Былины киевского цикла, как исторический источник
Особенно заметно представление об Апраксее, как Власти, в былине о бунте Ильи Муромца против Владимира, которые представляются скорее переосмысленным описанием инициации военного вождя. Илья в начале былины устраивает пир, посягая на монополию князя; стреляет по «маковкам» княжеского терема, что может быть истолковано как ритуальный вызов князю. В ходе бунта Илья попадает в подземелье, где его кормит и поит все та же Апракса3. Проникновение в «погреба», вглубь земли, не составляет для нее никакой трудности – жена правителя и есть земля. Символично и кормление княгиней Муромца – в кельтских преданиях Старуха Власть угощает Ньяля, будущего короля, водой из волшебного колодца, королю Конну во сне является дева Власть и угощает едой и питьем4. После этого заточения Илья побеждает врага и становится вождем богатырской дружины.
В.В. Чердынцев видел в этом сюжете обычай ритуального заточения, уединения будущего вождя, который был широко распространен в раннем родовом обществе. Сходный мотив имеется и в скандинавском эпосе – в саге о Стюрлауге Трудолюбивом и в саге о Волсунгах, причём во время заточения в кургане, носящего черты погребения заживо, заточенным помогает жена заточившего их конунга1.
Апраксею былин следует связать с женой князя Владимира из Иоакимовской летописи: «Владимир... имел жену от варяг Адвинду, вельми прекрасну и мудру, о ней же многое от старых повествуется и в песнех восклицают»2. Общие черты налицо: Адвинда «от варяг», и Апраксея из земли Поморянской (Ляховецкой, Политовской); Адвинда прекрасна и мудра, Апраксея тоже. И главное, – Адвинда являлась героиней многочисленных эпических сказаний. А изменение имени не должно удивлять – в XIX в. в эпосе постоянно шла смена древних имен на православные3.
Невыясненным остается вопрос о нескольких наложницах «царя русов» и единственной Апраксе-Адвинде в эпосе. Возможно, каждая жена или наложница соответствовала покоренному племени или земле. В этом контексте становится ясно, отчего отец Апраксы решительно отказывался выдать ее за чужака, т.е. признать свой «вассалитет». Также становится понятным и распространённый европейский средневековый сюжет обязательной войны между королями государств А и Б при отказе короля А выдать дочь за принца Б, подмеченный Василием Лёвшиным в «Старинных диковинках»4.
Завершая разбор образа Апраксеи, необходимо коснуться того единственного случая, когда к ее красоте и мудрости остались равнодушны (былина «Сорок калик со каликою»). Сорок странников-калик, возглавляемые атаманом Касьяном, дают обет: если кто-нибудь из них во время странствия солжет, украдет или польстится на женщину, то его мучительно казнят. Калики приходят в Киев, где Апраксея влюбляется в атамана Касьяна и неудачно пытается соблазнить его. Атаман устоял, тогда княгиня подкидывает в мешок Касьяна княжью чашу. Касьян принимает от рук своих товарищей казнь, но, возвращаясь из странствия, калики застают атамана живым, и узнают, что княгиня заболела. Апраксея винится и после Касьянова прощения исцеляется1.
Существует распространённое мнение, что это предание – христианское, поскольку речь идет об аскетизме2. На самом деле язычеству ведомы и умеренность, и аскеза. Жрецы Зевса Олимпийского, называвшиеся термином «монахи», жили уединенно и аскетично в кельях у подножия святилищ, носили черную одежду и соблюдали обеты молчания и безбрачия. Такие же аскетичные жилища археологи находят рядом с капищами восточных славян на Днестре3.
