Тема преступления в творчестве Ф.М. Достоевского и П. Зюскинда: к поиску литературного родства
Мы все глядим в Наполеоны:
Двуногих тварей миллионы
Для нас орудие одно.
Грех убийства, по Достоевскому, вторичен. Преступление Раскольникова - это игнорирование христианских заповедей, а человек, который в своей гордыне сумел преступить, по религиозным понятиям способен на все. Итак, по Достоевскому, Раскольников совершает первое, главное преступление перед Богом, второе - убийство - перед людьми, причем как следствие первого.
Раскольников, являясь по природе добрым и мягким человеком, способным к самопожертвованию, ни по какой теории не мог бы совершить никакое насилие по отношению к себе подобному, но он делает это: совершает самый тяжкий грех- убийство. Он поступает против человеческой природы, против своей сущности, но во имя чего-то светлого и высокого: во имя лучшего общества, лучшего мира, лучшей жизни. Ведь по его теории человек «необыкновенный», если «ему надо, для своей идеи, перешагнуть хотя бы через труп, через кровь, то он внутри себя, по совести, может дать себе разрешение». А себя он считал человеком этой «необыкновенной» категории и, в общем-то, не напрасно. Ведь он стремился изменить общество, сделать его милосерднее и светлее, убийство старухи для него было чем-то вроде протеста против окружающего его мира. А по его мнению, «если общество устроить нормально, то разом все преступления исчезнут, т.к. не для чего будет протестовать, и все в один миг станут праведные» (108). Т.е он совершил убийство для того, чтобы больше их не было, дабы оградить других людей, которые в будущем могут решиться на убийство, от сгорания в пламени ада. Раскольников приносит себя в жертву во имя людей, во имя человечества, во имя Сонечки Мармеладовой.
В центре романа П. Зюскинда – аромат, как ценность высшая, непреходящая и неоспоримая. “Кто владеет запахом, тот владеет сердцами людей" (67), – утверждает автор. Особая заслуга Патрика Зюскинда состоит в том, что он создал первое в европейской литературе новейшего времени произведение о той стороне человеческого бытия, которая в принципе не поддаётся вербализации, об одном из самых тонких человеческих чувств – обонянии.
Мальчик Гренуй вырос, успев косвенно и мистически повлиять на всех своих кормителей-воспитателей-учителей… Все они отправились на тот свет, ведомые проведением. Юноша – фанатик своей профессии – научился консервировать запахи.
Здесь очень важна история его взаимоотношений с людьми. Вся жизнь героя Зюскинда – это цепь отторжений от него окружающих людей. Кормилица ни за какие деньги не соглашается кормить приёмыша, добрый патер Террье, вопреки первоначальному желанию усыновить, подбрасывает младенца в приют, где его ненавидят и бьют все дети, а хозяйка приюта при первой же возможности сбывает мальчика с рук кожевнику, обрекая его тем самым на верную смерть. Но Гренуй, даже переболев сибирской язвой, остаётся жить, правда, ещё более безобразным, чем прежде.
Но отнюдь не внешнее уродство отталкивает от него людей. Его недостаток в их глазах – это отсутствие собственного человеческого запаха. И именно за этот порок природа наградила Гренуя феноменальным обонянием и интуицией непревзойдённого парфюмера. Наверное, Гренуй так хорошо различал запахи потому, что не имел своего собственного, который бы мешал ему обонять мир. Отсутствие запаха позволяло испробовать всю силу самого прекрасного аромата, не разбавленного обычным человеческим запахом.
Гренуя используют в своих целях все, начиная с Грималя, заканчивая Тайад – Эспинассом. Все видят в нём лишь выгоду. То же самое делает и Гренуй: используя в своих интересах других людей. Хотя у Жана – Батиста всё доходило до крайности. Он либо всё отрицал, либо доходил до предела. Иными словами, Гренуй лишь гиперболизировал действительные черты людей своей эпохи.
