Былины киевского цикла, как исторический источник
А.Г. Кузьмин впервые после А.Н. Веселовского опубликовал «русские» отрывки «Саги о Тидреке Бернскоми», указав на былинные сообщения о пребывании Ильи Муромца в «Тальянской земле» и предложив толкование первоначального варианта прозвища богатыря (Муравленин, Моровлин, Муровец) как «житель Моравии»4.
Еще одним выдающимся исследователем русских былин советского времени был В.В. Кожинов. Он принял и углубил открытие Дмитриевой, связав былины с первой, еще не новгородской, а ладожской колонизацией русского Севера5. Сам В.В. Кожинов остался сторонником общерусского распространения былин, объясняя их локализацию тем, что Русский Север в XII – XVII вв. был «политически спокоен»6. По указанию Кожинова, сказители относились к былинам как к «божественному дару», исполняя их только в «святые дни», они почти религиозно были убеждены, что тот, кто позволит себе изменить текст былин, будет проклят1.
Кожинов пришёл к выводу, что X – XI вв. были не началом былинного эпоса, а завершающим этапом его складывания. Несомненен замеченный Кожиновым отпечаток, наложенный на былины борьбой с Хазарским каганатом. А вот дохристианский элемент в былинах, как и вообще в жизни средневековой Руси, Кожинов недооценил, считая начало XI в. временем очевидного расцвета христианства на Руси2.
§4. Общие выводы спорящих школ
В 1997 г. вышли сразу две былиноведческие работы, принадлежавшие к двум разным школам советского былиноведения: в сборнике «Былинная история» – статьи разных лет И.Я. Фроянова и Ю.И. Юдина, а в сборнике «Славянская традиционная культура и современный мир» – статья С.Н. Азбелева «Предания о древнейших князьях Руси по записям XI – XX вв.»
Работу «Былинная история» И.Я. Фроянова и Ю.И. Юдина можно считать венцом былиноведческой школы Проппа. Профессионал-фольклорист Юдин и историк Фроянов рассмотрели догосударственный слой в русских былинах и убедительно показали ритуальную природу бездеятельности, неподвижности былинного Владимира, будто прикованного к Киеву и своему терему, сопоставив ее с ритуальной неподвижностью «священных царей» архаических обществ3, в то время как ранние князья русских летописей лично возглавляли далекие походы. На долетописную древность выводит и брачная тема в былинах: Фроянов и Юдин отмечают, что былинные герои отстаивают традиционное право на экзогамный, межродовой брак, в то время как в жизни утверждается племенная эндогамия1. Между тем, летопись отражает как самый ранний этап объединения славян, «племенные союзы», которые называет «землями» или «княжениями»2. Насколько давно сложились эти союзы, говорит то обстоятельство, что ни единого внятного упоминания о составлявших их племенах летописи не сохранили. В результате былинное общество оказывается на целую эпоху древнее летописного. Это побуждает исследователей сдвигать датировку исторической первоосновы былин примерно к середине первого тысячелетия нашей эры3.
Их непримиримый оппонент С.Н. Азбелев (ученик Б.А. Рыбакова) другими путями пришёл к тому же выводу. Азбелев сделал вывод, что образ Владимира в былинах слишком архаичен; указал, что первоначальная и господствующая форма отчества князя в былинах – Всеславич4. Азбелев обращается к материалам «Саги о Тидреке Бернском» и Иоакимовской летописи, выявив сходство былинного Ильи с Ильёй Русским из саги, а также Вальдемара, конунга русов из саги – с древним легендарным Владимиром Иоакимовской летописи и несходство их обоих с образом Владимира Святославича5. Предшествуют Владимиру в этой летописи герои-прародители (очевидные эпонимы) – Словен, Рус, Вандал, Волх и пр. А после него идет череда двенадцати безымянных поколений вплоть до почти исторического Буривоя (отца знаменитого и исторического Гостомысла)6. Автор считает, что явную соотносимость некоторых существенных эпизодов и героев в былинах, фольклорных источниках Иоакимовской летописи и в средневековых обработках германского эпоса нельзя объяснить игрой случая.