Сами же калики в былине отнюдь не христиане, но примечательнее всего фигура их атамана: в русском фольклоре святой Касьян играет особую роль – это Касьян Суровый, Касьян Немилостивый. Его пребывание – не на небесах, а под землей (и былинного Касьяна закапывают в землю). Там его бьют ангелы или черти (и Касьяна в былине подвергают мучительной казни). Он слеп или глаза его скрыты под свисающими до колен, а то и до земли ресницами, покрыт шерстью и волосами (Касьяна в былине иногда ослепляют, иногда – его лица не разглядеть из-за свисающих до пояса волос). Вытянутый язык былинного Касьяна – атрибут демона. На славянских лубках с ним изображают чертей, Смерть, пришедшую за Аникой-воином или Бабу Ягу; им снабжали личины ряженых, изображавших чертей и покойников. Торчащим языком отличаются и иные темные боги – Один, Дикий Охотник, Отец Могил и Черная Мать Кали – связанные с миром мертвых и покровительствующие аскетам4. Подобному божеству, должно быть, и служил атаман калик. Он олицетворяет обладание властью выше и больше той, которую олицетворяет Апраксея – властью волхвов. Именно эту истину, отраженную и в русских летописях, и в записках Ибн-Русте, и в сообщениях немецких монахов подтверждает былина.
§5. Сакральный образ правителя в былинах
Таким же датирующим мотивом является образ Владимира Красное Солнышко. При рассмотрении былинного образа князя выявляется целый ряд архаичных черт, в сочетании с данными зарубежных источников, в первую очередь арабских позволяющих отодвинуть дату существования отраженных в русском эпосе общественных и культурных реалий в первую половину X века.
В былинном эпосе Владимир Красно Солнышко носит не только отчество Святославич, – во всех ранних записях отчество звучит как Всеславьевич1. Существует еще один герой с двойным именем-отчеством – Волх-Вольга Всеславьевич-Святославич. В результате Волху-Вольге нашли два разных летописных прототипа: Волху Всеславьевичу – полоцкого князя XI века Всеслава Брячиславича, а Вольге Святославичу – брата Владимира, Олега Святославовича2. Между тем, биографии князей имеют мало общего с сюжетами былин, а двойственность отчеств Владимира и Вольги – недоразумение. Речь следует вести об одном отчестве в разных вариантах известного древнерусского произношения: «Владимир свет Славьевич» или «Владимир всё Славьевич»3. Это даже не отчество, а скорее родовое имя, такое, как Рюрикович, Ольгович, Мономашич и пр.; в нём подчеркивается происхождение от прародителя – Славена или Словена новгородских преданий, которое привязывает Владимира к миру полумифических героев, основателей племен. Происхождение от прародителя племени по прямой линии в традиционном обществе давало право на власть, легитимность.
Отождествление правителя с Солнцем – одно из самых распространённых в мировой истории. В русском фольклоре и древнерусской культуре оно обретает конкретный смысл – в «Голубиной книге», сочетающей религиозную и социальную терминологию Московской Руси с индоевропейской архаикой, наличествует царь Волот, определяющий своими вопросами последовательность повествования о происхождении мира1.
Титул былинного Владимира («свет-государь») фактически калькирует титул славянского вождя у Ибн-Русте – «Свиет-малик». «Светлые князья» из договора 911 г. соответствуют архаичным способам объединения – племенам и союзам племен2. В былинах это титул верховного правителя, что отражает архаичность былинного общества. Ипатьевский список «Повести временных лет» напрямую объединяет понятие Солнца, царя и жреца – Дажьбог Сварожич был первым царем, но выполнял и чисто жреческие функции – установил календарь и брачные законы3. Это подкрепляют и конкретные черты былинного Владимира – не дружинного вождя, а сакрального правителя.
Особенно много этих черт выявляет соотнесение былинного образа князя с «царем русов» у Ибн Фадлана: «В его очень высоком замке постоянно находятся четыреста мужей из числа его богатырей, его сподвижников... Эти четыреста человек сидят под его престолом... На престоле с ним сорок девушек-наложниц, и иногда он сочетается с одной из них в присутствии сподвижников. Он же не сходит с престола... Царь русов не имеет никакого другого дела, кроме как сочетаться с девушками, пить и предаваться развлечениям. У него есть еще заместитель… который нападает на врагов и собирает для него дань»4.
Бросается в глаза кратность четырем окружения «царя русов» – его наложниц и дружинников. В былинах входящий в княжий терем богатырь всегда кланяется на четыре стороны5.
На определенной стадии развития общества нередко считается, что царь или жрец наделен, является воплощением божества. В соответствии с этим верованием предполагается, что ход природных явлений находится под его контролем. Веру в то, что властители обладают магическими способностями, с помощью которых могут оплодотворять землю, разделяли индоевропейские народы от Индии до Ирландии1.