Отдельной темой является стремление Гренуя к власти над людьми. Гренуй не погибает в борьбе против всего человечества, а побеждает. Хоть формально он и не совершил этого, но вполне мог бы. Не менее важную роль, чем сам Гренуй, играет сам народ. Народ, который можно презирать не меньше, чем Гренуя. Каждый в этом стаде стремится лишь к своей собственной безопасности и пусть хоть весь мир рухнет! А с какой радостью эти люди идут на посмотреть на казнь, развлечься, попраздновать, когда будут убивать такого же человека, как и они! И если бы Гренуя просто казнили, то это стадо победило бы, укоренилось бы в своих принципах и продолжал бы животное существование. Не случайно Зюскинд и подчиняет их воле Гренуя в финале книги. Фактически, Гренуй довёл до финала их деградацию, чем ужаснул даже их, что и заставило немного исправиться, хотя бы на какой – то промежуток времени население города. Но окончательно победить не мог и Гренуй. Ведь тогда бы победило чудовище, монстр, зло, в конце концов. Гренуй зашёл дальше Раскольникова,но итог тот же. Абсолютная власть оказалась просто не нужна. Всё рано или поздно приходит к самому человеку, а власть так ничего и не дала Греную как личности, ничего не принесла самосознанию. Любили бы его ауру, но не его, как Гренуй того желал. Возможно, Зюскинд для того и удлинил путь Гренуя по сравнению с другими преступниками, чтобы показать, что в конце этого пути их ничего не ждёт. И Гренуй, и Гриффин пришли к тому же концу, хоть и разными путями они шли. Но прав ли Зюскинд, ведь, возможно, некоторым хватит и одной власти, а не любви? Прав Зюскинд в одном: монстры не появляются из ниоткуда, они приходят когда человеку недостаёт любви ближних.
Согласно концепции преступления, предложенной Зюскиндом, преступные деяния могут быть подчинены, как ни дико звучит, желанию любви. Гренуй, убивая, присваивает запах тех чрезвычайно редких людей, которые внушают любовь. «Сам он вообще лишен запаха, потому что изначально выброшен из человеческого сообщества, приравнен к клещу, который годами подкарауливает момент, когда он вопьется в свою жертву. И присвоенный запах, который внушал бы любовь, для Гренуя равнозначен победе над собственной участью клеща. Точно так же, как этот созданный им (Греную безразлично, какими средствами) запах знаменует триумф его гения. Истинного, хотя и чудовищного гения»27.
Зюскинд не ставит вопрос «а может ли гений делать что хочет?». Точнее, ставит, но отвечает сразу же в начале романа. Нет, не может. Доказательством того служит тот факт, что автор на первых страницах (а потом и весь роман) называет Гренуя монстром, рисует его неприятным, жалким существом, открыто презирает его философию, жизнь, действия. Да и нет оправдания и понимания того, что он творил в течение своей жизни. Но ведь Гренуй лишь образ, который очень напоминает других «гениальных монстров». Так, возможно, презрение к Греную на самом деле презрение к этим личностям (хотя я могу и ошибаться). В любом случае, Зюскинд скорее ставит вопрос о том, что с такими людьми делать и почему они вообще появляются?
3.2 Концепция наказания за преступление
Тема преступления сопряжена с темой наказания. Раскольникова в романе Достоевского и Гренуя в романе Зюскинда ждёт полный крах идеи. Именно так трактуется наказание за преступление. Без конца анализирует Раскольников результат своего жестокого эксперимента, лихорадочно оценивает свою способность переступить, Гренуй неутомим в своем продвижении к заветной цели. Их идеи были великолепны, идеальны со всех сторон. Но они не учли одного, видимо самого главного - самих себя. Не зря Достоевский пишет, что «с одной ложью нельзя через натуру перескочить». Раскольников после совершения преступления, чувствует себя больным, его трясет и лихорадит, его сердце отторгает чувство, возникшее у него после преступления, не выдерживает тот груз совести, который он взвалил на себя. Но, теоретически, он готов и на это, ведь «истинно великие люди должны ощущать на свете великую грусть». Он готов, а его сердце - нет. Если бы сердце являлось теоретически раздраженным, тогда бы оно приняло все то, что гложет Раскольникова, и он был бы спокоен. Со всей непреложностью открывается ему страшная для него истина — преступление его было бессмысленным, погубил он себя напрасно, цели не достиг: “Не преступил, на этой стороне остался”, оказался человеком обыкновенным, “тварью дрожащею” (497). «Те люди вынесли свои шаги, и потому они правы, а я не вынес, и стало быть, я не имел права разрешить себе этот шаг,” (498) — окончательный итог, подведённый на каторге.
Но почему же он, Раскольников, не вынес, и в чём его отличие от необыкновенных людей?