Но если Владимир Красное Солнышко былин тождественен «Вальдемару» саги и Владимиру Иоакимовской летописи, то былины легко локализовать во времени. «Вальдемар» из саги сражался с готами и гуннами в V в.; Владимир Иоакимовской летописи был предком в тринадцатом колене Гостомысла, умершего, согласно германским хроникам, в 844 г., то есть жил он тоже около V в., в искомой середине I тыс. н.э.1
Таким образом, представители разных школ разными методами пришли к выводу о формировании былинного эпоса в середине I тыс. н.э.
Глава 2. Архаические мотивы восточнославянского эпоса
Если поставить вопрос, что в большей степени определяло мировоззрение древнерусского общества – язычество или христианство, то можно, не боясь преувеличений, сказать: язычество.
И.Я. Фроянов
§1. Языческая символика и атрибутика былин
Важнейший признак для определения хронологии былин – религиозная символика. По мнению А.А. Котляревского, до христианства была другая основа наших богатырских сказаний. Ф.И. Буслаев, утверждал, что былинный эпос не помнит крещения, а Владимира изображает даже скорее язычником. Высказывания вроде «постоять за веру православную... ради церквей-монастырей» в устах богатырей Буслаев называет «тирадами новейшего изделия», противоречащие поступкам, которые, с точки зрения христиан должны казаться святотатством1. Глава исторической школы В.Ф. Миллер, считал образ Владимира в былинах чисто языческим2.
Вопрос о месте и роли христианской составляющей в былинах очень важен. Отрицать её существование невозможно, но перед исследователем былин встает вопрос – является ли христианская составляющая былин основой русского эпоса, или наслоением? Но сначала надо решить – правомерна ли сама постановка вопроса, бывает ли так, чтоб языческие предания ассимилировались христианским сознанием Средневековья?
Примеры обнаруживаются в Западной Европе. В британском круге сказаний о короле Артуре предстает идеальным католическим государем, а его рыцари –христианами, в житиях же британских святых-современников Артур – скорее язычником3. Аналогично в скандинавской «Саге о Вольсунгах» и германской «Песне о Нибелунгах» описываются одни и те же события и герои. Но в «Песне о Нибелунгах» куда-то исчезли языческие боги-асы, валькирия Брюнхильд стала королевой Брунгильдой, возникли церкви и капелланы.
В былинах христианство также накладывалось поверх язычества: например, эпизод покушения на Илью Муравленина его сына – Сокольника. Сокольник пытается убить спящего отца, но его копье натыкается на нательный крест Ильи. В первой половине XIX века на Северной Двине записали вариант этой же былины, где крест отсутствует, а вместо него – оберег1. Замена оберегом креста в тексте былины исключается, замена могла произойти только в обратном порядке. Ещё один переходный момент: «татары» подступают к Киеву, и княгиня Апракса советует Владимиру пойти в церковь и помолиться богам2. Очевидно, что здесь исходно многобожие.
Наиболее ярко прослеживается переход от языческих ценностей и символов к православным в былинах о Василии Буслаеве. Герой отправляется с паломничеством в Иерусалим. Путь не описывается, но существует вариант, когда герой направляется вниз по Волхову, в Ладогу и через Неву в «Веряжское» море. В этой записи и речи нет об Иерусалиме – роковая встреча с «бел-горюч камнем» и вещей мертвой головою происходит на острове посреди «Веряжского моря»3. На Балтике действительно располагался остров, по значению сопоставимый с Иерусалимом христианского мира: остров Рюген4. На нем много священных белых скал5, а языческий культ балтийских славян Арконы включал хранение отсеченных вражеских голов. Возможно, здесь влияние кельтов, столь ощутимое у балтийских славян6. Еще в конце XI века из христианской Чехии приезжали на Рюген паломники за пророчествами7. Допустимо и плавание на Рюген новгородской вольницы, которое было сопоставимо с посещением христианами Иерусалима. Это тем вероятнее, что происхождение новгородцев с южного берега Балтики доказано («людие новгородские от рода варяжска»1): на него указывают особенности новгородского диалекта2, западнославянская керамика в древнейших слоях Новгорода и Пскова, западнославянская конструкция новгородских укреплений, не имеющая подобий на юге Руси, западнославянские хлебные печи, наконечники стрел и многие другие археологические доказательства3. На него указывает сходство общественного устройства славянского Поморья и Новгорода4. Наконец, на переселение указывают черепа древних новгородцев, ладожан и псковичей в могилах XI – XIII вв., подобные черепам балтийских славян-ободритов5. Можно уверенно предположить, что в первоначальном варианте былины целью Василия Буслаева был не Иерусалим, а Аркона. Однако даже в христианском варианте Буслаев в Иерусалиме кощунствует над святыней, купаясь в Иордане нагим6. Так же кощунствует он и в Новгороде, поднимая руку на крестного отца-монаха и разбивая колокол Святой Софии7.
