Xreferat.com » Рефераты по зарубежной литературе » Идейно-художественные особенности очерка А. Чехова "Остров Сахалин"

Идейно-художественные особенности очерка А. Чехова "Остров Сахалин"

структуру произведения Чехова, надо полагать, оказали воздействие и путевые очерки знаменитых русских путешественников – И. Ф. Крузенштерна, Г. И. Невельского, В. А. Римского – Корсакова, И. А. Гончарова и др.

«Путешествия», - по мнению исследователя В. А. Сафронова, - представляют собой достаточно сложное целое, все входящие в них элементы расположены в определенной системе и последовательности, им присущи характерные особенности» (35, 261). В.А. Сафронов считает такими особенностями, например, традиционное начало, краткий план событий очерка, выраженный в лаконичной форме, рассказы людей, встреченных во время странствий, органически вплетенные в сюжетную ткань, и образ автора, объединяющий очерки в цикл. Действительно, у Чехова традиционное для «путешествий» начало: «Пятого июля 1890 г. я прибыл на пароходе в г. Николаевск, один из самых восточных пунктов нашего отечества» (1, т. 14, 43) Затем автор раскрывает проблематику произведения, описывает то впечатление, которое он вынес из путешествия – «Сахалин - ад», что стало цементирующей идеей всего цикла. Таким образом, Чехов, с одной стороны, следует литературной традиции своих предшественников, а с другой – является новатором в создании трагедийного цикла очерков с открытым финалом.

В черновой рукописи «Острова Сахалин» еще не было подзаголовка, уточняющего жанр: «Из путевых записок» - он появился в журнальной публикации; однако в первой главе слова: «для этой книги» были заменены словами «для этой работы», и лишь в издании 1895 г. определение жанра в тексте было приведено в соответствие с подзаголовком: «для этих записок». Известно, что публикуя свои очерки в «Русской мысли» в 1893 – 1894 годах в качестве беллетристики, писатель с неохотой печатал произведение «порциями», дорожа его целостностью, лишь в 1895 году книга вышла отдельным изданием. Так, будучи уже вполне сформировавшимся писателем, А.П. Чехов впервые обратился к жанру путевого очерка. Необходимо заметить, что в своих двух основных очерковых произведениях («Из Сибири» и «Остров Сахалин») Чехов преследовал разные цели. Книга о каторжном острове была задумана как научное исследование, а «Из Сибири» явилась зарисовками во время самого путешествия. В результате автор «Острова Сахалин» создал уникальное произведение, в котором смена эпизодов мотивируется передвижением путешественника. В своей совокупности сахалинские очерки представляют собой сложное органическое художественное целое, строящееся на идейно-эстетическом единстве замысла. В этой связи огромная роль отводится образу путешественника – автора, который представил читателю отдаленный российский остров во всех ракурсах, явился собирателем историй жизни людей.

Исходя из того, что Чехов создал реалистическое полотно сахалинской жизни путем соединения художественного и научно – публицистического элементов, важно понаблюдать за механизмом, позволившим «смонтировать» из разнородных по тематике очерков мозаичную циклическую картину. Ведь, как справедливо замечает М.Л. Семанова, «в каждой главе решается свой вопрос на материале, добытом во время всего путешествия по Сахалину и в итоге изучения литературы: состояние сельскохозяйственной колонии, правовое положение каторжных, поселенцев, женщин, детей, труд, пища, одежда, духовная жизнь, нравственность сахалинцев, преступления и наказания, бегство с острова, болезни, смертность» (38, 784). Наблюдение над художественным миром цикла очерков «Остров Сахалин» привело нас к выводу о том, что произведение Чехова имеет «монтажную» композицию, когда все сцены, диалоги, цифры, рассказы, описания тяготеют к одному смысловому ядру – масштабной историко-философской концепции «Сахалин - ад». А реализации принципа цикличности способствует прием переезда путешественника из одного места в другое, встречи с разными людьми – заключенными, поселенцами, местными жителями и начальством, описания природы, научного исследования.