Сам Раскольников объясняет это, с презрением и почти с ненавистью к самому себе именуя себя — “вошь эстетическая”. Сам Раскольников даёт точнейший и беспощаднейший анализ своей “эстетической” несостоятельности, производит безжалостную операцию на собственном сердце. Эстетика помешала, целую систему оговорок построила, самооправданий бесконечных потребовала — не смог Раскольников, “вошь эстетическая”, идти до конца; вошь “уж по тому одному, что, во-первых, теперь рассуждаю про то, что я вошь; потому, во-вторых, что целый месяц всеблагое провиденье беспокоил, призывая в свидетели, что я не для своей, дескать, плоти и похоти предпринимаю, а имею в виду великолепную и приятную цель, — ха-ха! Потому в-третьих, что возможную справедливость положил наблюдать в исполнении, вес и меру, и арифметику: из всех вшей выбрал самую наибесполезнейшую... Потому, потому я окончательно вошь, — прибавил он, скрежеща зубами,— потому что сам-то я, может быть, ещё сквернее и гаже, чем убитая вошь, и заранее предчувствовал, что скажу себе это уже после того, как убью!” (487)
И еще одну преграду не смогли преодолеть Раскольников и Гренуй. Они хотели порвать с людьми, окончательно, бесповоротно, Раскольников ненависть испытывал даже к сестре с матерью. “Оставьте меня, оставьте меня одного!” (187) – с исступлённой жестокостью бросает он матери. Убийство положило между нашими героями и остальными людьми непроходимую черту: “Мрачное ощущение мучительного, бесконечного уединения и отчуждения вдруг сознательно сказалось в душе его” (279). Как бы два отчуждённых, со своими законами, мира живут рядом, непроницаемые друг для друга — мир Раскольникова и другой —внешний мир: “Все — кругом точно не здесь делается” (280).
Отчуждение от людей, разъединение — вот необходимое условие и неизбежный результат преступления — будь оно следствие бунта “необыкновенной” личности, как у Раскольникова, или жажда совершенства, устремленность к людям, как у Гренуя. Грандиозное кошмарное видение (в эпилоге романа «Преступление и наказание») разъединённого и оттого гибнущего мира — бессмысленного скопища отчуждённых человеческих единиц — символизирует тот результат, к которому может прийти человечество, вдохновлённое идеями преступления во имя высокой цели.
Но Раскольников не выдерживает одиночества, идёт к Мармеладовым, идёт к Соне. Тяжко ему, убийце, что сделал несчастными мать и сестру, и в то же время тяжка ему любовь их. “О, если бы я был один и никто не любил меня и сам бы я никого никогда не любил! Не было бы всего этого!” (То есть тогда преступил бы!) Но Раскольников любит и поступиться своей любовью не может. Отчуждения окончательного и бесповоротного, разрыва со всеми, которого он так хотел, Раскольников не в силах вынести, а потому не в силах вынести и самого преступления. Много перетащил на себе Раскольников, по словам Свидригайлова, но одиночества, уединения, угла, отчуждения решительного — не перетащил. Поднялся вроде бы Раскольников на высоту неслыханную, обыкновенным, зелёным людям недоступную — и вдруг почувствовал, что дышать там нечем — воздуха нет, — а ведь “воздуху, воздуху человеку надо!” (говорит Порфирий).
Незадолго до осознания несостоятельности у Раскольникова и Гренуя начинается почти распад сознания, они как бы теряет разум. Первого охватывает то болезненная тревога, то панический страх, то полная апатия. Он уже не владеет своей мыслью, волей, чувствами. Он, теоретик и рационалист, пытается убежать от ясного и полного понимания своего положения. Вся раскольниковская “математика” оборачивается страшной ложью, а его теоретическое преступление, его рациональная, выверенная, выточенная как бритва казуистика — полной бессмыслицей. По теории — то, по “арифметике” задумал убить вошь бесполезную, а убил то и Лизавету — тихую, кроткую, ту же Соню!
Раскольников убил по теории, из расчёта, но расчёт его разбит, опровергнут жизнью. “Действительность и натура ... есть важная вещь — говорит Порфирий Петрович, имея в виду преступление Раскольникова, — и ух как иногда самый прозорливый расчёт пересекают!”