Может быть, именно в свете противостояния Буслаева христианству следует рассматривать эпизод в некоторых записях этой былины: пленным дружинникам Василия связаны руки и ноги, и «загнаны они во Почай-реку». Пропп обращает внимание, что многие дружинники Буслаева происходят из глухих окраин Новгородской земли8, где язычество держалось довольно долго. Возможно, речь идет о насильственном крещении дружины Василия.
Очень показательно, что кощунства Буслаева сходят ему с рук только пока он глумится над христианскими святынями. Возмездие настигает его лишь при столкновении с вещей головой и «бел-горюч камнем»9. Невозможно согласовать такое содержание былины с мнением о христианских основах русского эпоса.
Когда в былинах русская вера сталкивается с чужой, то и тут всплывают темы, христианству чуждые: например, непременным условием молитвы и ее составной частью выступает в былинах омовение. Алеша перед битвой с Тугарином спозаранку умывается и молится на восток1. Так же сопровождает омовением утреннюю молитву Илья и молится притом также на восток2. Умывание прочно входит в былинное понятие о вере, причём больше ни о каких требованиях, ни о каких обрядах или запретах русской веры не говорится. Такой обряд наличествует в обрядности индоевропейских народов – зороастрийцев, индуистов3. В византийском православии обряда омовения не существует, зато он есть у русских старообрядцев, для которых характерна заметная реставрация язычества в мировоззрении и в культовых действах4.
В одной из записей былины о том, как Дунай и Добрыня добывали для Владимира Всеславича невесту, ее отец называет русскую веру «поганой» или «котельной». Котлы играли важную роль в обрядности многих соседей Руси и славян. Огромный священный котел скифов упоминает Геродот5. Огромную роль всевозможные котлы играли в мифологии кельтов. В древней Ирландии котел считался символом изобилия, и о котле бога Дагды сказано, что «никто не ушел от него голодным». Этим предметом утвари пользовались и другие ирландские боги (Курой и Гоибниу). Котлы племенных богов тоже имели сакральное значение – некоторые короли находили в них свою смерть6.
В русских преданиях котел чаще всего является символом перерождения: в сказках добрый молодец превращается, нырнув в кипящий котел, в неотразимого красавца, а злой и глупый царь в этом котле находит лишь гибель. В предании «Жадный поп» главный персонаж и святой Микола исцеляют царевну, разрубив ее на куски и обмыв эти куски в котле1.
Показателен в плане религии и сюжет былины о Волхе-Вольге Всеславьевиче-Святославиче. В былине подробно описывается зачатие и рождение главного героя, – сына «лютого змея»2. Для христианской Руси подобное событие было из ряда вон выходящим. Летопись лишь единожды и очень скупо упоминает о подобном случае – в рассказе о рождении Всеслава Брячиславича в Полоцке («…мать же родила его от волхвования»3).
Сюжет о рождении героя от бога-дракона, носящего положительный характер, распространён был в древности повсеместно: Диониса предшествовало сочетание его матери Персефоны с Зевсом в облике дракона; сходная легенда была приурочена к рождению Александра Македонского; жену короля франков Клодио соблазнил и похитил Меровей в облике морского зверя. Отцом короля Артура был смертный, но он носил прозвище Пендрагон («Ужасный главный дракон»), однозначно указывающее на его изначальную сущность4. Поскольку зачатие Волха, восходящее к индоевропейской древности, фактически определяет весь сюжет, то ни о каком христианском влиянии на образование былины не может быть и речи.
