, вдруг переходит в другое качество, уходит в бесконечность: «От Дубков до устья Найбы остается только 4 версты, на пространстве которых селиться уже нельзя, так как у устья заболочина, а по берегу моря песок и растительность песчано-морская: шиповник с очень крупными ягодами, волосянец и проч. Дорога продолжается до моря, но можно проехать и по реке, на аинской лодке… На этом берегу Найбучи слышно, как на постройке стучат топорами каторжные, а на том берегу, далеком, воображаемом, Америка… а кругом ни одной живой души, ни птицы, ни мухи, и кажется непонятным, для кого тут ревут волны…» (1, т. 14, 223) Хронотоп «дороги» несет в себе функцию объединения разнородных сцен и образов в главную сюжетную линию, в нем, по мнению М. Бахтина, «раскрывается и показывается социально – историческое многообразие этой родной страны». В данном произведении именно по ходу следования автора – путешественника, в пути его следования «своеобразно сочетаются пространственные и временные ряды человеческих судеб и жизней, осложняясь и конкретизируясь социальными дистанциями, которые здесь преодолеваются. Это точка завязывания и место совершения событий» (5, 234). Таким образом, лейтмотивный, объединяющий образ дороги, как и тема природы, служат для связывания повествования в композиционное целое в главной сюжетной линии путешественника - исследователя.
Проблематика произведения Чехова, переплетение сюжетных линий, наличие объединяющих образов создают, в итоге, целостное полотно, где основная идея реализуется созданием параллели «ад - рай» и закрепляется антитезой «Сахалин» –«Родина, земля обетованная». Чехов пишет об этом: «Сахалинцы видят материковый берег довольно ясно; туманная полоса земли с красивыми горными пиками изо дня в день манит к себе и искушает ссыльного, обещая ему свободу и родину». Сахалинцы об Уссурийском крае и Амуре « …говорят как о земле обетованной, такой близкой: проплыть на пароходе три – четыре дня, а там – свобода, тепло, урожаи…» (1, т. 14, 255). Сахалин – это чуждый для человека мир, отделенный географически от нормального мира, и «…тут уж не до исправления, и может быть разговор только о превращении арестанта в зверя, а тюрьмы – в зверинец» (1, т. 14, 379). По мнению автора, Сахалин при всем желании начальства, усилий его жителей не может считаться местом нормального существования людей из-за внешних причин – сурового климата, невозможности организации сельскохозяйственной колонии, плохого материального положения сахалинцев, и внутренних – даже свободный человек по причине близости каторги развращается, у него теряются нравственные устои, он становится бесправным существом. Автор подводит читателя к единственной мысли: попавший на адский остров человек не имеет возможности вырваться из него, как из ада, а сам остров как большой лазарет, в который попадает всякий и выздороветь ему не физически, не морально нет никакой возможности. Лирический итоговый аккорд основной сюжетной линии путешественника объединяется с художественным и публицистическим планами в характерной для Чехова теме гуманизма, проникнутой идеей личного подвижничества. Мыслящий читатель может сделать и другие выводы, ведь открытый финал книги этому способствует. Это чеховское открытие обескураживало современников, но давало столько пищи для размышления.
