Особенности художественного изображения эпохи Ивана Грозного в творчестве А. К. Толстого
«За Грозного, Боже, царя я молюсь,
За нашу святую, великую Русь –
И твердо жду смерти желанной!»
Так умер Шибанов, стремянный.
Мы сочувствуем этой смерти, но, пожалуй нельзя назвать Шибанова идеальным героем, так как слова «раб» и «герой» не совместимы. В этой балладе такая преданность предателю- -господину скорее не одобряется автором. Критики отмечают, что «по изобразительности, концентрированности эффектов и сильному языку эта баллада – одно из лучших произведений Толстого».1
Но зато в следующей балладе – «Князь Михайло Репнин» мы видим уже не покорного раба, спокойно взирающего на несправедливость и измену, а смелого, полного достоинства и чести, князя, не пожелавшего «в машкаре плясать»2, несмотря на веление царя.
Михайло Репнин тоже (как и Шибанов) предан царю и отечеству, но, тем не менее, он не может молча смотреть на произвол и издевательства и открыто заявляет об этом Иоанну:
«О царь! Забыл ты Бога, свой сан ты, царь,
забыл!
Опричниной на горе престол свой окружил!»
Репнин – истинный патриот, у него болит душа о благоденствии Родины, но он не способен рабски сносить разгул правителя, как Василий Шибанов, и в то же время не может предать отечество и постыдно бежать, как это сделал Курбский.
Поэт, рисуя образы стремянного Шибанова и князя Репнина, хотел раскрыть сущность истинной преданности и любви к Отечеству, она – не в бессловесной покорности, а в осмыслении происходящего в стране и активном участии в судьбе Родины, смелом выражении своей гражданской позиции:
«Опричнина да сгинет! – он рек, перекрестясь –
Да здравствует во веки наш православный царь!
Да правит человеки, как правил ими встарь!»
………………………………………………………….
Он молвил и ногами личину растоптал;
Из рук его на землю звенящий кубок пал…
«Умри же, дерзновенный!» – царь вскрикнул,
разъярясь,
И пал, жезлом пронзенный, Репнин, правдивый
князь.
Источником баллады является рассказ о смерти Репнина в «Истории государства Российского» князя Курбского, а также в «Истории государства Российского» Карамзина: «Боярин, князь Михайло Репнин также был жертвою великодушной смелости. Видя во дворце непристойные игрища, где царь, упоенный крепким медом, плясал со своими любимцами в масках, сей вельможа заплакал от горести. Иоанн хотел надеть на него маску: Репнин вырвал ее, растоптал ногами и сказал: «Государю ли быть скоморохом? По крайней мере я, боярин и советник думы, не могу безумствовать».1
А. К. Толстой считал, что художник вправе поступиться исторической точностью, если это необходимо для воплощения его замысла. И в этой балладе мы видим некоторые расхождения с историческим источником. Так, у Карамзина читаем: «Царь выгнал его (Репнина) и через несколько дней велел умертвить, стоящего в святом храме, на молитве»1, а у Толстого Репнин был убит тут же, на пиру, «жезлом пронзенный». Но это небольшое искажение исторического факта ничуть не повлияло на идею стихотворения. Автор отошел здесь от истории по двум причинам: во-первых, из уважения к искусству и «нравственному чувству читателя»2, так как убийство в храме, во время молитвы, пожалуй, слишком жестокая подробность для поэтического произведения; а во-вторых, Толстой внес эти изменения по соображениям чисто художественного порядка, для усиления драматизма стихотворения. Конец стихотворения – раскаяние Иоанна – также плод творческой фантазии автора. Такая концентрация событий, приурочение фактов, отделенных значительными промежутками времени к одному моменту вообще характерна для творчества Толстого.