Собранность «путевых записок» и рассказов в единое целое подчеркивается и их внешней графически – наглядной обозначенностью: жесткой авторской фиксацией определенной последовательности глав с помощью нумерации, названий мест пребывания и основной темы главы. Говоря о значении в структуре книги примечаний и сносок, приведем суждение А.П. Чехова, предваряющее выход отдельного издания: «Итак, «Сахалин» мы выпускаем, не дожидаясь решения. Книга выходит толстая, с массою примечаний, анекдотов, цифр…» (1, т. 6, 37). Поэтому в данном случае нельзя не согласиться с мнением И. Н. Сухих, который считает, что «…лаконичные чеховские указания уже намечают общий принцип подхода к «Острову Сахалину», основные структурные элементы книги» (45, 73), которые состоят из описаний природы и людей в ходе следования путешественника, подтверждаемых документами, свидетельствами, статистическими данными и комментариями к каждой главе. Говоря о том, что «в произведении «Остров Сахалин» Чехов широко пользуется цитатами, подтверждающими мысль автора и позволяющими создать объективную картину сахалинской каторги» (4, 137), исследователь Л. В. Баскакова развивает мысль, высказанную И. Сухих, и считает, что подобные указания усиливают впечатление от слов автора, доказывая правоту фактов, доводят реализм изложения до натурализма.

Наряду с примечаниями и сносками другого рода, роль комментариев к главам в структуре книги также является важным элементом поэтики произведения, так как они усиливают динамику повествования, «сжимают» художественный текст. Проследим это на примере анализа тематики комментариев к каждой главе, которыми автор предваряет повествование, характеризуя их содержательное наполнение. Главы первой части однообразны по содержанию, часто ограничиваются сухим перечислением населенных пунктов:

VII – Маяк. – Корсаковское. – Коллекция д-ра П. И. Супруненко. – Метеорологическая станция. – Климат Александровского округа. – Ново-Михайловка. – Потемкин. – Экс-палач Терский, Красный Яр. – Бутаково;

VIII – Река Аркай. – Арковский кордон. – Первое, Второе и Третье Арково. – Арковская долина. – Селения по западному побережью: Мгачи, Танги, Хоэ, Трамбаус, Виахты и Ванги. – Туннель. – Кабельный домик. –Дуэ. – Казармы для семейных…

Тем не менее, несмотря на краткость и лаконичность комментариев первой части среди них часто встречаются стилистически - окрашенные: «Сахалинский Париж» (IV глава), «экс-палач Терский» (VII глава), «Прогулка по тайге» (IX глава), «Жизнерадостная дама» (XII глава), что вносит художественный элемент в произведение.

В главах второй части характер комментариев меняется:

XIV- Тарайка.- Вольные поселенцы.- Их неудачи…

XXI – Нравственность ссыльного населения. – Преступность…

XXII – Беглые на Сахалине. – Причины побегов…

Содержание таких комментариев отражает стремление Чехова не только показать проблему, но и ее истоки, суть явления, попытку проникнуть во внутренний мир людей, их душевное состояние. Все сказанное ранее может служить еще одним подтверждением того, что книга Чехова делится на две части, где первую часть составляют очерки художественные, а вторую – проблемные. Постоянно переплетаясь, линии путешествующего и жизнеописания сахалинцев и создают внутреннее структурное единство книги. Ведущей, естественно, оказывается история путешественника (Чехов вовсе не маскирует себя неким «образом автора», но в то же время и не акцентирует субъективность взгляда). Его движение в пространстве и во времени, осмысление увиденного, его ищущая мысль и становится магистральным сюжетом книги.