Концепция «Сахалин – ад» вырастает из сахалинских реалий и их субъективного авторского отображения. Первые две главы «завязывают» клубок художественных линий: в самом начале, после описания пути следования, возникает собственно образ Острова, встречающего прибывших лесными пожарами («…как будто горит весь Сахалин»), в которых человеку не выжить. Так намечается фабульная рама, замыкающаяся в финале образами больных, умирающих людей. На протяжении всей книги автор обнажает сущность жизни каторжного острова. Каждая цифра, каждая судьба, каждое событие имеет «сверхличный» и «внедокументальный» смысл. Кажется, нет таких преступлений, таких способов унижения человека, какие не существовали бы на Сахалине. «Остров Сахалин» - жестокая, страшная книга, хотя автор нигде не детализирует это, а мелькающее несколько раз на ее страницах слово «ад» получает реальное обоснование лишь после осознания прочитанного. «Я был… в аду», - скажет Чехов, вернувшись с острова (1, т. 4, 143). В финальном очерке звучит горький вывод, подводящий черту под предпринятым Чеховым исследованием и раскрывающий чеховское понимание действительности: болезнь поразила все сахалинское общество, а, быть может и российское. Художник с глубоким удовлетворением завершил работу над книгой. 2 января 1894 года он писал: «Медицина не может теперь упрекать меня в измене: я отдал должную дань учености и тому, что старые писатели называли педантством. И я рад, что в моем беллетристическом гардеробе будет висеть и сей жесткий арестантский халат. Пусть висит!» (1, т. 5, 112).
Исследователи З.С. Паперный и И.Н. Сухих объединяют темы очерков «Остров Сахалин» по признаку цикловых сюжетов и предлагают рассматривать их как «микросюжеты». Кроме того И. Н. Сухих считает, что значительное место в структуре произведения А. П. Чехова занимает «анекдот», который типологически родствен «микросюжету». Он тоже «микропроизведение», освещающее и поясняющее главный сюжет, иллюстрирующее ту или иную затрагиваемую тему. В. И. Тюпа в книге «Художественность чеховского рассказа» раскрывает значение анекдота и объясняет его роль в художественной прозе А.П. Чехова: «…греческое слово «анекдотос» переводится как «неопубликованный»… Т.е. бытовали они в устной форме, рассказчик опирался на некоторую предварительную осведомленность и соответствующую позицию адресата». Как считает исследователь, «этот жанровый импульс отозвался в чеховском повествовании чрезвычайно важным свойством стимулирования активности читательского восприятия»(50, 18). Без учета этой особенности нельзя говорить об образовании подтекста, дополняющего собой то, о чем автор не говорит, но для чего и приводит тот или иной сюжет, образ, факт. По мнению приведенных выше исследователей, таких «микропроизведений» в «Сахалине» более шестидесяти. Так, Чехов приводит анекдот, в котором рассказывается, что из глубин земли, как из преисподней возник и сам остров. Как гласит легенда о «происхождении Сахалина»: «…когда-то, в отдаленные времена, Сахалина не было вовсе, но вдруг, вследствие вулканических причин, поднялась подводная скала выше уровня моря, и на ней сидели два существа – сивуч и штабс-капитан Шишмарев. Говорят, что он ходил в вязанном сюртуке с погонами и инородцев в казенных бумагах называл так: «дикие обитатели лесов»» (1, т. 14, 200). Иногда «микросюжеты» разрастаются, превращаются в самостоятельный вставной сюжет (наиболее очевидный пример – «Рассказ Егора»), иногда это небольшая сценка, но чаще всего – услышанный, рассказанный, записанный факт, лишенный, казалось бы, всякой эмоциональности, но на самом деле, при включении в магнитное поле книги, в сопоставлении с другими микросюжетами, приобретающий самые разные эмоциональные оттенки. Без понимания функции таких образных элементов в сахалинской книге невозможно постичь подлинное богатство ее интонаций при внешней сухости, наполненности «цифрами и примечаниями» (45, 81).