В жестокой эпохе Ивана Грозного внимание художника больше всего привлекает противостояние упрямых, честных и доблестных людей общей системе зла и насилия. Толстой понять и раскрыть в своих балладах и других произведениях психологию этих людей и, безусловно, отдает предпочтение не тем из них, кто, как Курбский, изменяет своему долгу, а потом помогает иноверцам разорять Россию, но натурам смелым и правдивым, которые обречены на гибель, ибо пытаются совместить высокие понятия о том, что достойно, с верностью системе, где осуществление подобных идеалов невозможно. Эти люди глубоко симпатичны автору, ему близок их душевный склад.
Еще одна баллада, ярко рисующая характер Московской эпохи и Ивана Грозного – «Старицкий воевода» (1858 г.).
Источником стихотворения является рассказ Карамзина о гибели конюшего и начальника казенного приказа. «Царь объявил его главою заговорщиков, поверив или вымыслив, что сей ветхий старец думает свергнуть царя с престола и властвовать над Россиею. Иоанн… в присутствии всего двора, как пишут, надел на Федорова царскую одежду и венец, посадил его на трон, дал ему державу в руку, снял с себя шапку, низко поклонился и сказал: «Здрав буди, великий царь земли русския! Се приял ты от меня честь, тобою желаемую! Но имея власть сделать тебя царем, могу и низвергнуть с престола!» Сказав, ударил его в сердце ножом»1:
Он в сердце нож ему вонзил рукою жадной.
И, лик свой наклоня над сверженным врагом,
Он наступил на труп узорным сапогом
И в очи мертвые глядел, и с дрожью зыбкой
Державные уста змеилися улыбкой.
Здесь личность казненного никак не прослеживается, не противопоставляется царю. Но зато характеристика самодержца дана достаточно ярко. Обладая от природы редкостным артистическим даром, отточив его благодаря многочисленным шутам и скоморохам, Иоанн:
…взор пред ним склонив, он пал среди палаты,
И, в землю кланяясь с покорностью трикраты,
Сказал: «Доволен будь в величии своем,
Се аз, твой раб, тебе на царстве бью челом!»
Но тут же –
…вспрянув тот же час со злобой беспощадной,
Он в сердце нож ему вонзил рукою жадной.
Благодаря изобразительному таланту Толстого из этих емких фраз мы многое узнаем о характере Иоанна, живо представляя его перекошенное от злобы, со сверкающими глазами лицо, видим его жадную до крови и мести натуру. «Змеящиеся улыбкой уста» означают дьявольское, потустороннее начало в царе. Его нисколько не поколебали человеческие страдания, страх перед смертью и перед Божьей карой, это человек, преступивший все человеческие законы, это не человек.
Для Толстого вообще характерна психологизация исторических деятелей и их поведения. В балладах она осуществляется часто не при помощи углубленного психологического анализа, а путем простого переключения в план общечеловеческих переживаний.
Хотя писателя восхищают сильные личности, способные противостоять произволу (Михайло Репнин, Дружина Морозов), в своем творчестве он обращается и к другому образу – образу смиренного русского человека, который спокойно смотрит на беззаконие, не пытаясь что-либо изменить (Василий Шибанов).
Алексей Константинович неоднократно возвращается и в письмах, и в художественных произведениях к идее о пресловутой покорности русских людей. С издевкой говорит он о смирении, «примеры которого мы явили в переизбытке и которое состоит в том, чтобы сложить все десять пальцев на животе и вздыхать, возводя глаза к небу: «Божья воля! Поделом нам, за грехи наши! Несть батогов аще не от Бога!»1.
По мнению писателя, необходимо другое смирение, заключающееся в признании своего несовершенства, дабы покончить с ним. Не отделяя себя от своего народа, он в самом себе порицал свойственные, как он считал, его соотечественникам, но не врожденные, а приобретенные в результате исторических катаклизмов лень и созерцательность:
Ой, удал, силен добрый молодец!
Еще много ли на боку полежано?
Силы-удали понакоплено?
Отговорок-то понахожено?
А и много ли богатырских дел,
На печи сидючи, понадумано?
Вахлаками других поругано?
Себе спину почесано?
(«Ой, честь ли то молодцу лен прясти?..»)