Что касается Гренуя, то его финальное состояние проявлено, наоборот, как полнейшее безразличие по отношению к своей дальнейшей судьбе. Цель достигнута, но вызванная эликсиром людская любовь оказалась не чем иным, как иллюзией подлинной любви, которой он жаждал всю жизнь. К тому же толпа обнаружила довлеющий анти эстетизм. Гренуй осознает, что пониманием настоящего совершенства созданного им аромата обладает он один. Следовательно, он так же одинок, как и прежде. Любовь толпы ему противна, его любовь по отношению к людям, образующим толпу, невозможна.
Чтобы уяснить истоки, причины, детали следующего за преступлением наказания, вспомним отдельные фрагменты произведений. Из разговора студента и офицера, услышанного Раскольниковым в трактире, следует, что одна никому не нужная жизнь обеспечивает нормальное существование ста и более людей. То же выходило и по замыслу героя романа. То есть он убивает старушку и обеспечивает мать и сестру, но в реальности получилось совсем не так. Кроме Алёны Ивановны погибла ни в чём неповинная Лизавета. На страдания обречены и сам герой, и его сестра, и Соня. Мать Раскольникова, угадав душевные муки сына, умирает от расстройства. Смерть старухи-процентщицы не облегчила жизнь Раскольникова, наоборот, его страдания усилились и стали ещё более безнадёжными, кроме того они перекинулись на близких ему людей. Положение героя стало ужаснее, чем до преступления. К лишениям, вызванным материальными трудностями, прибавились душевные страдания. И выход из этой поистине страшной жизненной западни - признание.
К мукам совести добавилось осознание собственной подлости и низости. Стремясь поставить себя в разряд “высших” людей, Раскольников оказался рядом с Лужиными и Свидригайловыми. По теории герой романа должен принадлежать к классу “необыкновенных людей”, ведь только тогда разрешается убийство, но этого не происходит. Достоевский показывает ещё одну неточность теории Раскольникова. Совершив преступление, Раскольников не может твёрдо и себя уверить, что относится к разряду “высших” людей, напротив, он называет себя “эстетической вошью. Таким образом: видно несоответствие замыслов Раскольникова и результатов его “дела”, показанное автором и опровергающее одно из положений теории главного героя, согласно которому сильный имеет право на преступление, если такая мера принесёт пользу всему обществу или группе людей.
Согласно Раскольникову, сильный имеет право на убийство во благо полезного дела, но всегда ли будет достигнута цель. В большинстве случаев “необыкновенные” люди пропадают даром, и их страдания оказываются тщетными. Почему? Да потому что они одни. Бессмысленность индивидуалистического бунта хорошо показана Достоевским во снах Раскольникова. Маленький Родя не в силах остановить Миколку, забивающего ломом Савраску. Никто в одиночку не может остановить наступающую на Европу язву. В третьем сне Раскольникова общество распадается на множество осколков, каждый человек пытается протолкнуть свои идеи и не желает уступать. Такие крайние позиции приводят к гибели почти всего человечества. Остаются только избранные продолжить род человеческий. Люди наказаны за все свои злодеяния, веками копившимися в неизвестности. За преступлениями всегда следует наказание.
Но почему Раскольников не учёл в своём плане, что наказание неизбежно, ведь он подозревал это. По его теории “необыкновенных” всегда “казнят и вешают”. “Первый разряд всегда – господин настоящего, второй разряд – будущего.” Но это не то. Очевидно, Раскольников ещё плохо понимал, какое наказание может последовать за совершённое им преступление, хотя его второй и третий сны, описываемые в романе, показали ему суть дела, но поздно. Только после совершения убийства, он осознал возможные его последствия. В теории данный пункт недостаточно хорошо освещён и вообще как бы отсутствует или скрыт туманом второстепенности.
В третьем сне Раскольникова также показан антигуманистический, преступный характер его идеи применительно к будущему человечества. Ещё Порфирий Петрович предполагал путаницу среди разрядов “высших” и “низших”. Раскольников объяснял, что ошибка может произойти только со стороны “обыкновенных” людей, но “они никогда далеко не шагают”. Оказывается, при определённых условиях они могут даже очень далеко шагнуть, переступить черту, за которой по своему стремлению к цели становятся “необыкновенными”. “Но никогда, никогда люди не считали себя так умными и непоколебимыми в истине, как считали заражённые, (387)” – пишет автор о сне Раскольникова. Теперь каждый стал устранять препятствие на своём пути, и люди не заметили, как устранили всё, что только можно, как пере убивали друг друга. И не один из них так и не пришёл к цели. Всё, чего они добились, есть хаос и разрушение мира. Одна теория в действии уничтожила общество. Это показывает неправильность размышлений героя романа, разрешавший убийство по совести, и доказывает слова Разумихина в первом разговоре Раскольникова с Порфирием Петровичем. Действительно, разрешение “крови по совести” оказалось страшнее официального её разрешения.