Большое значение в книге «Остров Сахалин» имеют также сноски и примечания, о важности которых говорится во многих исследованиях. Согласимся с выводом В.В. Набокова, который считал, что «Чехов первым из писателей отвел подтексту важную роль в передаче конкретного смысла»(27, 326). Утверждение это мы относим и к роли подтекста в развитии сюжетных линий и планов и к той группе примечаний, которые вносят дополнительное значение к сказанному. Автор непомерно увеличил объем примечаний, выходящих за рамки текста, но очень значимых в понимании авторской мысли. Они различны по функции и содержанию, по стилю и значению. Например, большинство из них уточняют, вводят дополнительные факты из истории и географии(1, т. 14, 142, 282-283, 337…). Некоторые являются сносками (1, т. 14, 92,232, 327, 336…). На наш взгляд, представляет интерес анализ тех сносок, через которые читателю становится еще более понятной личность автора-очеркиста, где он не ограничивается знакомством только с тем, что включено в очерковое произведение. Так, в сноске к главе о быте тымковских надзирателей появляется еще один анекдот о быте сахалинцев: «Кстати, у сахалинцев существует мнение, будто клопов и тараканов приносят из лесу во мхе, которым здесь конопатят постройки. Мнение это выводят из того, что не успеют-де проконопатить стен, как уже в щелях появляются клопы и тараканы. Понятно, мох тут ни причем; насекомых приносят на себе плотники, ночующие в тюрьме или поселенческих избах» (1, т. 14, 156). Но всегда примечания тесно связаны с основным текстом. В главе о национальном составе острова автор упоминает о цыганках, сноска же относит читателя на время вперед и констатирует, что «… Один автор, бывший на Сахалине года два спустя после меня, видел уже около Ускова целый табун лошадей» (1, т. 14, 162). Данная сноска наводит на размышления о том, что цыганское население в этой местности расширяет свое хозяйство и живет по традиционному укладу. Исследователь И.Н. Сухих делает вывод о том, что «чеховские цифры, примечания и анекдоты структурно организованны, их нельзя «вынуть» из этой структуры, не нарушив ее» (45, 81). Это утверждение правомерно, поскольку примечания, сноски, цифры помогают углубиться в проблематику книги, поверить в ее реалистичность. Из этих комментариев вырастают дополнительные смыслы, позволяющие увидеть сотни реальных судеб. Закономерно в этом отношении утверждение И. Гурвича: «для Чехова человек поистине есть мера всех вещей; на доступное человеческим чувствам Чехов ориентируется и в общем монтаже предметной картины, и в частных, мелких построениях» (12, 163). Интересно, что количество и разнообразие примечаний одинаково и в художественных и публицистических очерках как первой, так и второй частей книги.
Итак, мы рассмотрели механизм образования внутренних созвучий и развития основных линий цикла очерков «Остров Сахалин». Механизм циклизации работает на протяжении всей книги, когда «микросюжеты» и анекдоты разного рода выстраиваются в особый ряд, многократно пересекаются и соотносятся, взламывая, взрывая спокойную интонацию научного исследования, предпринятого с целью переписи населения, когда однородные по форме и тематике очерки оказываются связанными по принципу ассоциации с содержанием авторских примечаний, перечислений, комментариев и анекдотов и тем самым рождают дополнительные смыслы. Сахалинские факты и впечатления напомнят о себе в последующем творчестве Чехова, отражаясь то в конкретных деталях, то в сюжетных ситуациях рассказов 90-х годов («Гусев», «Бабы», «Палата №6»), то в портретах или судьбах героев (перевозчик Красивый – это Толковый в рассказе «В ссылке», почтовый чиновник Наитаки – это почмейстер Михаил Аверьянович в «Палате №6»), но более всего – в авторской позиции, в обостренно критическом отношении к действительности, в широких обобщениях, в настойчивых поисках форм воздействия на гражданское сознание читателя. Приведем несколько примеров воссоздания Чеховым в художественных произведениях подлинных фактов, узнанных