Изучая творчество Толстого, а также историю нашей многострадальной Родины, часто думаешь, что не могли все эти испытания междоусобием, муки, унижения и крушения пройти бесследно для русской души. Толстой, как нам думается, прав, утверждая, что самые пагубные качества русского народа появились не сразу, а долго «воспитывались» в процессе исторического развития России.
Остались глубокие раны в душе (которые кровоточат до сих пор), порочные привычки (особенно пьянство – у Толстого замечательно отражены корни и характер этого явления в балладе «Богатырь»: …И вот потонули в сивухе / Родные, святые мечты!.. // Стучат и расходятся чарки / Рекою бушует вино / Уносит деревни и села / И Русь затопляет оно //); а также злые обычаи, неотмщенные обиды, экономическая неразвитость, материальные разрушения, лень и пассивность – все это нанесло России такой духовный ущерб, что вряд ли удастся когда-нибудь восполнить его до конца. Алексей Константинович – «один из мудрейших русских поэтов… именно так поставил наш исторический диагноз в балладе «Чужое горе»»1, которое занимает особое место в творчестве Толстого, ярко характеризуя его отношение к эпохе Ивана Грозного и определяя ее роль в истории России.
В этой исторически мудрой балладе и притче сказано самое главное о понимании судьбы России. «Прошедшее горе» – не прошедшее, а живое, настоящее, и не чужое, а свое. О нем нельзя забывать, ибо народная душа носит его в себе, носит в виде ран, искушений и горьких соблазнов. Двойники, засевшие, по балладе, за седлом богатыря – на самом деле – в душе человеческой таятся, прячутся в «таинственном бессознательном народного инстинкта»2.
К горестям, перечисленным в балладе, добавилось еще не одно горе: горе разиновщины и пугачевщины («Не дай вам Бог увидеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный!»3), горе крепостного права, горе дворцовых переворотов, вольтерианства, нигилизма, безбожия, красного террора, всего и не перечислишь. «Россия нуждалась и нуждается в великом духовном очищении, освобождении от татарского ига и гнета Ивана Грозного. Она должна понять, что чужое горе есть ее собственное, осмыслить это духовно и выжечь его в своей душе»1.
Так в своей любимой поэтической форме баллады, близкой к народной песне, притче, былине, высказывал Алексей Константинович мысли, не уступающие по глубине ученым трактатам, но своей доходчивостью и злободневностью (несмотря на давний исторический план) способные завоевать огромную читательскую аудиторию, проникнуть в сознание большого круга людей. Философичность произведений Толстого дала основание В. С. Соловьеву отнести его поэзию наряду с поэзией Ф. И. Тютчева к «поэзии гармонической мысли»2. Но если Тютчев, как считал Соловьев, был преимущественно поэтом созерцательной мысли, то А. К. Толстой, по его мнению, был поэтом воинствующей мысли, поэтом-борцом. Соловьев находил у Толстого высшую степень патриотического сознания, того сознания, которое не удовлетворяется только внешней силой, могуществом государства, но желает для него наибольшего достоинства, наибольшего стремления к достижению нравственного совершенства и справедливости.
Эволюцию исторических взглядов и художественных форм изображения эпохи Ивана Грозного Толстым можно проследить в различных жанровых формах: вектор его творческого пути проходит от лирики к роману, а затем – к драматической трилогии.
В балладах и притчах художник исследует историческое прошлое России, пытаясь отыскать «корень всех зол» русского народа и осветить проблему взаимодействия и взаимовлияния власти и личности в тоталитарном государстве; в историческом романе «Князь Серебряный», в котором автор показал дух эпохи Иоанна Грозного и попытался ответить на вопрос о роли личности и общества в деспотическом государстве; и, наконец в драматической трилогии – «Смерть Иоанна Грозного», «Царь Федор Иоаннович», «Царь Борис» - венец творчества писателя, произведение, глубоко исследующее природу власти и психологию правителя Иоанна Грозного. Пьесы, составляющие трилогию, связаны общей идеей – ответом на вопрос: оправдывает ли высокая, благородная цель любые средства (включая убийство ребенка) или «от зла лишь зло родится»1?