На первый взгляд может показаться, что дух скурпулезного, дотошного научного отчета преобладает в «Острове Сахалин». Однако это не так. Уже на второй странице книги в эпически бесстрастное повествование включается упоминание об эксплуатации гиляков в «оригинальной форме»: «Так, николаевский купец Иванов, ныне покойный, каждое лето ездил на Сахалин и брал там с гиляков дань, а неисправных плательщиков истязал и вешал» (1, т. 14, 42). В констатации таких фактов проявляется скрытая авторская оценка, чувствуется экспрессия и неравнодушие к таким историям и судьбам людей: «Летом 1890 г., в бытность мою на Сахалине, при Александровской тюрьме числилось более двух тысяч каторжных, но в тюрьме жило только около 900. Вот цифры, взятые наудачу: в начале лета, 3 мая 1890 г., довольствовалось из котла и ночевало в тюрьме 1279, в конце лета, 29 сентября, 675 человек» (1, т. 14, 197); «Во всех трех селениях жителей 46, в том числе женщин 17. Хозяев 26. Люди здесь все основательные, зажиточные, имеют много скота и некоторые даже промышляют им» (1, т. 14, 197). В этой связи хотелось бы привести высказывание Л.Я. Гинзбург: «Фактические отклонения… вовсе не отменяют ни установку на подлинность как структурный принцип произведения, ни вытекающие из него особые познавательные и эмоциональные возможности. Этот принцип делает документальную литературу документальной; литературой же как явлением искусства ее делает эстетическая организованность… В сфере художественного вымысла образ возникает в движении от идеи к выражающему ее единичному, в литературе документальной – от данного единичного и конкретного к обобщающей мысли. Это разные типы обобщения и познания и тем самым построения художественной символики» (10, 10 - 11).Не случайно практически все исследователи творчества Чехова воспринимают «Остров Сахалин» как особую форму, «жанр, который относят к документальной прозе, документальной литературе с ее особыми познавательными и эстетическими возможностями, не сводимыми не к чистой «научности», ни к основанной на вымысле «художественности» (45, 81). Однако пути художественного образа и документальной литературы многократно пересекаются, и Л.Я. Гинзбург права, утверждая, что «практически между документальной и художественной литературой не всегда есть четкие границы, речь здесь идет лишь о предельных тенденциях той и другой» (10, 10). Но важно представлять эстетические и познавательные возможности каждой из этих тенденций. Довольно часто задачей документальной литературы считают первоначальную разработку материала, выявление каких-то новых тем, которые затем будут использоваться художником. Современники Чехова в этой связи недоумевали, почему писатель не создал на сахалинском материале ничего «художественного». Но опыт Чеховского «Сахалина» наглядно показывает и доказывает, что в определенных ситуациях документальный образ, документальная литература оказывается не просто исходным «сырьем» для последующего художественного освоения. У нее обнаруживается свое незаменимое место в познании действительности словом. И. Н. Сухих считает, что «происходит это в тех случаях, когда трагическое и ужасное оказываются массовым и нормальным в определенных сферах бытия» (45, 82). Правда исследователь усматривает в этом некое противоречие, ведь трагедия всегда воспринимается как нечто исключительное, персонаж должен получить право на нее. Однако, если же ужасное, ненормальное становится нормой действительности, необходимым оказывается документ, реальное свидетельство, представленное художником в его кровоточащей, обжигающей подлинности. Вот перед нами женщина, убившая своего ребенка, и старик, убивший 60 человек, и поселенец, и еще многие другие… Чехов мог типизировать эти образы, идя по пути художественного познания, сделать их общими в форме единичного. Но писатель выбирает документ. В результате факты сахалинской действительности сами по себе оказываются так поразительны, что поставленные в определенный смысловой ряд, они создают эмоциональное впечатление, никаким искусством, «беллетристикой» не достижимое. Именно в рамках такой установки многочисленные чеховские перечисления, его строгая детализация получают свое объяснение. «Я начинаю там, где кончается документ», - афористично выразил такую позицию Чехова исследователь Ю. Тынянов (49, 79). Чехов стремится исчерпать изображаемый мир до конца, показать, что трагедия скрыта в каждом «атоме» сахалинской действительности.