им во время сахалинского путешествия. М. Л. Семанова считает, что процесс это сложный: «Иногда какая-нибудь достоверная подробность, названная в сахалинских очерках, сохраняется в памяти, «выслеживается» и наконец под пером писателя превращается в художественную деталь» (39, 60). Так, например, арестанты, скрывая свои страдания, пишут с дороги и с Сахалина домой письма «жизнерадостным, игривым» тоном. На каторжном острове женщину, добровольно пришедшую за своим мужем, «бабы обзывают каторжанкой» (1, т. 14, 220). В повести «В овраге» от Анисима Цыбукина приходили витиеватые письма, написанные великолепным (чужим) почерком, даже иногда в стихах, и только однажды проскользнуло в них истинное положение арестанта: «Я все болею тут, мне тяжело, помогите ради Христа». Аксинья, после осуждения Анисима, злобно «обзывает» Липу «каторжанкой», «арестанткой». В ряде других произведений находим запоминающиеся Чехову, вероятно, еще со времени статистической переписи на Сахалине фамилии: Старцев, Туркины («Ионыч»), Ляликова («Случай из практики»), Елизаров («В овраге»), татарин Кербалай («Дуэль»), Терехов («Убийство»). Факты, личные впечатления, хроникальные газетные сообщения нередко оказываются у Чехова зерном сюжета художественного произведения, написанного «по свежим следам» или позднее. Например, писатель в одном из писем А.С. Суворину пишет о том, что возвращаясь с Сахалина на пароходе «Петербург» в конце 1890 года, он на пути к Сингапуру был свидетелем того, как в море «бросили двух покойников»: «Когда глядишь, как мертвый человек, завороченный в парусину, летит, кувыркаясь в воду, и когда вспоминаешь, что до дна несколько верст, то становится страшно и почему-то начинает казаться, что сам умрешь и будешь выброшен в море» (1, т. 4, 468). В газете «Новое время» Чехов мог прочитать о фактах, известных ему и по личным впечатлениям, и по рассказам судового А.В.Щербака: «Во время последнего рейса парохода добровольного флота «Петербург» из Одессы в порты Восточного Океана, на нем умерло и похоронено в море шесть человек ссыльнокаторжных арестантов. По удостоверению судового врача, все они умерли от чахотки, которой страдали еще до принятия их на борт «Петербурга» (30). Этот факт, произведший на Чехова сильнейшее впечатление, лег в основу рассказа «Гусев» (1890). Достаточно сравнить с «Гусевым» начало двадцатой главы «Острова Сахалин», где речь идет о сахалинских солдатах, чтоб убедиться в реальной основе образа «отпускного рядового» Гусева. «Сахалинский солдат кроток, молчалив, послушен и трезв; он поет песни с такой скукой, что нагоняет тоску по родине и заставляет с особой остротой чувствовать всю неприглядность сахалинской природы. Он покорно переносит все лишения и равнодушен к опасностям, которые так часто угрожают его жизни и здоровью. Но он груб, неразвит и бестолков» (1, т. 14, 275). Таким образом, мы можем говорить о том, что в ряде произведений Чехова периода 90-х 900-х годов обобщены реальные сахалинские впечатления.
Подводя итоги проделанной работы, еще раз отметим, что все очерки, составляющие чеховское произведение, можно разделить на две группы: художественные и проблемные. Тематика произведения (вопросы нравственности и жизни сахалинцев, причины бегства с острова, болезни и смертности), система образов (каторжане, поселенцы, женщины, дети, местное население), рождение образов – символов (ревущее море, скелет кита, костры…), цветовой символики (серый, красный, черный…), развитие сюжета, обусловленного соединением художественного и публицистического начал – все направлено на реализацию авторской идеи, служит формированию концепции произведения – «Сахалин - ад». Движение сюжетного действия осуществляется при помощи соприкосновения и разъединения двух линий: линии путешественника, записывающего свои впечатления и линии, связанной с жизнеописанием сахалинцев, рассказом об их судьбах. Каждая из обозначенных линий в свою очередь доминирует либо в художественных очерках первой части, либо в проблемных очерках второй части.