На всех этих примерах мы можем заключить, что христианское начало в русском былинном эпосе – не исконно, оно – сравнительно позднее наслоение, причём наслоение не ценностей, а всего лишь слов и названий.
§2. Воинские жертвоприношения и ритуальные самоубийства
Былинный герой-победитель обходится с останками противника нерационально и не по-христиански: тело обезглавленного врага рассекается на части и разбрасывается по полю, голова же насаживается на копье и привозится на княжеский двор или на заставу1. Этот сюжет напоминает историю гибели Иоанна Куркуаса под Доростолом в 971 г.: воины Святослава Игоревича, приняв Куркуаса за императора Цимисхия, изрубили его на куски, а голову отвезли в крепость на копье, и выставили на стене, крича, что принесли в жертву царя2. Эти слова раскрывают подоплеку их поведения.
Этот обряд имеет много подобий у разных народов, в разные времена. Такое жертвоприношение символически повторяет, а магически –возобновляет творение Вселенной из тела Прасущества. Голова, обозначающая небо, укрепляется на шесте, представляющем Мировое Древо. Миф о Творении-Жертве существует у самых разных народов Евразии3. Голову жертвы укрепляли на дереве славяне, индоевропейцы-фракийцы, семиты-ассирийцы, угрофинны-удмурты. Обычай насаживать на копья головы врагов говорит не о жестокости, а о магической попытке возродить могущество умерших в себе – голова считалась вместилищем души человека4.
Наиболее полные соответствия деяниям былинных богатырей и русов князя Святослава можно найти у балтийских славян. Епископа Иоанна Мекленбургского в XI веке разрубили на части, обрубки раскидали по полям, а голову на копье торжественно привезли на двор языческого храма5. На т.н. Микоржинских камнях в Польше существует руническая надпись, переведенная Я. Лецеевским «Смирж жертвой лежит» и «Смиржа отец Лютевой воину-сыну», то есть павший воин рассматривается, как жертва1.
У балтийских славян при раскопках святилищ находят черепа людей и скота. Согласно епископу Адельготу (1108 г.) славяне отрубали пленникам головы перед алтарями2. Культ головы у всех славянских народов находит множество примеров. Голова коня, воткнутая на шест, охраняла от болезней и нечисти места ночлегов табунов, конюшни и пасеки в Полесье и Полабье, а в Поднестровье – и огороды. На Руси медвежий череп оберегал хлев, над дверью которого висел. Головы коней и коров на оградах защищали скот и людей в русских деревнях от моровой язвы, у сербов и болгар черепа волов, коней, собак берегли поля, баштаны и виноградники3.
Водружение русами отрубленной головы на стене также находит подобие в былинах и сказках – в виде оград дворов и крепостей, усаженных «головушками молодецкими», что отмечено еще В.В. Чердынцевым. Головами усажена ограда не только у Маринки Кайдаловны с Соловьем-разбойником, но и у Чурилы Пленковича4. Илья и Алеша, привозящие на копье вражьи головы, персонажи, безусловно, положительные.
Иногда голову просто увозят в качестве трофея, причём в таком случае герой непременно подчеркнет сходство отрубленной головы с «пивным котлом»5. Речь прямо идет об изготовлении из вражьей головы сосуда для ритуального напитка. Чаши из человеческих черепов – древний индоевропейский и общеславянский обычай. Римлянин Орозий рассказывает, что кельтское племя скордисков изготавливает из вражеских голов пиршественные кубки6. Знаменито аналогичное свидетельство Геродота о скифах7. Индоарийской традиции знакомы «капала» – чаши из человеческих черепов8. Болгарин Крум в 811 г. изготовил чашу из черепа византийского императора Никифора и пил из нее на пиру со славянскими князьями1.
В итоге два былинных богатыря, из которых один носит прозвище Поповича, а другой канонизирован русской православной церковью, совершают человеческие жертвоприношения и делают чаши из вражьих черепов. Вряд ли такие обычаи могли сохраняться в дружинной среде после крещения, а значит былины, содержащие мотив черепа-трофея, не могли сложиться после X века.