Личность царя рассматривается как динамический центр вселенной, от которого во все стороны расходятся силовые линии, так что всякое его движение незамедлительно оказывают серьезное воздействие на природу. Царь является точкой опоры, поддерживающей равновесие мира; малейшая неточность с его стороны может это равновесие нарушить. Поэтому вся его жизнь до мельчайших деталей должна быть отрегулирована таким образом, чтобы никакое его действие, произвольное или невольное, не расстроило и не перевернуло установленный природный порядок2.
Владимир из былин действительно никогда лично не участвует в сражениях, неподвижно сидя в Киеве, поэтому неправомерно считать его организатором обороны Руси.
Первое из «дел» правителя, упоминаемых у Ибн-Фадлана, оказывается жреческой обязанностью3. Второе дело, питье на пирах является материальным воплощением удачи, магической благодати. И князь, монопольным правом которого является поднесение героям «чары зелена вина», выступает как распределитель этой волшебной силы.
Как воплощение священного центра, жрец-князь неприкосновенен. Яромир, правитель русов острова Рюген, во время войны с другим славянским племенем, был бы убит неприятельским воином, но тот, увидев, что поднял руку на князя, отбросил оружие и пал ниц4. В целом такое отношение к князьям для средневековой Руси X–XII вв. нехарактерно – князья водили дружины в бой, сражались и гибли, убивали князей и во время народных бунтов.
Двор князя в былинах также священен. Герои былин никогда не убивают врагов на княжеском дворе: Алеша Попович запрещает своему парубку отвечать на нападение Тугарина и «кровавить палаты белокаменные», в поле отвозит Илья Муромец для расправы Соловья-разбойника1. Так же священен был княжеский двор для язычников-поморян. Сходно относились балтийские славяне к своим святилищам даже во время войны, отчего и княжьи дворы, и святилища часто становились укрытием для тех, кому угрожала смертельная опасность2.
Итак, былинная фигура князя Владимира весьма архаична. Его власть основана на происхождении от племенного героя-прародителя, он – священный, «солнечный» царь-жрец, узник своего жреческого сана, прикованный к обрядовому «центру» племенных земель. Он – муж женского воплощения Земли. Его функции – быть ее супругом и распределять на ритуальных пирах магический, священный напиток, воплощение удачи и благодати. Военными делами Киева заведует не Владимир, который воинских функций вообще не имеет, а Илья Муравленин. Именно он командует войском, в ряде былин именно он отправляет богатырей за данью, он распределяет службу богатырям. Образ «царя» русов у Ибн Фадлана практически совпадает с былинным образом Владимира Красно Солнышко. Даже для эпохи Ибн Фадлана этот образ архаичен – его современник Игорь Старый активно участвовал в войнах и, как показывает история его гибели, не был неприкосновенным. Это наводит на мысль, что Ибн Фадлан просто слышал от русов их эпические песни, которые легли в основу былин.
Архаичный образ сакрального правителя, опутанного сложной сетью магических представлений, служит датирующим признаком, позволяющим отодвинуть зарождение русского эпоса во времена, далеко предшествующие не только князю Владимиру Святославичу, но и Игорю Рюриковичу. Если изучение дохристианских черт в былинах говорит о необходимости датировать верхнюю границу возникновения былинного эпоса 988 г., то явное влияние уже сложившихся и уже архаичных эпических песен на арабских авторов середины X в. позволяют предположить еще более глубокие корни былин.
Глава 3. Этнические особенности восточнославянского эпоса
Вполне справедливо можно сказать, что русский народный эпос служит для народа неписаною, традиционною летописью, переданною из поколения в поколение в течение столетий. Это не только поэтическое воссоздание жизни, но и выражение исторического самосознания народа… Русский народ в своих былинах осознал своё историческое значение.