2. Особенности повествовательной манеры А.П. Чехова в цикле очерков «Остров Сахалин»
2.1 Жанровая специфика произведения А.П. Чехова
Менялся ритм времени второй половины XIX века, оно лихорадочно убыстрялось, устремлялось навстречу XX веку с его катаклизмами и динамикой. А главное – пик развития русской литературы XIX столетия был пройден, золотая эпоха осталась позади, бурлящая лава начала остывать. Неясность социально – экономических отношений, нарастание ощущения катастрофизма жизни вообще, настроений «конца века», кризис народнической идеологии и как следствие – утрата общих концепций, способных «генерализировать» жизненный материал лишил жизнь этого периода времени цельности. По этому поводу Н. В. Шелгунов заметил, что «жизнь течет таким потоком, что не дает ничему кристаллизоваться в установившуюся твердую форму… предметом исследования могут быть не кристаллы, которых нет, а общий поток, мешающий им образовываться» (57, 405). Дробная хаотическая действительность требовала особых форм для своего художественного воплощения. Интерпретируя слова Н. Г.Чернышевского о том, что в русском обществе «вы не найдете никакой опоры, а видите только хаос», В.В. Кожинов указывает на неустойчивость, неупорядоченность русского бытия (21, 14). Чехов по этому поводу пишет: «Если жизнь возникла и течет не обычным естественным порядком, а искусственно, и если рост ее зависит не столько от естественных и экономических условий, сколько от теорий и произвола отдельных лиц, то подобные случайности подчиняют ее себе существенно и неизбежно и становятся для этой искусственной жизни как бы законами» (1, т. 14, 91). Именно циклу в течение всего ХIХ века суждено было стать «формой времени», именно его многослойная структура оказалась способной вместить весь комплекс проблем, продиктованных противоречивой эпохой.
Цикл как жанровое образование возникает тогда, когда цикличность воспринимается как особая художественная возможность: каждое произведение, входящее в цикл, может существовать как самостоятельная художественная единица, но будучи извлеченной из него, теряет часть своей эстетической значимости. Сам термин «цикл», хотя и произвольно, без четкого обозначения его терминологической наполненности, употреблялся уже в литературоведении 20 – 40 –х годов (Б.М. Эйхенбаумом, В.В. Виноградовым, Г.А. Гуковским, Б.В. Шкловским и др.).
Большинство современных исследователей понимают под цикличностью прежде всего «осознаваемую автором особую художественную возможность» (25, 492), а под циклом «тип эстетического целого, представляющий собой ряд самостоятельных произведений, принадлежащих одному виду искусства, созданных одним автором и скомпонованных им в определенную последовательность» (26, 17). Таким образом, структура цикла несет в себе широкие возможности развития художественного смысла и допускает многообразие принципов построения, что отвечает художественным задачам, поставленным Чеховым в данном произведении. Все они единодушны в утверждении, что проблема жанра чеховской книги о Сахалине не вызывает особых споров у исследователей (45, 78 – 84; 16, 52 – 53; 12, 11 – 37; 55, 31 – 32; 39, 58- 63; 34, 134 - 142). Именно с позиции очеркового произведения характеризует «Остров Сахалин» Чехова исследователь А.Ф. Захаркин, и в этой связи он отмечает, что «лишь в редких случаях, да и то попутно, писатель зарисовывает отдельными штрихами портрет; он почти не прибегает к речевой характеристике, избегает психологического анализа» (17, 79 - 92). Л. Барглас, исследуя творчество Чехова периода 90-х годов, говорит о том, что «в жанровом отношении очерки неоднородны: они включают и очерк-рассказ, и очерк-рассуждение, и собственно путевой очерк» (3, 129). Такая же точка зрения на жанр данного произведения рассматривается в книге М.Л. Семановой (39, 52 - 58). При этом ученые – литературоведы определяют очерк как форму, отличную от других малых форм эпического произведения «отсутствием единого, быстро разрешающегося конфликта и большой развитостью описательного изображения. Оба отличия зависят от особенностей проблематики очерка. Он затрагивает не столько проблемы становления характера личности в ее конфликтах с устоявшейся общественной средой, сколько проблемы гражданского и нравственного состояния «среды» (25, 263). Изучая вопрос влияния трагического конфликта на различные формы поэтических элементов, Н. Н. Соболевская отмечает, что трагедийность у Чехова является жанрообразующим фактором, а композиционно обрамленное единство очерков «Остров Сахалин» и его трагический конфликт «следует рассматривать в неотрывной связи с вопросом циклизации его повествовательной прозы» (42, 129), который сказался также при подготовке первого прижизненного собрания сочинений Чехова в подборке произведений не по хронологии, а по общности внутреннего конфликта. Исследователь указывает, что «организующим центром этих своеобразных циклов является развивающая мысль художника» (42, 129). Это утверждение правомерно, поскольку жанровое своеобразие цикла очерков «Остров Сахалин» обусловлено проблематикой произведения, ее идейно – композиционной организацией. Подробно исследуя роль данного произведения в творческой биографии писателя, И.Н. Сухих предлагает «Остров Сахалин» «понять как особую форму, если угодно – жанр, который сегодня называют документальной прозой» (45, 81). В книге «Сибирь и Сахалин в творчестве А. П. Чехова» А. Ф. Захаркин рассматривает проблематику этих «сибирско – сахалинских циклов» и считает, что «книга очерков «Остров Сахалин» соединяет научное исследование и художественное произведение…В отличие от рассказов и повестей очерки от начала до конца пронизаны авторским отношением к описываемому» (17, 291). В последнее десятилетие актуальным становится вопрос о циклизации в литературе ХIХ века. Обращаясь к проблеме циклизации в творчестве Чехова Л.Е. Ляпина делает вывод о том, что Чехов разрушает традицию создавать «замкнутый» цикл и создает цикл с открытым финалом, выявляя при этом тенденцию «сопоставляя - обособлять», а также создает новый тип «цикла - сборника», противостоящий «всем предшествующим типам циклов вместе взятым на уровне хронотопа – по-новому понимаемого, центробежного» (26, 202).
Сам Чехов еще до путешествия определил, хотя в общих чертах, объем и жанр будущего творения и считал, что эта книга научно – публицистического характера, в которой будет отведено место художественным зарисовкам, сделанным по личным наблюдениям. Соотношение разнородных элементов – авторских размышлений, экскурсов научного характера, художественных зарисовок (природы, быта, людей), т. е. своеобразие очеркового жанра, подсказанное самим объектом исследования (каторжным Сахалином), - прояснялось в процессе работы не без влияния таких очерковых произведений, близких к замыслу Чехова в идейно – тематическом плане, как «Записки из Мертвого дома» Ф. М. Достоевского, «Сибирь и каторга» С. В. Максимова, «В мире отверженных» П.Ф. Якубовича – Мельшина, «Сахалин» В.М. Дорошевича, цикл сибирских очерков и рассказов В.Г. Короленко, очерки и репортажи В. А. Гиляровского. Книги Достоевского и Максимова упомянуты в «Острове Сахалин», на них ссылался автор, создавая общую картину каторги прошлых десятилетий и при описаниях частных явлений арестантского быта (майдана, например). «Остров Сахалин» внешне близок книге Максимова: такое же обилие цифрового материала и ссылок на предшественников («цифры и примечания»), то же расчленение материала на проблемные ряды, то же отсутствие зазора между повествователем и автором, развернутых сцен-зарисовок у Чехова даже меньше, чем у Максимова. Однако нельзя не согласиться с мнением И.Н. Сухих, который считает, что «эти книги невозможно рассматривать в одном ряду, причем не из-за разности талантов авторов, а в силу разной эстетической природы «Каторги и ссылки» и «Острова Сахалин» (45, 81). В чеховской книге важна не столько сама сумма фактов (хотя она не исключает такого подхода – «пособие для тюрьмоведов»), сколько объективная картина жизни на острове Сахалине, созданная путешественником-ученым, руководствующимся цифрами и фактами, способствует вскрытию причин такой жизни, бездуховности всех слоев сахалинского общества. В то же время на жанр и