Образ Свидригайлова можно рассматривать не только как «двойника» Раскольникова, но и как отражение личностных черт Гренуя, а отдельные высказывания Свидригайлова – как своеобразную декларацию жизненных устремлений героя Зюскинда.
Так, Свидригайлов ещё раз, по-своему, грубо и резко выговаривает то, что, в сущности, давно уже стало ясно самому Раскольникову — “не преступил он, на этой стороне остался”, а всё потому, что “гражданин” и “человек” (263).
Свидригайлов же преступил, человека и гражданина в себе задушил, всё человеческое и гражданское побоку пустил. Отсюда — тот равнодушный цинизм, та обнажённая откровенность, а главное, та точность, с которыми формулирует Свидригайлов самую суть как раскольниковской идеи, так и грезы Гренуя. Свидригайлов признаёт эту идею и своей: “Тут ... своего рода теория, то же самое дело, по которому я нахожу, например, что единичное злодейство позволительно, если главная цель хороша”(264). Нравственные вопросы, вопросы “человека и гражданина” становятся. тут лишние. “Хорошая” цель оправдывает злодейство, совершенное ради ее достижения.
Но оказывается есть нечто, что не в состоянии перенести “личность без преград”, есть то, что пугает и унижает зло — это явная или тайная над собой насмешка.
У героев Достоевского волосы поднимаются дыбом от смеха жертв их, которые приходят к ним во сне и наяву. “Бешенство одолело его (Раскольникова – С.М.): изо всех сил он начал бить старуху по голове, но с каждым ударом топора смех и шёпот из спальни раздавались всё сильнее и слышнее, а старушонка так вся и колыхалась от хохота. Он бросился бежать...” (304) Раскольников бросился бежать — ничего иного не остаётся, ибо это — приговор.
Поступки Свидригайлова и Раскольникова не только ужасны; где-то в своей онтологической глубине они ещё и смешны. “Переступившие черту” готовы выдержать многое, но это (и только это!) для них непереносимо.
“И сатана, привстав, с веселием на лице...” Злодеи по сатанински хохочут над миром, но кто-то — “в другой комнате” — смеётся и над ними самими – невидимым миру смехом.
Свидригайлову снится “кошмар во всю ночь”: он подбирает промокшего голодного ребёнка, и ребёнок этот засыпает у него в комнате. Однако сновидец уже не может совершать добрые поступки — даже во сне! И сон демонстрирует ему эту невозможность с убийственной силой. Ресницы спящей блаженным сном девочки “как бы приподнимаются, и из-под них выглядывает лукавый, острый, какой-то не детски подмигивающий глазок... Но вот она уже совсем перестала сдерживаться; это уже смех, явный смех... “А, проклятая!” — вскричал в ужасе Свидригайлов...” (497)
Этот ужас — едва ли не мистического свойства: смех, исходящий из самых глубин несмешного – неестественный, безобразный, развратный смех пятилетнего ребёнка (словно нечистая сила глумится над нечистой силой!) — этот смех иррационален и грозит “страшной местью”.
Видение Свидригайлова “страшнее” сна Раскольникова, ибо его искупительная жертва не принимается. “А, проклятая!” — восклицает в ужасе Свидригайлов. Раскольников — не в меньшем ужасе — бежит прочь. Все они понимают, что открыты, — и смех, раздающийся им вослед, есть самое ужасное (и позорное) для них наказание.
Гренуй в хохоте толпы, сначала собравшейся поглядеть на его казнь, затем – устроившей оргию, и наконец – набросившейся на него, чтобы растерзать «из любви», также узнает посрамление, осмеяние того, что полагал истинным и непоколебимым. Такова сила насмешки, сводящей потуги “великой” идеи к глупости и бессмыслице. И в свете этого смеха становится понятны и ярче видны те ценности, которые не высмеять, которые не боятся ни унижения, ни умаления, ни цинизма, ибо “вечны и радостны”. И одна из них любовь, побеждающая одиночество и разобщённость людей, равняющая всех “сирых и сильных”, “убогих и высоких”.