Ф.И. Буслаев
§1. Облик древних русов в изложении былин
В поисках племени, чей эпос лег в основу русских былин, рассмотрим былинный облик древних русов. Добрыня Никитич после скитаний возвращается в материнский дом, где его уже считают мертвым. Когда он называет себя, то слышит в ответ: «У молодого Добрыни Никитича были кудри желтые: в три-ряд вились вкруг верховища, а у тебя, голь кабацкая, до плеч висят!»1 Это напоминает о прическе древних русов – обритая голова и чуб на макушке. «Три ряда», в которые завивались вокруг макушки-«верховища» кудри Добрыни, напоминают о чубах самых умелых запорожских бойцов-характерников, трижды оборачивавшихся вокруг головы. Аналогично пишет Лев Диакон о Святославе: «Вот какова была его наружность: умеренного роста, не слишком высокого и не очень низкого, с мохнатыми бровями и светлыми глазами, курносый, безбородый, с густыми, чрезмерно длинными волосами над верхней губой. Голова у него была совершенно голая, на одной стороне её свисал клок волос – признак знатности»2.
В традиционном обществе вопрос внешности менее всего был делом моды и личного выбора. Как правило, внешность человека определялась его принадлежностью – этнической, конфессиональной, сословной. В Библии содержится запрещение иудеям стричь бороды и брить головы, «ибо вы сыны у господа, бога вашего». В Спарте к обязанностям мужчины-спартиата, т.е. полноправного гражданина, в равной степени относилось «брить усы и повиноваться законам»1. Приношение волос в жертву богам было у всех народов обычаем глубокой древности, постоянное бритьё головы – отличительной чертой фригийского язычества2.
Ориентиром в отношении внешнего вида причёски служило изображение божества или представление о нём, что естественно для действий традиционного или религиозного человека: он осознаёт себя истинным человеком лишь в той мере, в какой он походит на богов, героев-основателей цивилизаций, мифических предков… Так, в Византии IV – VI вв. большинство подданных и сам император чисто брили лицо, иконография же VII – IX вв. также практически не знает безбородых. В период иконоборчества (VIII в.) изображения Христа с чистым лицом были уничтожены, и сменились иконами сирийской школы, где Христос был представлен с бородой и усами3. И христиане, помнившие слова Библии об «образе и подобии», стали отпускать бороды и усы.
Арабские авторы, описывая русов, редко говорят об их причёске, чему есть два объяснения: во-первых, снимать головной убор вне дома противоречило обычаям русов, выражение «опростоволоситься» по сей день сохранило неодобрительный смысл; во-вторых, бритоголовым мусульманам бритые головы русов могли показаться чем-то обыденным.
Длинные волосы у германцев и скандинавов были отличительным знаком свободного мужа, бритая голова – клеймом раба. Германские язычники клялись волосами и бородой Вотана. Скандинавский Один прозывался длиннобородым, Тор – краснобородым. Обритие бороды почиталось у германцев высшим бесчестьем. Бог Один среди своих прозвищ и имён носил и имя Харбард – «Длинная борода». Имеются изображения Одина с длинными волосами и бородой. Сохранились также и изображения Тора с бородой1.
Верующие не отстали от своих Богов. Борода постоянно упоминается в сагах: Бьёрн Синезубобородый, Бродди бородач, Бьяльви Бородач, Гнуп Борода, Грим Мохнатые щёки, Сигтрюгг Шёлковая борода, Торвальд Кучерявая Борода, Торвальд Синяя Борода, Торгейр Борода По Пояс, Торд Борода, Торольв Борода, Николас Борода, Свейн Вилобородый, Торир Борода, Торир Деревянная Борода, Торольв Вшивая Борода, Харальд Золотая Борода, Харальд Рыжебородый. Часты также прозвища, отмечающие цвет волос (Рыжий, Белый, Чёрный, Золотой), их красоту (Прекрасноволосый), или печальные последствия плохого ухода за ними (Харальд Косматый, Кальв Перхоть). У идеального героя скандинавского эпоса, Сигурда-Зигфрида, волосы темно-русые и красивые на вид и ниспадают длинными волнами. Бритая голова у скандинавов была признаком полного падения и обнищания, унизительным и постыдным, «безбородый» или «навознобородый» – смертельным оскорблением2.
Очевидно, что обычаи русов не только не совпадали со скандинавскими – непосредственно вытекавшими из этнического культа – но и прямо противоречили им. Зато есть указания на то, что подобный облик имели славяне VI в.