И баллады, и роман, и трилогия по сути представляют собой, объединенный общими идеями и проблематикой цикл. Различные жанры входящих в него произведений позволили Толстому наиболее глубоко и всесторонне исследовать эпоху Ивана Грозного, выявляя ее дисгармонию по сравнению со свободным и гуманным временем Киевской Руси, в котором он видел нравственный идеал.
Глава 3. Трагическое осмысление эпохи Ивана Грозного в историческом романе «Князь Серебряный».
«В наше время под словом «роман» разумеем историческую эпоху, развитую в вымышленном повествовании».
А. С. Пушкин.
«Мы сейчас переживаем время увлечения историей»1, заметил в своей последней книге Юрий Михайлович Лотман. И, действительно, в последние годы переиздано огромное количество исторических романов. Это можно объяснить тем, что люди пытаются отыскать в прошлом ответы на животрепещущие вопросы современности, постигнуть закономерности исторического процесса.
Подобное явление наблюдалось в русской литературе первой половины XIX века, когда ее захлестнула несметная масса исторических романов. Исторический роман – весьма продуктивный жанр романтической литературы – пришел на смену поэме байроновского типа, господствовавшей в 1820-х годах (яркие представители – Пушкин, Баратынский, Козлов).
Толчком к созданию нового жанра в литературе послужило бурное развитие романтизма, которое обусловило повышенный интерес к национальной истории и культуре. Новым кумиром становится Вальтер Скотт, создавший классическую модель этого жанра. Следовать этой модели оказалось не трудно и «мода» на исторический роман распространилась по всей Европе, включая Россию.
Первым русским историческим романом стал роман М. Загоскина «Юрий Милославский или Русские в 1612 году», опубликованный в 1829 году. Этот роман особенно интересен для исследования, потому что революционно-демократическая критика (в частности, М. Е. Салтыков-Щедрин в своем литературном памфлете «Князь Серебряный») называла роман «Князь Серебряный» копией «Юрия Милославского…». Да, действительно, так как оба произведения относятся к романам вальтерскоттовского типа они, на первый взгляд, похожи, насколько могут быть похожи произведения одного жанра, построенные по определенной модели. Но в идейном плане, плане нравственного смысла и духовной наполненности эти романы отличаются принципиально. Единственное, что их объединяет (помимо элементов композиции) – это духовные устремления главного героя, его жизненная позиция, заложенная в него автором. Честный, порядочный человек не должен нарушать одинаковых для всех законов чести, справедливости, гуманности, морали, для него не приемлемы предательство, обман, убийство из-за угла.
Рассмотрим наиболее существенные различия романов М. Загоскина и А. К. Толстого, чтобы увидеть, насколько серьезнее и глубже исследовал эпоху Толстой, какой большой шаг вперед он сделал на пути развития жанра исторического романа в России:
|
М. Загоскин «Юрий Милославский или Русские в 1612 году» |
А. К. Толстой «Князь Серебряный» |
Исторические факты (цель их использования) |
|
|
Для Загоскина история – лишь богатая рама для произведения, полного захватывающих приключений, интриг, ярких героев. Характер исторических лиц не освещен автором. Лишь в начале романа есть описание исторических событий, происходящих в России в 1612 году: «Никогда Россия не была в столь бедственном положении, как в начале семнадцатого столетия: внешние враги, внутренние раздоры, смуты бояр, а более всего совершенное безначалие – все угрожало неизбежной погибелью земле русской. Верный сын отечества, боярин Михайло Борисович Шеин, несмотря на беспримерную свою неустрашимость, не смог спасти Смоленска. Этот, по тогдашнему времени, важный своими укреплениями город был во власти польского короля Сигизмунда, войска которого под командою гетмана Жолкевского, …утесняли несчастных жителей… древней столицы»1. |