Рассуждая о путях сближения документального и художественного способа изложения материала Л.Я. Гинзбург заключает, что «реализм затушевал границу между организованным повествованием и «человеческим документом», тем самым, выразив еще одну закономерность вечного взаимодействия искусства и действительности. Сблизились две модели личности: условно говоря, натуральная (документальная) и искусственная, то есть свободно созидаемая художником» (10, 32). А, по мнению И. Н. Сухих, «для русского реализма 1860 – 1870 –х годов, прошедшего через опыт натуральной школы, такое сближение моделей было чрезвычайно характерно: герои Тургенева или Толстого рассматривались как реально существующие, в одном ряду с живыми людьми. Но на рубеже 70-80-х годов модели, кажется, начинают снова расходиться, коллизия «реальное (документальное) - вымышленное (художественное)» снова приобретает остроту и актуальность, становится предметом осмысления» (45, 83). Так, в одной из глав «Дневника писателя» за 1876 год Ф.М. Достоевский передает разговор с неназванным по имени М.Е. Салтыковым-Щедриным: «А знаете ли вы,- вдруг сказал мне мой собеседник, видимо давно уже и глубоко пораженный своей идеей, - знаете ли, что, что бы вы ни написали, что бы ни вывели, что бы ни отметили в художественном произведении, - никогда вы не сравняетесь с действительностью. Что бы вы не изобразили – все выйдет слабее, чем в действительности… проследите иной, даже вовсе и не такой яркий, на первый взгляд, факт действительной жизни, - и если только вы не в силах и не имеете глаз, то найдете в нем глубину, какой нет у Шекспира» (14, 144). Как нам кажется, в этой связи заслуживает внимание и мысль И.Н. Сухих о чеховском «скрытом новаторстве»: о создании Чеховым «особой формы, выходящей за пределы прямолинейно понятой дилеммы «научно-документально-художественное» (14, 80).

В заключении отметим, что, рассматривая «Остров Сахалин» как цикл очерков, мы старались не только определить, найти ту руководящую идею, которая обеспечивает целостность произведения, но и выявить механизм соединения художественных и публицистических элементов, используемых автором для создания объективного, реалистического полотна о сахалинской действительности. Ведь именно в сочетании этих элементов и состоит своеобразие цикла очерков «Остров Сахалин» А. П. Чехова. В связи с тем, что содержание книги продиктовано и зависит от личного восприятия жизни рассказчика – путешественника, нам представляется необходимым обратиться к изучению его роли в произведении, подробнее остановиться на характеристике повествовательной манеры Чехова в «Острове Сахалин».


2.2 Своеобразие повествовательной манеры А.П. Чехова в «Острове Сахалин»


«Остров Сахалин» А.П.Чехова - не первый случай обращения в истории русской литературы к скрытой от общественности жизни людей, вынужденных находится в тюрьмах, ссылках, на каторжных работах. До него и после писатели обращались к той литературе, которую мы, выражаясь современным языком, называем лагерной. Но «Остров Сахалин» занимает здесь особое место. Антон Павлович провел на острове работу исследователя, медика, социолога.

Сам объект научного и художественного исследования, очерковый жанр произведения, общие и частные задачи книги обусловили, в свою очередь, отбор, меру и формы использования материала, добытого автором или другими лицами, его предшественниками, определили позицию повествователя и тон повествования.