Славянская языческая иконография практически не знает длиннобородых Богов и совсем не знает длинноволосых. Чрезвычайно распространены идолы с усами, но без бород. Русы IX – X вв. поклонялись Перуну, у которого «ус злат»3. На миниатюрах Радзивилловской летописи отчётливо виден чуб-оселедец, по-запорожски спускающийся к левому уху. Любопытную аналогию летописному Перуну составляет снабжённый серебряными усами Черноглав с Рюгена. Основной кумир этого острова, Святовит, имел «волосы и бороду, острижены кратко» (в других переводах – «обриты»)1. Фигурки антских времён из знаменитого Мартыновского клада изображают мужчин с коротко остриженными волосами, усатых и безбородых2.
Т.о., в былине именно длинные волосы были у русов признаком маргинала, бродяги. Запустившего себя Добрыню в буквальном смысле родная мать не узнала. Неизвестно ни одного русского эпического или исторического персонажа, в прозвище которого отразились бы борода и её свойства, зато: Василий Ус, Усыня-богатырь из сказок, Белоус, Сивоус и т. д.3 Собственно к русам относится имя-прозвище Синеус.
Гедеонов утверждал, что ношение бороды и длинных волос приобрело сколь-нибудь массовый характер у восточных славян лишь после крещения4. Московские бояре брили головы, а иногда и бороды, что можно заметить на западных гравюрах. Стоглавый собор, запрещая бритьё бород и голов, как признак «ереси», свидетельствует о распространённости этого обычая5.
Иловайский со ссылкой на перечень болгарских князей и Лиутпранда отмечает обычай брить головы у болгар6. Брила головы и бороды польская шляхта. У Саксона Грамматика именно по обритой голове опознают славянина в некоем Свено7.
Причёска являлась немалым этноопределяющих признаков в традиционном обществе т. к. была одним из видов подражания этническим богам-покровителям и обеспечивала мистическое единство с ними и благополучие народа и страны. Причёска былинных героев и князя Святослава отнюдь не была их причудой, это был наиболее распространённый внешний облик руса IX – X вв. Этот облик находился в вопиющем противоречии со скандинавскими обычаям (если у русов обритые голова и подбородок были «признаком знатности рода», то у скандинавов – клеймом позора и предельного унижения) и полностью укладывался в традиции балтославян.
§2. Реликты племенного эпоса ильменских словен в былинах
Логично будет обратиться и к тем персонажам эпоса, которых исследователи рассматривают как отражение родоплеменной эпохи: Волху-Вольге и Соловью Будимировичу. В некоторых исследованиях продолжает рассматриваться тождество Вольги с Олегом Святославовичем, а Волха – с Всеславом Полоцким. Но, во-первых, тождество Вольги и Волха есть факт – имена героев, сюжет в одной из двух былин о Вольге и единственной былине о Волхе, описание рождения и молодости героя в обеих былинах о Вольге и единственной о Волхе говорят об этом однозначно. Во-вторых, биографии Олега и Всеслава имеют мало общего с сюжетами былин1.
Ценно наблюдение Ф.И. Буслаева и Н.И. Костомарова о тождестве Вольги-Волха с известным по позднейшим новгородским записям XVI – XVII вв. эпонимическим героем Волхом или Волхвом, сыном Словена-Славена, эпонима словен ильменских2. Герои-эпонимы существуют в эпосах самых разных народов: библейские Сим, Ханаан, Иуд и Израиль, греческие Данай, Ион и Эллин, германские Ирмин и Сакснот3. М.М. Плисецкий указывал, что герои эпоса многих первобытных племен называются просто по племенной принадлежности. Вполне возможно, что именно таким образом возникали герои-эпонимы – тезки своего народа. Исследователи ставят вопрос о предполагаемом существовании «исчезнувшего, условно «северо-восточноевропейского эпоса», видя его остатки в сообщениях «Иоакимовской летописи»4. Говоря о племенных истоках былинного эпоса, эпоса существовавшего на территории расселения новгородцев, естественно было бы искать в былинах остатки племенного эпоса предков новгородцев – ильменских словен.