Исторический материал для Толстого, наоборот, является объектом глубокого психологического исследования. Захватывающий, искусно построенный сюжет – лишь занавес, который открывает, если всмотреться поглубже, психологию исторических деятелей, а также общий дух эпохи Ивана грозного: «Эта благородная непоследовательность противоречила всем понятиям Иоанна о людях и приводила в замешательство его знание человеческого сердца. Откровенность Серебряного, его неподкупное прямодушие и неспособность преследовать личные выгоды были очевидны для самого Иоанна. Он понимал, что Серебряный его не обманет, …но вместе с тем он чувствовал, что орудие это, само по себе надежное, может неожиданно ускользнуть из рук его, и при одной мысли о такой возможности расположение его к Серебряному обращалось в ненависть»2. |
Патриотическая направленность произведений |
|
|
Излишний пафос, прославление сильной власти монарха. Особенно ярко это выражается в напыщенной, наполненной сусальным пафосом речи Минина, которая сложна, выспренна и очень отличается от речи простых граждан: «Но чтоб не бесплодно положить нам головы и смертию нашей искупить отечество, мы должны избрать достойного воеводу…»1 и так далее. |
Истинный патриотизм, который выражается в характере положительных героев романа (Серебряный, Морозов, Максим Скуратов), а также в замечаниях автора (лирических отступлениях), в которых видны неподдельные боль и горечь за судьбу России: «И грустно и больно сказывалась во мне любовь к родине, и ясно выступала из тумана наша горестная и славная старина, как будто взамен зрения, заграждаемого темнотою, открывалось во мне внутреннее око, которому столетия не составляли преграды. Таким предстал ты мне, Никита Романович, и ясно увидел я тебя, летящего на коне в погоню за Малютой, и перенесся я в твое страшное время, где не было ничего невозможного!»2 |
Идейная направленность произведений |
|
|
Попытка исследования вопроса о роли народа в истории страны, единение русских людей для устранения внешнего врага, а не искоренения внутренних, духовных пороков страны и отдельного человека: «В самом деле, все многолюдное собрание народа составляло в эту минуту одно благочестивое семейство; не слышно было громких восклицаний: проливая слезы радости и умиления, как в светлый день Христов, все с братской любовию обнимали друг друга…»1 |
Глубокое художественное исследование нравственного смысла эпохи Иоанна Грозного, причин затмения нравственных устоев общества; в своем романе автор попытался доказать, что уроки истории не проходят бесследно, нужно помнить их, чтобы не повторить страшных ошибок темного прошлого: «Да поможет Бог и нам изгладить из сердец наших последние следы того страшного времени, влияние которого, как наследственная болезнь еще долго потом переходило в жизнь нашу от поколения к поколению! Простим грешной тени царя Иоанна, ибо не он один несет ответственность за свое царствованье; не он один создал свой произвол, и пытки, и казни, и наушничество, вошедшее в обязанность и в обычай. Эти возмутительные явления были подготовлены предыдущими временами, и земля, упавшая так низко, что могла смотреть на них без негодования, сама создала и усовершенствовала Иоанна. …ничто на свете не пропадает, и каждое дело, и каждое слово, и каждая мысль вырастает, как древо; и многое доброе и злое, что как загадочное явление существует поныне в русской жизни, таит свои корни в глубоких и темных недрах минувшего»1. |
Таким образом, роман М. Загоскина, как первый русский исторический роман явился важной предпосылкой для романа А. К. Толстого. Алексей Константинович использовал некоторые элементы структуры романов вальтерскоттовского типа и сделал идейное содержание исторического романа более глубоким, философским и злободневным. Следовательно, заявления демократической критики о вторичности и устарелости романа не имеют достаточных оснований.
«Князя Серебряного» Толстой задумал и начал писать еще в 40-х годах XIX века, но работа над ним шла с большими перерывами. К началу декабря 1856 года роман был написан полностью, но не удовлетворил Толстого: «Я не дотрогивался до него, – сообщает он жене, – но я его не покинул и очень его люблю…Правда, что надо его переделать, и обделать неровности в стиле, и дать характер Серебряному, у которого никакого нет… Нельзя ли было бы сделать его очень наивным… то есть сделать человека очень благородного, не понимающего зла, но который не видит дальше своего носа и который видит только одну вещь за раз и никогда не видит отношения между двумя вещами. Если бы сделать это художественно, можно было бы заинтересовать читателя подобным характером»1.