На первых этапах работы Чехова не удовлетворяла форма повествования: «Я долго писал и долго чувствовал, что иду не по той дороге, пока, наконец, не уловил фальши…»(А. С. Суворину, 28 июля 1893 г.). Он искал такой формы изложения, которая дала бы возможность не только с максимальной полнотой и точностью воспроизвести сахалинскую жизнь, но и выразить, без «учительских» назиданий и предсказаний, отношение к ней автора, сохранив при этом «чувство первого впечатления». «Фальшь была именно в том, что я кого-то хочу своим «Сахалином» научить и, вместе с тем, что-то скрываю и сдерживаю себя. Но как только я стал изображать, каким чудаком я чувствовал себя на Сахалине и какие там свиньи, то мне стало легко и работа моя закипела» (там же, 1, т. 5, 209). М.Л. Семанова утверждает, что в процессе всей работы над книгой оставался неизменным тот принцип организации материала, который принят был еще в черновой рукописи: чередование в разной последовательности авторских зарисовок, размышлений, чужих рассказов, описаний, научных наблюдений также, как неизменным оставалось само многообразие форм включения разнородного материала и многоинтонационность повествования – чередование спокойно – описательных, обличительных, лирических, научно – деловых частей (38, 782 - 784). Уже в черновой рукописи заметно это стремление Чехова избегать поучающих и «пророческих» слов и интонаций, а так же открыто – эмоционального авторского отношения – такого рода фразы «им можно позавидовать!» он сокращал при подготовке текста к печати. Снимал он также (возможно, отчасти и по цензурным соображениям) категорически высказанные резкие суждения: «дело вопиющее», «сплошной срам» и др. Повествователь «Острова Сахалин» не пророк, не оратор, не открытый обличитель, но и не любопытствующий турист, а человек, честно, без предвзятого мнения исследующий Сахалин. Поэтому все чаще появляются в печатных текстах оттенки сомнения в непогрешимости частных наблюдений; вместо: «Нельзя сказать ничего хорошего» - «едва ли можно сказать что-нибудь хорошее». Чаще вводятся слова «по-видимому», «вероятно». В результате голос повествователя звучал приглушенно, а сам он оттенялся, но отнюдь не устранялся; его присутствие заметно не только в отборе и компоновке материала, но и в оценке изображаемого; однако оценка эта, выражение авторского сочувствия сахалинцам, к окончательному тексту становятся все более скрытыми. Читатель сам должен был давать оценку этим фактам, положению дел, личным судьбам жителей острова. Повествование ведется таким способом, что третьим субъектом обязательно становится читатель, делающий выводы, проводящий оценку вместо автора. И здесь нельзя не согласиться с мнением А.П. Свободина, который считает, что «Чехов рассчитывал на читателя, который добавит при чтении его прозы недостающие субъективные моменты. Книга написана не от имени, а вместе с теми, кого он видел на Сахалине» (36, 363). Хотя стиль повествования в «Сахалине» не однородный и художественность практически исчезает во второй части цикла, закручивая пружину сюжета языком фактов, подводя к кульминационным выводам, сила изображения трагического конфликта организует все повествовательное пространство книги.

Интересным в этой связи нам кажется также тот факт, что среди книг, которые Чехов читал перед поездкой, которые упоминаются в «Острове Сахалине», были две близкие ему по материалу, но представляющие разные полюса, разные способы трансформации жизни в литературу, разные «модели», на которые мог ориентироваться Чехов. Это уже называемые нами «Сибирь и каторга» С.В. Максимова и «Записки из Мертвого дома» Ф.М. Достоевского.

Книга Максимова – традиционное сочетание путевого очерка и этнографического описания, привычное в нашей литературе с сороковых годов ХIХ века. Автор стремится охватить жизнь каторги с самых разных сторон. Путь в Сибирь, каторжный быт, побеги, жизнь на поселении, разные типы преступников («Злодеи, убийцы, самоубийцы, грабители, преступники против веры» и т.д.), уголовные и политические, экскурсы в историю каторги – всему этому посвящаются отдельные главы, сопровождаемые приложением тюремных песен, тюремного словаря, статистических таблиц, немногими зарисовками с натуры. Перед нами действительно научное исследование, правда, написанное в свободной манере, но важное – такова была авторская установка – как сумма фактов, которые могут быть восприняты вне и помимо конкретного текста. Иной случай – «Записки их Мертвого дома». Достоевский тоже отталкивается от конкретных фактов, от событий собственной жизни, но организуются они по иной логике: вводится условный повествователь, свободно трансформируются биографии героев, намечаются сюжетные узлы, возникает сложная система лейтмотивов, тюремный словарь и тюремный фольклор «втягиваются» в прямую речь обитателей каторги, становятся средством их психологической характеристики. В результате, произведение, реальная основа которого очевидна, выстраивается и воспринимается по законам художественного образа, в единстве формы и содержания (6 , 14 - 23). Так, ощущение провала в мир иной в «Записках из Мертвого дома» Достоевского поддерживается описанием высокого забора из заостренных сверху столбов и концентрическими кругами сужающегося пространства вплоть до «сруба» казармы, а внутри «сруба» вплоть до трех досок на нарах («три доски – это было все мое место»). На каторге Достоевский находит особый, болезненно извращенный «мир» – мир «мертвого дома» (по М. Бахтину – хронотоп «мертвого дома»). Автор рисует страшный образ монолитного, замкнутого в самом себе «подпольного» коллектива, перед которым бледнеют все современные социологические опусы на тему о «некоммуникабельности». Достоевский упорно ищет особую, общечеловеческую точку зрения на арестантский мир. Так появляются главы «Госпиталь» (болезнь, все уравнивающая, открывающая в человеке и в отношениях к человеку общеродовые, вечные моменты) и «Каторжные животные» (попытка выявить специфически крестьянскую общность каторжного коллектива). Достоевский разграничил показ в первой части отдельных характеров («Новые знакомства. Петров», «Исай Фомич. Баня. Рассказ Баклушина») и изображение во второй части коллективных форм арестантской жизни (41, 23 - 87). Смысл книги Достоевского исследователь Ю. Лебедев видит в конкретном изображении пробивающихся сквозь мертвую кору казарменно - обезличенного острожного быта живых начал народной жизни и народной нравственности, а в затертом «маленьком человеке» неожиданные психологические глубины ( 24, 91).