Внимание исследователей давно привлекает своей поразительной для эпоса бесконфликтностью былина о Соловье Будимировиче. Собственно к Соловью относятся: прибытие его из некой «заморской» земли по Варяжскому, или Волынскому морю от «глухоморья зеленского», мимо «города Леденца»; постройка им чудесного терема и дворища; наконец, женитьба1. Деяния Словена в новгородских преданиях укладываются в ту же схему: прибытие в ильменские земли, постройка городка и основание рода на новых землях.
В сюжете о Соловье Будимировиче смысловой «центр тяжести» приходится на женитьбу, совершенно лишенную всякого драматизма. Очевидно, что единственная женитьба, которая сама по себе может стать предметом племенного эпоса, это женитьба родового первопредка, факт основания рода.
Еще А.Н. Веселовский отождествил былинного Соловья Будимировича с героем по имени Слав, отцом Владимира и Волха. В Новгороде бытовало имя Словиша – «соловей», запечатленное на гуслях. Отбросив уменьшительный суффикс, получим «Словей», что близко к новгородскому имени героя-первопредка – Словен2.
Предками словен ильменских были колонисты из земель балтийских славян. С помощью былины мы можем узнать, каким путем они пришли в новые земли. Былина описывает скорее морскую колонизацию новых земель, в чем нет ничего невероятного – как мореходы и воины, балтийские славяне не уступали викингам3. От «Глухоморья зеленского», т.е. Зеландского, юго-западного угла Балтики, мимо Леденца-Линданиссы, племенной крепости эстов, по Виряйскому (Варяжскому), или Волынскому (от славянской крепости Волин), морю предки словен проникли на Ладогу и Ильмень. Былина описывает все переселение как путешествие пращура-первопроходца.
Волх описан в эпосе и в позднелетописных преданиях довольно схоже: князь-чародей и оборотень. Однако тема оборотничества и колдовства в былине играет второстепенную роль фона. Былина уделяет основное внимание походам потомков Словена-Словея, которые летописи упоминают мельком. В первом походе Волх-Вольга захватывает некое «царство», именуемое Индейским. Во втором – сталкивается с чудесным пахарем Микулой. Первый сюжет о Волхе говорит о его походе во главе войска холостой молодежи на «царство Индейское», с помощью оборотничества он одевает и кормит дружину охотничьей добычей, производит разведку в городе врага, захватывает его, вырезав все население, кроме девушек-невест для себя и дружины. Затем Волх с дружиной делят добычу и оседают, женившись на пленницах, в захваченном городе1. Показателен ландшафт былины – это лес и море.
Исследователей часто смущало наличие в столь архаичной былине «Индейского царства». Но В.Б. Вилинбахов и Н.Б. Энговатов, проанализировав ряд источников, пришли к выводу о существовании земли и племени со схожим названием в Прибалтике: Софокл говорит об индах, собирающих янтарь, что локализует «Индию» в юго-восточной Прибалтике; Корнелий Непот говорит о купцах-индах, чей корабль прибило к берегам Батавии; средневековый еврейский источника «Иосиппон», упоминает топоним или этноним Инданья, также у балтийских берегов2. На те же края указывают и имена правителей «Индейской земли» – царь Сантал и царица Азвяковна. Саксон Грамматик сообщает, что славяне-венды покорили куршей, сембов и санталов3.
В целом можно предположить, что «Индия» былин располагалась в юго-восточном углу Балтики. Более поздние источники отмечают там явные признаки вендской колонизации, – собственно народ вендов, славянские имена ливских вождей (Дабрела и Русин), почитание бога Тарапита, известного на Рюгене, обряд гадания путем вождения свяшенного коня через скрещенные копья (как в Арконе и Ретре), подать с плуга1. На юго-востоке Балтики в VI–XIII вв. по совокупности археологических и письменных источников прослеживается этнос, связанный с ободритским Мекленбургом и Новгородом. Очевидно, это и есть потомки вендских колонистов – воинов Волха. Вентины – этническая группа латышей – живет в тех краях и поныне2.
Этническая природа покоренных Волхом «индов» неясна. Вероятнее всего, это было балтское племя. Отчего-то этот поход эпос приписывает сыну первопредка и первопроходца, Соловья-Словена, а не ему самому. Предположение, что «Индейское царство» захватили уже ладожские или ильменские колонисты, кажется чересчур смелым.