Точно так мотив ритуального самоубийства в былинах ясно говорит об их глубокой древности. Былинные самоубийства можно отнести к двум категориям: мужские и женские. Женские одинаковы и по причине самоубийства (гибель любимого мужчины) и по способу, которым героини кончают счеты с жизнью (героиня закалывается, и почти всегда – двумя ножами, на которые она бросается грудью2). Последнее обстоятельство указывает на ритуальный характер поступка. И однотипность способа свести счеты с этим миром, и его сложность говорят о ритуале, а не о взрыве эмоций.
Мужские самоубийства несколько разнообразнее.
Сухман, тяжело раненный в бою с кочевниками, а затем обвиненный Владимиром во лжи и брошенный в темницу, срывает повязки с ран3. Но Сухман – исключение, обычно герои былин закалываются, бросаясь на копье или меч4. Дунай в поединке лучников убивает свою жену, беременную чудесным младенцем. Потрясенный содеянным, богатырь кидается на меч, и от его крови протекает река Дунай5. Данило Ловчанин оказывается перед необходимостью скрестить оружие с побратимами и бросается на свое копье. Его жена закалывается над телом мужа со словами: «А больша-де у нас заповедь клажона: а который-де помрет, дак тут другой лягет»6. Эти слова ясно показывают, что и в этой былине самоубийство – ритуал, а не действие под влиянием аффекта. Оба сюжета отражают древний обычай соумирания.
Древность былины о Дунае мало кем оспаривалась, слишком много в ней архаических черт: жена Дуная, богатырка-поляница, их чудесный младенец, рождение реки из их крови1. Зато очень многие относили к поздним временам былину о гибели Данилы Ловчанина и его жены.
В христианстве бытовали следующие поверья о самоубийцах: «Души самоубийц отходят к дьяволу. Самоубийц признавали детьми дьявола, их дома разрушали. Дерево, на котором повесился самоубийца, срубали... место, где произошло самоубийство, считается нечистым. Их хоронили в стороне от кладбищ, у дорог, на границах полей... Могилы самоубийц, особенно во время неурожаев и стихийных бедствий, разрывались и осквернялись, а трупы пробивали осиновым колом. При погребении самоубийцу... пробивали колом, калечили труп, протыкали иглой или вбивали в рот железный гвоздь...»2. В эти поверья никак не вписываются образы Данилы Ловчанина с его верной супругой, и, тем более, реки, протекающей из крови самоубийцы Дуная.
Отношение былины к героям-самоубийцам необычно для христианского сознания, что исключает возможность складывания этих сюжетов не только в московскую, но и в христианскую эпоху вообще. Былина отражает более древнюю систему ценностей, при определенных обстоятельствах не только оправдывающую, но и прямо предписывающую самоубийство3: «Когда нет уже надежды на спасение, они пронзают себе мечами внутренности и таким образом сами себя убивают»4. «Когда он заметил, что будет взят в плен, он влез на дерево, которое росло близко от него, и наносил сам себе удары кинжалом своим в смертельные места до тех пор, пока не упал мертвым»5.
Такова историческая подоплека мужских самоубийств в былинах. Подобный обычай был широко распространен среди воинов языческой Евразии – кельтов, фракийцев, германцев, индийцев.
§3. Погребальный обряд в описании былин
Среди прочих былинных сюжетов, позволяющих уверенно датировать возникновение былинного эпоса дохристианской эпохой, выделяется былинный сюжет, с дотошной точностью описывающий погребальный обряд русов-язычников IX–X веков – былина «Михайло Потык».
Похоронная обрядность и связанный с ней комплекс представлений о жизни и смерти занимают исключительно важное место в ритуально-мифологической сфере жизни восточных славян. Именно в этом ритуале жизнь и смерть не просто соприкасаются и пересекаются, но и проявляются во всей своей реальности и глубине смыслов1.