Чехов следует другим путем и приводит к другим выводам: он посещает тюрьмы каторжников, избы переселенцев, производит перепись населения, рассматривает каждого с его судьбой, он начисто отрицает тенденцию Достоевского, автора «Записок из Мертвого дома», у которого наблюдения подчинены особой концепции «очищающего» людей страдания. Чехов знает, что среди каторжников есть действительно злодеи, убийцы, фальшивомонетчики. Но их вина перед преступностью всего государственного устройства, растлевающего влияния самой каторги мало что значит. Через отдельные биографии, события он показывает типичные судьбы и явления сахалинской жизни, а по большому счету – всей России, постепенно приводя читателя к заключению – каторга – Россия в миниатюре.

Однако, «Остров Сахалин» нельзя однозначно отнести к научному исследованию (хотя каждый сообщаемый автором факт абсолютно реален, сопровожден точным указанием на место и время). В этой связи исследователь Л.В. Баскакова указывает на важность изучения Чеховым ряда документов еще до поездки на остров: «В качестве цитат А.П. Чехов использует фрагменты из самых различных источников – книг, статей, газетных корреспонденций, изученных им перед поездкой на Сахалин: «Остров Сахалин и экспедиция 1853-54 гг» Н.В. Буссе, «История Сибири» И. Фишера, «Дело об устройстве о. Сахалина за 1873 год» князя Шаховского т др., а также разного рода документы сахалинской каторги: отчеты и рапорты разных лиц, приказы, уставы о ссыльных, дневники, ведомости и др.» (4, 136). Анализируя повествовательную организацию книги Чехова Б. Есин делает следующее заключение: «Чехова не увлекла, не соблазнила занимательность биографий и сенсационность проступков отдельных каторжников (Сонька Золотая Ручка и др.), как это случилось с журналистом В. М. Дорошевичем, посетившим Сахалин после Чехова и написавшим книгу о Сахалине»(16, 44). Действительно, сама сахалинская реальность, при всей ее обыденности, будничности, исключительна, фантасмагорична настолько, что «подвиги» Соньки Золотой Ручки кажутся по сравнению с ней бледным вымыслом.

Изображенный Чеховым сахалинский ад не принимает фантастически расплывчатых, гиперболических очертаний, он виден при реальном свете дня. Чехов далек от мыслей о врожденной испорченности человеческой природы, фатальной неискоренимости зла, а также от того, чтобы однолинейно расставить акценты: страдающие каторжники и угнетатели – чиновники. В сахалинской книге торжествует принцип, характерный для его художественного мира: индивидуализация каждого отдельного случая. Автор видит сахалинскую действительность не с точки зрения какой – то предвзятой схемы, а в ее реальных очертаниях, в переплетении серьезного, ужасного и смешного, добра и зла. Даже в чудовищно искаженном мире каторжного острова у человека всегда остается возможность совершить пусть маленький, но поступок, даже здесь встречаются и доброта, и самоотверженность, и любовь.

Проследим, как автор вплетает в канву произведения сведения, полученные из изученной ранее литературы и услышанные от людей на острове, статистические данные и лирические описания природы.