И это удалось писателю. Роман получился занимательным, искусно построенным и глубоким по содержанию. Но, что самое главное, он, несмотря на все изъяны, шероховатости и исторические неточности, отражал дух эпохи Иоанна Грозного, раскрывая перед нами характер Иоанна и других исторических лиц, нравы и обычаи двора XVI века.
Но современники не оценили произведение по достоинству. Салтыков-Щедрин в своем памфлете «Князь Серебряный» пишет едкую рецензию на роман от имени престарелого учителя, пытаясь сказать тем самым, что роман Толстого в конце XIX века безнадежно устарел. Лишь Гончаров усмотрел в романе «нравственный подвиг» автора2.
Чтобы сделать роман наиболее достоверным исторически, автор работал с разными источниками: письмом Алексея Михайловича начальнику соколиной охоты, старинным «Судебником» Владимира Гусева (1497 г.), книгами «Сказания русского народа», «Песни русского народа», «Русские народные сказки», собранные И. П. Сахаровым, и, конечно же, основным источником была «История государства Российского» Н. М. Карамзина. Также на поэтику романа в большой степени повлияла «Песня про купца Калашникова…».
Из «Истории государства Российского» заимствованы многие детали, подробности сюжета. Так, рассказ Морозова Серебряному о том, что случилось в его отсутствие, об изменениях, происшедших с Иоанном Грозным, казнях, отъезде в Александровскую слободу, депутации бояр, умолявших его вернуться на престол, учреждении опричнины (глава 6 в романе), описание Александровой слободы (глава 7 романа), страницы о завоевании Сибири (глава 40), – основаны на соответствующих страницах Карамзина (том 9, главы: с I (1560-1564) по VII (годы с 1577 по 1582)). В седьмой главе «Александрова слобода» Толстой приводит цитату из Карамзина, называя Николая Михайловича «наш историк» (цитата касается описания жизни в Александровой слободе).
Также в романе можно заметить ряд дословных совпадений с «Историей государства Российского» или несколько видоизмененных выражений труда Карамзина. Толстой использует их с определенной целью – для придания большей достоверности описываемым событиям. Сравним, например: «Я-де от великой жалости сердца, не хотя ваших изменных дел терпеть, оставляю мои государства и еду-де, куда Бог укажет путь мне!»1 – у Толстого с «Не хотя терпеть ваших измен, мы от великой жалости сердца оставили государство и поехали, куда Бог укажет нам путь»2 – у Карамзина.
Некоторые факты, почерпнутые из «Истории…» Толстой перенес на других лиц или в другую обстановку. Это, например, обличение царя юродивым Васей в романе и рассказ Карамзина о встрече Грозного в 1570 году с псковским блаженным Николой (том 9).
К числу «архаисмов», допущенных в романе, помимо тех, что были оговорены Толстым в предисловии (о казни Вяземского и Басмановых), Следует отнести и некоторые несовпадения: согласно Карамзину, Вяземский и Алексей Басманов не дожили до публичной казни: первый умер в пытках, а второй по приказу Ивана Грозного был убит своим сыном Федором1. Помимо этого, сын царя Иван во время описываемых в романе событий был еще подростком, а Борис Годунов был слишком юн, чтобы играть такую значительную роль в судьбе страны, какую ему приписывает Толстой в романе. Кроме того, опала на бояр Колычевых, низложение, а затем убийство митрополита Филиппа относится не к 1565 году, а к более поздним годам, к тому же, стал он митрополитом только в 1566 году.
Толстой допускает подобные анахронизмы умышленно (это было отмечено и в отношении его баллад). Он помещает разрозненные во времени события в сравнительно небольшой временной промежуток, концентрируя события, для большей драматизации, усиления впечатления и достижения большей яркости восприятия читателем эпохи Ивана Грозного.
Наряду с историческими персонажами (Иван Грозный, Борис Годунов, Федор Басманов и другие) действуют персонажи вымышленные. Но и они наделены историческими фамилиями. У Карамзина есть упоминание о князе Петре Оболенском-Серебряном: «Славный воевода, от коего бежала многочисленная рать Селимова, – который двадцать лет не сходил с коня, побеждая и татар, и литву, и немцев…»2.
Также встречаем и упоминание в «Истории…» в томе 9, главе 4 о боярине Михайле Яковлевиче Морозове: «Сей муж прошел невредимо сквозь все бури московского двора; устоял в превратностях мятежного господства бояр…»1.
Как видим, эти характеристики Карамзина представляют главные качества героев романа князя Серебряного Никиты Романовича и Морозова Дружины Андреевича. Эти качества у Карамзина лишь намечены, Толстой дополнил их и развил, обогатив свое произведение яркими самобытными характерами.
Карамзин был для Толстого в первую очередь не политическим мыслителем и не академическим ученым, а историком-художником. Страницы его «Истории…» давали писателю не только фактический сухой материал; некоторые из них стоило чуть-чуть тронуть пером, и они начинали жить новой жизнью – как самостоятельные произведения (баллады «Князь Михайло Репнин», «Василий Шибанов») или как эпизоды больших произведений – романа «Князь Серебряный» и драматической трилогии. Особенно близки Толстому две черты авторского стиля Карамзина – дидактизм, морализация – с одной стороны – и психологизация исторических деятелей и их политики – с другой.
Исторические процессы и факты Толстой рассматривал с точки зрения моральных норм, которые казались ему одинаково применимыми и к далекому прошлому, и к сегодняшнему дню, и к будущему. В его произведениях, в частности, в романе, борются не столько социально-исторические силы, сколько моральные и аморальные личности.
Какое же осмысление получила эпоха Ивана Грозного в романе? Как автор истолковал и претворил в художественной форме основные проблемы этой эпохи?
Деспотизм в представлении писателя – не социально-историческая, а чисто нравственная категория. Царь Иван в представлении писателя – символ злого начала в русской истории, истребитель боярских родов, гонитель древних традиций, нарушитель патриархального мира и согласия, основоположник чуждого русскому народному духу бюрократического государства.
Толстой сам определил свою основную творческую задачу в романе как воссоздание «общего характера эпохи», «духа того века». На фоне этой «физиономии» эпохи, которая, по мнению писателя, формировалась не социальными, а нравственными факторами, он и стремится раскрыть то, что ему представлялось главной трагедией того страшного времени: не казни и жестокости, даже не надругательство над гуманностью, а пассивное молчание одних и подлое раболепство других, что и сделало возможным разгул деспотического произвола царя. Позднее Толстой отметит в «Проекте постановки на сцену трагедии «Смерть Иоанна Грозного»»: это была эпоха, «где злоупотребление властью, раболепство, отсутствие человеческого достоинства сделались нормальным состоянием общества»1.
Неполные 54 года жизни Ивана Грозного оставили очень резкую, рельефную печать на истории страны, на облике драматической и противоречивой эпохи, в которой он жил и с которой был неразрывно связан.
Середина XVI века – один из тех узловых моментов национальной судьбы, когда давно назревавшие конфликты прорываются наружу и вспенивают море социальных страстей. И обычно такие эпохи выдвигают на первый план крупных деятелей, которые становятся иногда компасом времени, иногда его жертвой, а иногда – тем и другим одновременно. В каждой такой личности сказываются, повторяются иногда в великой, а иногда в уродливой, зловещей форме, те коллизии эпохи, которые эту личность породили.
Автор откровенно тенденциозен в характеристике Иоанна. Он показывает его энергичным и искренним, впечатлительным и волевым, он говорит о его государственном уме и проницательности. Но все это для того, чтобы подчеркнуть, особо оттенить резкий, убийственный контраст с другими – и, по мнению Толстого, главными – чертами облика Грозного; с его непоколебимой верой в