Киевский богатырь Потык встречает девицу-оборотня, предлагающую ему себя в жены. Заключая брак, они кладут «заповедь великую», подобную той, что объединяла Данилу Ловчанина с его женой. По истечении некоторого времени жена Потыка умирает. Могила всегда описана очень подробно. Это либо «клеть», либо «колода белодубова». В нее, вслед за мертвой женой, отправляется богатырь, «с конем и сбруею ратною», прихватив с собою «хлеба-соли, воды туда» на три года. В могиле, в некоторых вариантах, жена превращается в змею и пытается пожрать богатыря, который её убивает. В других вариантах былины, на богатыря с женой нападает «приплывшая» к белодубовой колоде «змея подземная». Богатырь не дает чудовищу пожрать себя и жену и заставляет змею принести живую воду, с помощью которой оживляет супругу2. Обряд похорон Потыка с его невестой в былинах описан не как измышление колдуньи-иноземки, его совершают русские люди по указанию русского богатыря, из чего можно заключить, что в глазах создателей былин это был русский обряд.
Былина была привлечена А.А. Котляревским для изучения реальных погребальных обрядов славян. Б.А. Рыбаков впервые произвел сопоставление описания погребения руса у Ибн Русте, срубных гробниц IX–X вв., открытых Д.Я. Самоквасовым, и описания погребения Михаила Потыка с женой в былине1.
Описание могилы руса у Ибн Русте: «Когда у них умирает кто-нибудь из знатных, ему выкапывают могилу в виде большого дома, кладут его туда, и вместе с ним кладут в ту же могилу его одежду и золотые браслеты, которые он носил. Затем опускают туда множество съестных припасов, сосуды с напитками и чеканную монету. Наконец, туда опускают живую любимую жену покойника. После этого отверстие могилы закладывают, и жена умирает в заточении»2.
Могила «в виде большого дома» («клеть», сруб), в котором можно расположить богатыря, жену (иногда даже коня!) и припасы на три года, явно просторна. По сюжету, богатырь в могиле бьет «змею» саблей или металлическими прутьями3, что тоже предполагает простор. В соответствии с былиной говорится о пищевых запасах, опускаемых в могилу. Ярчайшая черта – жена руса, должна быть похоронена с ним заживо, в полном соответствии с былинной «заповедью».
Не менее очевидны археологические параллели со срубными могилами Поднепровья. «Погребения эти обычно находятся в больших подземных деревянных срубах, покрытых бревенчатым перекатом, богатое вооружение, пышные одежды и драгоценные украшения, скелет коня и роскошная конская утварь... В нескольких случаях погребенного сопровождает женщина»4.
Параллели, проведенные Б.А. Рыбаковым между сообщениями письменного источника (Ибн-Русте), фольклорного (былина) и археологического (срубные могилы) очевидны. Схожий погребальный обряд Рыбаков выявил у дунайских болгар и у моравов1.
Невозможно согласиться с увязкой срубных могил и былинного сюжета с христианством. Над срубными могилами находят остатки стравы, – обряда отнюдь не христианского. У русов существовало огненное погребение, неприемлемое для христиан, но наряду с ним – и погребение в срубе. Ибн-Русте не упоминает о христианстве русов, описывая обряд погребения именно как племенной. В русской летописи есть указание на похороны в земле у заведомых язычников: сообщение о крещении останков Ярополка и Олега Святославичей2 (очевидно, что оба князя были именно похоронены, и что они были именно язычниками). О существовании двух различных погребальных обрядов у русов сообщает также Саксон Грамматик, описывая оба: трупоположение и трупосожжение3. Совмещение двух обрядов погребения наблюдалось и у других народов.
Обычай трупосожжения по неизвестной причине почти не отразился в эпосе, зато в вариантах былины прослеживается описание другого погребального обычая – в корабле. Само описание былинной «колоды», которую необходимо «строить» и с которой змея, вцепившись, сдергивает тёс4, наводит на мысль о древнерусских судах-насадах.
Мнение исследователей подтверждается и упоминаниями «колоды белодубовой» в других былинах, где она предстает как плавсредство. Принося Садко в жертву Морскому Царю, его спускают на воду на «колоде белодубовой»5. В балладе «Князь Роман и Марья Юрьевна» заглавная героиня бежит из «неверной» земли на Святую Русь. Путь ей преграждает река. По другой стороне плавает «колода белодубова», княгиня просит колоду перевезти ее «на Святую Русь». После переезда из колоды вырезают нательные кресты6.