§3. Обрядовая семантика пахоты
Одной из былин, не получившей убедительного толкования, является былина «Вольга и Микула». Ученые XIX – XX вв. в целом имеют дело с тремя уровнями толкований былины: славянофильское (могущество общины и ее добровольное сотрудничество с княжеской властью), народническое (воспевание крестьянства) или социалистическое (сатира на князя, возвышающая над ним представителя трудового народа). Между тем, черты, не позволяющие воспринять Микулу как образ обычного пахаря, появляются с самого начала былины. Вольга и его дружина три дня пытаются догнать «оратая», чьи «покрикивания» они слышат, т.е. пашет он в одну сторону. Наконец «оратая» нагоняют и видят богатыря в бархатном кафтане, собольей шубе, сафьяновых сапогах, пашущего на кобыле, запряжённой в соху с золотыми и серебряными украшениями и шёлковой сбруей3. Необычайное описание Микулы говорят о том, что он не просто пахарь, и его занятие – отнюдь не крестьянский труд.
И.Я. Фроянов и Ю.И. Юдин сочли, что речь в былине идет о: а) переходе славян от охоты к земледелию, о превосходстве пахаря над охотником; б) о якобы необходимой помощи Микулы (т.е. общинного ополчения) Вольге (т.е. княжеской дружине) в деле сбора дани с покоренных племен1.
Переход к земледелию свершился уже у предков славян. Однокоренные слова, связанные с пахотой, встречаются у самых разных индоевропейских народов, славянскому «орать» соответствуют, санскритское «ар», греческое «ароо», латинское «aro», ирландское araim, готское arjan, литовское arti, что приводит к мысли об индоевропейском возникновении пахоты2. Сомнительно, чтобы архаика подобного уровня могла отразиться в героическом эпосе отдельного народа. Столь же несостоятельно и мнение, что дружина менее боеспособна, чем ополчение3. Оно противоречит и здравому смыслу, и источникам: в 1067 г. Святослав Ярославич с горстью воинов разбил у Сновска 12.000 половцев, в 1071 г. во время восстания на Белоозере Ян Вышатич с двенадцатью отроками без потерь разгоняют три сотни общинников4.
Пахота Микулы может иметь отношение к божественному в форме подражания богам и предкам – ключевому мотиву любой человеческой деятельности в традиционном обществе, где ритуал часто стремится поглотить само событие5. Необычный для пахаря наряд Микулы и еще более необычный вид его сохи указывают в нем человека, совершающего обряд. Ритуальная пахота героя – широко распространенный мотив у индоевропейских народов: италиков, индусов, греков, франков; священный золотой плуг присутствовал в обрядности «скифов»-пахарей; легенды о пахаре-богатыре присутствуют у прибалтийских финнов, чудесного пахаря Тюштяна избирают на княжение в мордовском предании1. Но именно у славян мотив чудесного пахаря и волшебного плуга распространен наиболее широко: князья Борис и Глеб, Марко Кралевич, польский князь-пахарь Пяст, чешский князь-пахарь Пшемысл, белорусский князь-пахарь Радар, Кирилла и Никита Кожемяки из русской и украинской сказок2. С чешским преданием о Пшемысле, накормившем пришедших призывать его на княжение гостей с лемеха плуга, перекликается польский обычай на Рождество класть лемех плуга на стол3. В связи с первоначальной сакральной основой даннических отношений представляется знаменательным, что дань зачастую собирали «с плуга». В болгарском обряде «кукеры» изображали пахоту и сев, а пахарем выступал ряженый «царем»4.
Явное большинство мифологизированных образов пахаря – это вожди, правители: Уго у франков; Одиссей у греков; Тархон у этрусков; Ромул у латинян; Джанака у индусов; Тюштян у мордвы; Калевипоег у эстонцев. Скифский герой, завладевший золотым плугом, также именуется царем; в ритуале царской пахоты упоминается золотой плуг у индусов5. В образе Микулы также немало черт былинного вождя, например, шуба – былинный маркер правителя.
Ритуальная пахота правителя сводилась к двум мотивам – это либо первая борозда, открывающая пахоту, либо опахивание – проведение ритуальной границы «своей» земли, отделяющей ее от «чужого» мира6. По легенде, белорусский князь Радар, победив