Перед признанием в убийстве Раскольников вновь идёт к Соне. “Надо было хоть обо что-нибудь зацепиться, помедлить, на человека посмотреть! И я смел так на себя надеяться, так мечтать о себе, нищий я, ничтожный я подлец, подлец!” (484)
Только в том, что “не вынес”, видит Раскольников своё преступление (кстати сказать, “болезнь преступника” — паралич мысли и воли, — описанная им в специальной статье, поразила и его). Но здесь же и его наказание: наказание в этом ужасе своей непригодности, неспособности перетащить идею, наказание в этом “убийстве” в себе принципа (“не старуху убил, а принцип убил”), наказание и в невозможности быть верным своему идеалу, в тяжких мучениях выношенному. Ещё в черновых записях не зря вспомнил Достоевский пушкинского героя: “Алеко убил. Сознание что он сам недостоин своего идеала, который мучает его душу. Вот – преступление и наказание”. Наказание Гренуя осмыслено в духе Пушкина и Достоевского, с той лишь разницей, что в «Парфюмере» искусственно произведенный героем идеал не добавил подлинного совершенства и истинной любви в реальный мир.
Раскол внутри Раскольникова, двойственность его поведения и мыслей Достоевский усматривает именно в этом — в бесконечном и вневременном конфликте в человеке идеи и души, ума и сердца, Бога и Дьявола, Христа и истины. Холодная казуистика рационализма, приводящая к оправданию Наполеонов и предусматривающая появление ницшеанского “сверхчеловека”, вступает в борьбу с состраданием и человеколюбием, живущем в сердце. У Раскольникова они есть, но нет у другого его двойника — расчётливого буржуазного дельца — Петра Петровича Лужина.
Он открыто проповедует эгоизм и индивидуализм, якобы на основах “науки” и “экономической правды”: “Наука же говорит: возлюби прежде всех одного себя, ибо всё на свете на яичном интересе основано” (367). Сам Раскольников тут же перекидывает мост от этих рассуждений Петра Петровича к убийству старухи-процентщицы (“... доведите до последствий, что вы давеча проповедали, и выйдет, что людей можно резать” (376)). Лужин, конечно, возмущён таким “применением” своих теорий. Конечно, он не зарезал бы старуху процентщицу — это, пожалуй, не в его личных интересах. Да и вообще — ему вовсе не нужно переступать существующий формальный закон для удовлетворения личного интереса — он не грабит, не режет, не убивает. Он переступает нравственный закон, закон человечности, и преспокойно выносит то, чего Раскольников (“частный случай”!) вынести не мог. “Благодетельствуя” Дунечке, он подавляет и унижает её, даже не сознавая этого (и в “бессознательности” этой сила Лужина — ведь “Наполеоны” не мучаются, не раздумывают, можно или нельзя переступить, а просто переступают — через человека).
Интересно, что все исторические примеры, на которые ссылается Раскольников, высказывая свой “мрачный катехизис” — из области подавления, разрушения, а не созидания. Вот так подспудно Достоевским объясняется принцип его веры: “Не может быть созидания без любви к тем, ради кого творишь. Не может быть истина без творца прощающего и любящего. Без Христа...”. Зюскинд в финале приходит к той же мысли и великолепно иллюстрирует ее моментом прозрения Гренуя. Конечно, нельзя утверждать, что замысел Зюскинда связан с евангельской трактовкой наказания, но то, что происходит выход на идею извечного нравственного закона, очевидно.
Безусловно, более всего двух героев объединяет одна идея (чётко высказанная Раскольниковым и интуитивно понятая Гренуем). “Свобода и власть, а главное, власть! Над всей дрожащей тварью и над всем муравейником” (285) – это цель героя русского романа. Ему вторит персонаж Зюскинда: “Его власть была сильнее власти денег, или власти террора, или власти смерти: неотразимая власть внушать людям любовь. Я – единственный, перед кем они бессильны” (280); “Он хотел стать всемогущим богом аромата, каким он был в своих фантазиях, но теперь – в действительном мире и над реальными людьми” (281).
Но