Еще Ф. И. Буслаев, вне связи с былиной о Потыке, сопоставил эту «колоду» с погребальной ладьей, этимологизируя славянское «навь» (царство мертвых, покойник) от общеиндоевропейского названия корабля или лодки nave1.
Все перечисленные свидетельства русского эпоса говорят в пользу толкования термина «колода белодубова» И.Я. Фрояновым и Ю.И. Юдиным, как именно погребального корабля (настоящие в былинах называются «корабль», «насад», «струг»), на котором путешествуют в загробный мир или обратно.
Долгое время погребение в ладье считалось этноопределяющим признаком норманнов. Теперь можно указать на реальный эпический текст без скандинавского влияния, описывающий погребение в ладье. Былинная «колода» позволяет предположить в летописной «кладе», в которой вятичи и радимичи сжигали покойника, именно погребальную ладью. В украинском языке лодку-будару и могилу называют схожим словом, а в бассейне реки Рось найдены погребения в лодках еще XII – XIII вв.2
Важен и материал «колоды». В балладе говорится, что колоду изрезали на кресты. В эпосе устойчивым эпитетом креста является «кипарисный». Кипарисной либо дубовой называется доска, на которой в море отправляется Садко. Кипарис в «Голубиной книге» назван матерью всех деревьев3. Исследователи предполагают, что кипарис в значении мирового древа заменил именно дуб4. Общеизвестно почитание дуба индоевропейскими народами5.
Возможно, с тем же обычаем связано и русское выражение «глядеть в дуб» (быть при смерти). «Дуб» – одно из названий лодок у восточных славян. И естественно применить союз «в», когда речь о «дубе»-лодке, а не о дубе-дереве. Именно роль дуба как мирового древа делала его идеальным материалом судна для плавания в иные миры.
Иных указаний на погребальный обряд былины не содержат. Итак, в былине «Михайло Потык» описано два способа погребения – захоронение в деревянном срубе и погребение в ладье. Оба имеют дохристианский характер, – сюжеты не могли сложиться в христианской среде.
§4. Образ жены правителя в былинах
Фигура супруги правителя стала предметом внимания исследователей еще в конце XIX – начале XX вв. Былины приписывают Апраксее легкомысленный характер, – она прилюдно обнаруживает свою связь с Тугарином, заигрывает с Чурилой Пленковичем, пытается соблазнить калику Касьяна1. Ветреность Апраксеи не обязательно связывать с конкретной личностью. Это типичный облик супруги правителя, олицетворения непостоянной, ветреной власти, удачи2.
Мотив умыкания королевских жен гораздо более значим, нежели принято считать. У кельтов жена короля символизирует Землю, которой управляет король и даже саму Великую Богиню3. Легендарная королева Медб, первоначально была олицетворением власти, – она была женой девяти королей Ирландии, королем мог стать только тот, кто становился ее супругом. Еще в 1310 г. анналы фиксируют свадьбу Федлимида О'Конхобара с провинцией Коннахт и даже в XVIII в. поэты называли Ирландию супругой своих законных королей4. Аналогичные сюжеты содержатся в «Песни о Тристане и Изольде» и легендах о короле Артуре, жена которого, Гвиневера слывет до сего дня символом супружеской неверности. Еще более древние параллели – ирландская сага о боге Мидере, который соблазнил и увлек в Тару прекрасную Этайну, жену Эохайда Айрема, верховного короля Ирландии, что стало поводом к крупному конфликту, а также – всемирно известные сюжеты «Илиады» и «Одиссеи».
Схема любовных историй такого типа всегда имеет вид треугольника: «старый король – королева – юный претендент». Двое мужчин борются за женщину. Повелитель не может быть слабым, бесплодным либо сексуально несостоятельным, – он жених Земли, Великой Матери. Сексуальная немощность супруга Богини немыслима – она может привести к бесплодию Земли и опустошению края. В этом случае Богиня просто обязана подыскать замену – возможно, должен явиться конкурент, который бросит вызов королю1. Следовательно, «соблазнение жены» представляет собой факт,