Яркими моментами, взрывающими ткань художественного полотна, являются анекдоты, исключительные, яркие истории о людях, рассказанные очень коротко, в чем и явился талант Чехова. К таким историям относится слух, что на Сахалине и теперь «люди питаются гнилушками с солью и даже поедают друг друга, но это относится не к туристам и не к чиновникам» (1, т. 14, 76); в карцере сидит старик Терехов, настоящий злодей, по рассказам самих арестантов, убивший на своем веку 60 человек: «У него будто бы такая манера: он высматривает арестантов – новичков, какие побогаче, и сманивает их бежать вместе, потом в тайге убивает их и грабит, а чтобы скрыть следы преступления, режет трупы на части и бросает в реку»(1, т. 14, 32); и еще один старик, «с физиономией солдата времен очаковских», который до такой степени стар, что, вероятно, уже не помнит, виноват он или нет, и как-то странно было слышать, все это бессрочные каторжники и злодеи…»(1, т. 14, 195); и женщина, убившая своего ребенка и зарывшая в землю, «на суде же говорила, что ребенка она не убила, а закопала его живым, - эдак, думала, скорей оправдают… Ульяна горько плакала, потом вытерла глаза и спросила: «Капустки кисленькой не купите ли?» (1, т. 14,197) Да, на каторге есть арестант, который «засек нагайкой свою жену, интеллигентную женщину, беременную на девятом месяце, и истязание продолжалось шесть часов» (1, т. 14, 191). Но Чехов замечает и другое: «В Дуэ я видел сумасшедшую, страдающую эпилепсией каторжную, которая живет в избе своего сожителя, тоже каторжного; он ходит за ней, как усердная сиделка, и когда я заметил ему, что, вероятно, ему тяжело жить в одной комнате с этою женщиной, то он ответил мне весело: «Ничево-о, ваше благородие, по человечности!»(1, т. 14, 253).

Сахалинские чиновники в массе своей грубы, необразованны, лицемерны, их обращение к каторжникам приводит автора к прямому выводу: «…русский интеллигент до сих пор только и сумел сделать из каторги, что самым пошлым образом свел ее к крепостному праву» (1, т. 14, 209). Но среди них же был и агроном Мицуль, «человек редкого нравственного закала, труженик, оптимист и идеалист, видевший Сахалин цветущим уголком земли и умерший здесь от тяжелого нервного расстройства в 41 год, буквально сгоревший на работе» (1, т. 14, 200), был и легендарный поп Семен, слух о котором прошел по всей Сибири: «О каторжных он судил так: Для создателя мира мы все равны», и это – в официальной бумаге» (1, т. 14, 301). А еще раньше были «русские люди», которые «исследуя Сахалин, совершали изумительные подвиги, за которые можно боготворить человека» (1, т. 14, 32), адмирал Невельский, его жена, лейтенант Бошняк. Они претерпевали не меньшие страдания, чем нынешние обитатели Сахалина. Но они шли на это по собственной воле, их вела высокая идея – вот что противопоставляет их каторжному сахалинскому быту, их преемникам с лицемерными заботами о «несчастных». Позиция повествователя здесь очевидна, а эмоциональной оценки, как считает автор, достаточно и в одном предложении.

В повествовании появляется – опять таки увиденный через факт – юмор, пусть даже горький, но все-таки, разряжающий обстановку. Чехов вспоминает сахалинского сторожила штабс-капитана Шишмарева, который поселился на острове так давно, что «даже сочинили легенду о «происхождении Сахалина». Или еще одна история – о вежливости японцев, рассказанная как раз в «сухом» примечании: «Японская вежливость не приторна и потому симпатична, и как бы много ее не было перепущено, она не вредит, по пословице – масло каши не портит. Один токарь-японец в Нагасаки, у которого наши моряки-офицеры покупали разные безделушки, из вежливости всегда хвалил все русское. Увидит у офицера брелок или кошелек и ну восхищаться: «какая замечательная вещь! Какая изящная вещь!» Один офицер как-то привез из Сахалина деревянный портсигар грубой,

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: